Кости из стали, кровь из лавы

Январь, 1541 Джансу медленно стягивала с плеч платье. Проведя пальцами с тонкой розовой кожей по декольте, она тихо соблазнительно посмеялась и стянула ткань до живота. Оголилась её красивая грудь с маленькими ореолами сосков. Она опустила руку между ног и задрала подол платья. Они уединились в одном из пустых классов, Джансу расположилась на столе. Дуйгу коснулся рукой груди наложницы, а после притянул её к себе. Джансу всхлипнула от проникновения и удовлетворённо простонала. Дуйгу был из кхаси, подобные ему могли сохранить способность заниматься любовью, но дети им были недоступны. Это было быстро, грязно и потно. Когда всё закончилось, Джансу оделась. Если бы она сказала, что испытывала отвращение от подобной формы бакшиша, то солгала. Никого в гареме к подобному не принуждали. Такие связи держались в строжайших секретах, и попавшихся ждала незавидная участь. Но… обвинить какую-то рабыню в связи с евнухом невозможно. Одни не поверят, другие спустят с рук. — А теперь я желаю видеть Хюлью. Джансу сказала это почти с нежностью. Она подошла к мужчине со спины и обняла. Как и любой иной, он купился на ласку. Их отношения с натяжкой могли называться романтичными, но… Джансу его исключительно использовала в своих интересах: удовольствие и просьбы, которые Дуйгу выполнял с радостью. Он проводил её к темнице и заплатил стражнику за короткую беседу с заключённой. Джансу заглянула в камеру сквозь металлические прутья решётки. Хюлья лежала в подобии постели и чесала голову. Джансу сморщилась от вида грязной девушки. Она побоялась представить запах. — Хюлья, — позвала она подругу. — Джансу? — рабыня неверяще поднялась и подошла. — Это ты… О, Аллах, спасибо! Джансу, вытащи меня. Умоляю. — За что тебя бросили сюда? Хюлья скривилась, вздёрнула подбородок и, пожёвывая нижнюю губу, принялась рассматривать трещины на потолке. Послышался монотонный топающий звук — правая нога заключённой начала жить своей жизнью. — Нагрубила управляющей, — недовольно ответила наложница. — Причём за дело. Она пригрозила евнухам карой за помощь мне. Разве это справедливо? Она фактически лишила меня права на бакшиш. — Я помогу. Слово тут, слово там и поднимется волна. Джансу и не понимала, отчего решила помочь сопернице. Той, которую когда-то звали Христиной. Не общий родной край пробуждал в душе Джансу свет. В попытке держаться к врагу ближе, она невольно сблизилась с пылкой рабыней. Внутри стройной и страстной Хюльи горело неистовое пламя, способное уничтожить каждого — и старца, и дитя — на своём пути. Это завораживало Джансу. Они стали… подругами. Джансу остановилась снаружи ташлыка, взирая на убранство через застеклённое окно. Наложницы сновали туда-сюда, передавали друг другу безделушки, делились переживаниями и мечтами. Джансу придётся сильно постараться, чтобы зародить в сердцах рабынь чувство несправедливости. Они полюбили Атике-хатун за милосердие и заботу. Её благородство породило высокое обращение — «госпожа». — Хюльи всё нет, — заметила Разие-хатун, вставая рядом. Джансу вздрогнула от неожиданности. В последнее время они не так близко общались, как прежде. Для фаворитки шехзаде выделили комнату на втором этаже. Вокруг Разие крутилось много рабынь, которые надеялись заполучить внимание, благодарность и признание будущей госпожи. Любимая наложница шехзаде с удовольствием грелась в лучах всеобщей «любви». И Джансу становилась жаль, что Разие не понимала одной простой истины: утрата расположения Мехмеда породит утрату доброжелательности со стороны своры завистливых девиц. — Она в темнице, — ответила Джансу. — Бедняжка. Её наказали за правду, за требование справедливости. — Что ты такое говоришь? — Разие удивилась. — Госпожа Атике-хатун справедливая и добрая. — Хюлья вот что мне рассказала… Джансу воспользовалась наивностью приятельницы. Любая другая предпочла бы забыть услышанное, не желая влезать в сомнительную историю. Разие — другая. Её жажде справедливости мог позавидовать любой правоверный мусульманин. — Она не заслужила этого, — закончила рассказ такими словами Джансу. — Нужно поговорить с Атике-хатун. Хюлья заслужила наказание, но она уже сполна заплатила за грубость. Джансу отвела взгляд в сторону, прикрыла лицо волосами и усмехнулась. Разие и слова не сказала о том, что Хюлью лишили шанса оказаться в раю шехзаде. Джансу догадалась — это обстоятельство радовало фаворитку, без памяти влюбившуюся в наследника. Разие подхватила подол платья и стремительно пошла в сторону покоев управляющей. Джансу лишь оставалось пожелать удачи. Она надеялась на статус Разие, никто не имел права бросать её в соседнюю с Хюльёй камеру без ведома шехзаде. Мехмед мог вызвать Разие в любую минуту, даже ради короткой беседы наедине. Атике не сможет убрать эту миловидную испанку с дороги… Нарин рассказывала о различных видах лукума, когда пожаловала Разие. Калфа смущённо опустила взгляд в пол, но осталась сидеть, когда её руки коснулась тёплая ладонь управляющей. Нарин кинула на Разие короткий олений взгляд и принялась рассматривать узор на ковре. — Госпожа, — Разие опустилась на колени и покаянно склонила голову, — я прошу прощения за свою дерзость, но молчать не позволяет совесть. — Говори, — Атике расслабленно откинулась на спинку тахты и сложила руки на животе. — Вы наказали Хюлью-хатун за грубость и неуважение, это было правильно. Но наказание перешло границы и это уже несправедливо. Боюсь представить страдания Хюльи. Госпожа, я молю вас… сжальтесь. Разие подняла умоляющий взгляд и сложила ладони в форму лодочки перед грудью. Атике отвернулась и несколько мгновений раздумывала. В памяти воскресли наставления и священные строки. — «Не будет у несправедливых в тот день ни близкого друга, ни заступника». — Атике прошептала это себе под нос и уже громко ответила: — Ты права, Разие-хатун. Виновница ответила за свои слова и дела. Иди к Эдизу-аге и передай, что я позволила освободить Хюлью. — О, спасибо-спасибо-спасибо, милостивая госпожа. Я тогда… — Разие подскочила на ноги и указала пальцем на выход, — …побегу? — Беги. Атике сжала руки в кулаки, проследив глазами за выбежавшей наложницей. Разие не своим умом пришла к мысли о несправедливости столь длительного наказания Хюльи. Кто-то надоумил фаворитку прийти к управляющей и высказать недовольство. Кто-то сообразительный и ожидавший со стороны Атике страшный гнев. — Найди Муаззез-хатун и пригласи ко мне. — Атике опустила глаза вниз и обратилась к Нарин. — Буду на балконе. Атике встала и, подхватив со стола поднос полный сладостей, направилась к дверям, ведущим на террасу. — Я помогу… — Нет. Найди Муаззез, милая. Лукум приподнял настроение Атике. И к моменту прихода хазнедар, она сладко потягивалась на софе со спинкой и подставкой для ног. Она принесла небольшое тёплое одеяло и накрылась им сверху, наслаждаясь свежестью. — Атике-хатун, — Муаззез кивнула, вставая напротив. — Желали видеть? — Верно, — Атике растянула губы в улыбке, от которой хазнедар передёрнуло. — Разие-хатун очень понравилась нашему господину. И я решила спросить, какие у неё отношения с другими рабынями? — Разие неконфликтная и вежливая девушка. Она хорошо относится к другим, а они отвечают тем же ей. — Прекрасно-прекрасно… А подруги есть? Это важно, ведь без близких людей трудно жить. — Она близко общалась с Хюльёй и Джансу. Сейчас намного меньше, ведь раньше Разие никто не замечал. Тихая, скромная… она и слова вставить в беседу не могла без дозволения. А теперь каждая жаждет стать ей подругой. — Джансу, хм… — Что-то не так? — Нет-нет. Всё в порядке. Оставь меня, Муаззез-хатун. Женщина чуть склонила голову и медленно вышла. — Нарин, ты присядь рядом. Посидим ещё две минуты, насладимся видами и свежим ветерком. Ещё и восьми нет, а так стемнело. Нарин зябко поёжилась, но послушно заняла узкую тахту рядом. Она краем глаза следила за выражением лица управляющей. Та напряжённо думала, наблюдая за тёмно-синим небом. Это была Джансу. Именно она — словно священного барашка — принесла в жертву Разие, отправляя ту с претензиями к Атике. Разие оказалась либо искренней, либо умной. Своими действиями она не вызвала и толики гнева со стороны Атике. — «Моя милость объемлет всякую вещь», — Атике подняла руки ладонями вверх в молитвенном жесте. Нарин слушала, как её госпожа, раз за разом повторяла одну строку из Корана. Она не понимала, отчего Атике выбрала седьмую суру и сто пятьдесят шестой стих. Он был особенным для управляющей — ясно. Но почему сейчас? Нарин показалось, будто в контексте происходящего эти слова не имели смысла. Атике же напоминала самой себе — она милостивая. Джансу желала помочь близкой подруге, и в этом желании не было греха. Наложница поступила так, как умела. И пусть это была подлость… всё делалось во имя справедливости. Атике не должна наказывать Джансу. И она этого не сделает. Нет-нет-нет. Атике сделала глубокий вдох и выдохнула, провела руками по лицу. Поднявшись, она кивнула Нарин и вернулась в тёплые покои. Калфа радостно поскакала следом и тут же примостилась на ковёр у камина. Атике приказала девушке следить за порядком и никого не пускать в своё отсутствие, а сама после небольшой подготовки направилась к шехзаде. Управляющая страстно и страшно желала забыть о том гневе, который колыхался внутри. Она чётко осознавала: пламя в её душе могла разжечь даже самая крохотная искра. И если оно вспыхнет… никто кроме Гюльнуш-хатун его затушить уже не сможет. А огонь в её душе был осквернён давным-давно. Он был не стержнем, как у других, он был хаосом и разрушением. Мехмед — светлый юноша — по обычаю встретил её без вопросов и претензий. Он никогда не отказывал ей в аудиенции, и Атике пользовалась данной привилегией. Заняв софу у камина, она завела разговор о столице и новостях оттуда. Мехмед высказал горечь относительно неизвестной судьбы матери, а так же поблагодарил Аллаха за верных друзей рядом. Атике последние слова не обрадовали. — Ты ничего не знаешь, Мехмед, — девушка покачала головой. — Ты не задаёшь вопросов, принимая верность новых знакомых за данность. Любой рядом может быть безумцем или убийцей. Как ты вычислишь таких из круга обычных людей? И ужасно страшная твоя ошибка… это я. Ты хоть раз спрашивал себя кто я такая? Нет? Ну, так сделай это сейчас. — Я верю тебе, — ответил шехзаде, стоя посреди комнаты. — Сама ведь говорила, отчего не можешь быть предателем. Ты жива благодаря мне. — Мехмед, — Атике протянула имя шехзаде, вставая. Девушка зашла ему за спину, проведя при этом рукой по плечу. Мехмед кашлянул и стушевался, замерев. Атике встала позади и аккуратно достала кинжал из складок платья. Она носила его для самообороны. Прозвучал стук о ковёр — упал футляр для хранения оружия. Не успел Мехмед обернуться, как острие оказалось прижато к его горлу. — С чего ты взял, что та встреча была случайностью? Твой верный сокольничий мог подстроить нашу встречу. И зная твоё благородство, ни у кого не возникло бы сомнений в том, что ты возьмёшь меня в гарем. Моя история может быть наглой выдумкой, а я искусной актрисой. Мы знакомы всего ничего, а ты подпустил меня к себе так близко… Я бы убила тебя, если хотела. Атике убрала кинжал от парня, который после резко отскочил. Мехмед впервые за непродолжительное их знакомство выглядел настороженным и готовым защищаться. Атике не собиралась продолжать спектакль, а потому кинула кинжал на ковёр — подальше от себя — и подняла руки. Она желала напугать шехзаде, посеять очередные сомнения в душе. — Ты обезумела? — спросил парень, соблюдая между ними расстояние. — Нет, — Атике спокойно улыбнулась. — Безумие выглядит иначе. Однажды ты увидишь его, но я буду молиться и надеяться не стать наглядным примером. — Тогда что ты делаешь? — Учу тебя. Я — пусть и управляющая — по факту безродная девица, умудрившаяся протащить в покои шехзаде кучу оружия. Я бы провела ровную линию по твоей шее, прежде чем из этого рта вырвался малейший писк. — Атике вытянула руку и указала на нижнюю часть лица шехзаде. — Подожди… — Мехмед нахмурился. — Кучу оружия? Атике задорно рассмеялась и кивнула. Молча она принялась вытаскивать крохотные стилеты из рукавов и зоны декольте. В жёстком корсете можно было спрятать куда больше, чем мужчины привыкли думать. Её юбка пестрила потайными кармашками с кинжалами. В рукаве пряталась крохотная игла, смазанная ядом. Противоядие таилось в кольце на пальце. Мехмед поражённо раскрыл рот, не ожидая увидеть столько простых и отличных способов убить его. Он осторожно приблизился и коснулся руки девушки, которая пыталась вытащить из декольте кинжал, застрявший в скрытом отделении корсета. Атике замерла и подняла глаза на шехзаде. Хмыкнув, она развела руки в стороны, выставляя себя напоказ. Этот жест был прочитан им однозначно. Мехмед осторожно коснулся тёплой светлой кожи чуть выше груди и просунул пальцы под ткань. Одним резким рывком он вытащил стилет. Атике качнулась и схватила его за плечи, удерживаясь от падения. Дыхание её участилось, от неожиданности — Мехмед поступил несвойственно своему нраву — и близости. Атике засмотрелась на мужественные, местами тонкие и изящные черты лица шехзаде. В розовых снах она никогда не жила, потому не ждала от членов династии красоты. История отличалась от выдумок сценаристов. Но… Атике в ином месте, нежели реальность или чья-то фантазия. Мехмед взглянул на отполированный металл стилета и медленно поднёс оружие к горлу девушки. На миг в её глазах он увидел разочарование. Словно втайне именно этого она ожидала. Предательства… Стилет выпал из рук удивлённого своим порывом Мехмеда. Атике очнулась от иллюзий прошлого, умом понимая — шехзаде не причинил бы ей боли. Атике отвела взгляд, образно отстраняясь. Мехмед неловко кашлянул и отошёл назад. Удивлённо он обнаружил ореол из металла, образовавшийся вокруг девушки. Она стояла в центре, привычно невинная и светлая. Возник удивительный контраст. Мехмеду оказалось сложно осознать мысль — всё это пряталось в одежде Атике. На вид хрупкая девушка оказалась достаточно сильна, чтобы носить на себе столько металла. Шехзаде покачал головой. Хрупкая — не про тело и дух Атике. Сильная — верное определение. Вот только её тёплая улыбка легко вводила в заблуждение. — Женщины умеют пользоваться тем, чем одарила их природа. — Атике переступила через кинжалы и стилеты, покидая круг. — Даже раздев меня догола, ты не сможешь с уверенностью сказать, что у меня ничего не осталось при себе. — Почему не могу? — Мехмед искренне удивился. — Ты уже видел обнажённое женское тело. И вот подумай, куда ещё можно спрятать пузырёк яда. Мехмед надолго задумался. В голову ему не приходила ни одна жизнеспособная идея. Обнажённый телом способен спрятать только душу. Возможно, Атике имела в виду именно это? Ядовитые мысли и планы, способные убивать. Вскоре эта идея оказалась отброшена, ведь Атике медленно начала вести рукой по телу. Спустившись к тазу, ладонь замерла у паха. Мехмеду потребовалось почти пятнадцать секунд, чтобы прийти к неочевидной для него и смущающей догадке. — Впрочем, — продолжила говорить девушка, — мужчины так же способны использовать своё тело. Просто женщины могут использовать более безопасный метод. Влагалище создано брать и отдавать, в отличие от… другого места на нашем теле. Если что-то пойдёт не так… оно может и не отдать предмет без посторонней помощи. Атике звонко рассмеялась, а Мехмед покраснел. Ему беседа показалась крайне смущающей. Но… Атике говорила правильные вещи. Ему стоило опасаться людей, их улыбок, одежд и намерений. Каждый мог оказаться талантливым лжецом.

***

Алла только-только адаптировалась в поместье Гюльнуш, когда стала свидетельницей кражи. Одна из служанок стащила кольцо из шкатулки с драгоценностями. Девушку звали Гюльчичек, и она каждое утро помогала хозяйке в утреннем туалете. Служанка знала, какие украшения Гюльнуш надевала, а про какие забыла. Она взяла кольцо с блёклым розовым камнем, о котором никто бы и не вспомнил в случае удачи служанки. Вот только вернувшаяся в комнату приёмной матери Алла, застала Гюльчичек. Девочка страшно разозлилась и принялась отчитывать юную прислугу. От ужаса Гюльчичек замерла на месте, не смея вставить и словечка в монолог. Служанка упала на колени, когда от воспитанницы хозяйки прозвучали страшные слова: — Тебе следует отрубить руку! Гюльчичек вцепилась в подол платья Аллы и принялась слёзно умолять о милости. Алла всё пыталась отойти, отцепить служанку в отчаянии, но попытки оставались тщетными. Девочку так вывели из себя слёзы Гюльчичек, что она с размаху ударила служанку по щеке. Девушка приложила ладонь к покраснению и затихла. Слёзы застыли в её глазах. — Не будь жалкой! — громко сказала Алла, вырвавшись из цепкой хватки Гюльчичек. — Ты воровка. И не ищи оправданий. Я вижу, как вы с другими слугами тащите с кухни и со стола всё возможное: остатки, объедки… Всё тащите! Гюльнуш слишком добра к вам и платит больше, чем вы заслуживаете. И ты ещё смеешь воровать, дрянь такая! — Я не из жадности этим занимаюсь, госпожа. — Гюльчичек вытерла слёзы со щёк, но те продолжали течь. — Моя матушка очень больна и денег на лекарства и доктора не хватает. Я могу позволить себе продукты и одежду раз в несколько сезонов, но мне не хватает на врача. А время идёт на дни. Я прошу-у-у-у… не наказывайте меня. — Вечно вы находите оправдания, — Алла презрительно сморщилась. — Враньё, враньё, вранье! Ты получишь то, что заслужила. Алла позвала слуг и те, услышав обвинения, схватили Гюльчичек и поволокли прочь. Служанка рыдала навзрыд, умоляла. А в конце с ненавистью крикнула: — Однажды ты меня поймёшь! Когда будет умирать твоя мать, и никто не захочет помочь. Ты почувствуешь вкус пепла во рту и осознаешь — бремя отныне на твоих плечах. Алла те слова запомнила, но их она не боялась. Ведь единственное, чего она страстно желала — это увидеть смерть матери собственными глазами. Она бы станцевала на могиле Агнессы, но только после того, как перестала хохотать.

***

Атике вышла на балкон, когда к шехзаде пожаловал с докладом Ильяс-ага. Девушка наблюдала за тёмным серым пасмурным небом. Вечер ещё не отдал свои права ночи, потому Атике могла наблюдать за порывами ветра, качающими ветви деревьев. На несколько мгновений ей показалось, что у стихии имелся особый ритм. Словно ветер — не хаос, а порядок. Управляющая устало выдохнула, облокотившись предплечьями о мраморные перила. Она не обращала внимания на тихие голоса, просачивающиеся сквозь щёлку приоткрытой двери. Зимняя стужа охладила мысли Атике, навела на давно забытые воспоминания. Сколько она «изгоняла из себя дьявола»? Годами восстанавливала свою утерянную невинность с помощью Гюльнуш-хатун. И неизменно задавала себе один и тот же вопрос: «Возможно ли вернуть её?». Разбитая чашка никогда не станет прежней и мало кто захочет пить из такой. Даже склеенная она опасна для нежных губ, можно порезаться. Атике настолько глубоко задумалась, что еле обратила внимание на резко хлопнувшую о стену дверь. Та открылась от сильного порыва холодного ветра. Ильяс невольно взглянул на проход. В нём он увидел тёмную фигуру Атике, не повернувшей головы на звук. Она зябко поёжилась и продолжила думать о своём. Ильяс сглотнул и напряжённо посмотрел на замершего шехзаде. Ага вновь увидел этот взгляд. Тот, который мужчины не умели контролировать. Слова могли обмануть, но Ильяс умел распознавать чувства по глазам. Он сотни раз видел горящие ложной ненавистью глаза мужчин, смотрящие на женщин, которых не могли получить. Видел восторг юнцов. В глазах Мехмеда отражалось нечто иное — завороженность. Атике нравилась Мехмеду больше, чем тот готов был признать. Ильяс — в отличие от многих мужчин — не любил врать себе, когда дело касалось чувств. Он не видел смысла отрицать влечение и влюблённость, испытываемые к Атике. Никому рассказывать он об этом не собирался, а фантазии оставались фантазиями. Он мог перед сном представлять их совместную жизнь, ребёнка в её животе или иные глупости. Но надежд ага не питал, ведь Атике оставалась к нему неизменно холодна, не смотря на то, что общего у них было достаточно. Ильяс знал о судьбе Каталины. Именно он расправился с Борой. Он! А не Мехмед. Шальная мысль пришла в голову Ильяса: «Я мог бы забрать её, когда дело будет сделано. Увезти на окраину империи и сделать своей. Она научилась бы любить меня, а я бы всегда любил её». Очередные фантазии. Ильяс знал — так просто Атике он не получит. Она не позволит ему «вести в танце». Тёмная святая. Сокольничий не понимал, отчего он один видел это. В душе Атике таилось больше тьмы, чем можно было вообразить. Ильяс ушёл прежде, чем Атике вернулась в тёплые стены покоев шехзаде.

***

Джансу отличалась не только от остальных рабынь гарема, но и от остальных женщин города. Она ощущала себя исключительно уверенно, когда задирала подол платья. И не чувствовала ни грамма стыда, обнажаясь. Ощущение сильных рук на бёдрах и тёплого члена внутри доставляло ей неописуемое удовольствие. Ещё больше Джансу заводилась при мысли о запретной связи с полу-мужчиной. Дуйгу наивно полагал, что наложница занималась с ним сексом ради услуг. Реальность оказалась другой: Джансу занималась сексом ради удовольствия, а услуги выпрашивала лишь в качестве приятного дополнения. Потому ей ничего не стоило выполнить небольшую просьбу Хюльи, взять письмо и пойти к Дуйгу. По обыкновению Джансу отложила разговор о деле, предпочтя для начала получить своё. И лишь после заняться помощью подруге. Когда Дуйгу расслабился и был готов сделать всё, о чём бы попросила наложница, Джансу взяла прихваченное заранее письмо и протянула его мужчине. Евнух с сомнение посмотрел на свёрнутый пергамент и принял его. Развернув послание, Дуйгу глубоко вздохнул, расположился на кровати в собственной комнате удобнее и вчитался в ровные строки, наполненные уважением. Дуйгу напрягся, дойдя до сути письма — до донесения. — У нас могут быть неприятности, — Дуйгу потряс бумагой перед лицом лежащей рядом девушки. — Никто не вспомнит про гонца, когда правда вскроется и начнётся расследование, — Джансу перевернулась на бок и легла на грудь мужчины. — Не переживай, нам ничего не будет. — Ты слишком многое делаешь для Хюльи, — покачал головой Дуйгу. — Не решай её проблемы, иначе они скоро станут и твоими. — Просто отправь это в Топкапы. Дуйгу устало выдохнул, но кивнул. Из этого не могло выйти ничего путного, но когда Дуйгу одумался, оказалось поздно отступать назад. Евнуху пришлось смириться и отправить письмо в столицу без ведома управляющей и кызляра-аги. Джансу была из девушек, умеющих благодарить за «подарки». В ближайшие несколько дней евнух наслаждался обществом рабыни, занервничав лишь когда из Стамбула пришло письмо с печатью падишаха. Эдиз-ага лично передал послание шехзаде. Дуйгу удалось лишь краем глаза увидеть футляр, когда кызляр-ага исчез за толстыми тяжёлыми дверьми покоев наследника. Мехмед удивился, принимая письмо. Сорвав печать, он сел за рабочий стол и принялся внимательно читать. Мехмед сглотнул и уже через несколько минут приказал привести Атике-хатун. — Кто-то ввёл повелителя в заблуждение, — возмущение в шехзаде перевешивало страх. — Относительно чего? — уточнила Атике. — Он посчитал, якобы я привёл в гарем свободную мусульманку и сделал её одной из наложниц. Отец приказал немедленно явиться в столицу… Есть идеи кто мог оклеветать нас? — …Нет, — спокойно ответила Атике. Это была ложь. Атике сразу догадалась о личности наглого писца — Хюлья-хатун. Она искала мести, считая своё наказание незаслуженным унижением. Атике соврала из желания разобраться с проблемной рабыней самостоятельно. — Собирай вещи, — Мехмед убрал письмо в ящик стола и потёр шею. — Отправляемся завтра. — Устрой мне аудиенцию с султаном, — Атике вздёрнула подбородок, говоря уверенно. — Я всё решу. Нашему повелителю стоит выслушать и тебя, и меня. Иначе картина будет неполной. Узнав о ситуации от всех участников… процесса, падишах будет более лоялен, вынося решение. — Идёт, — выдохнул Мехмед. — Вы поговорите, но я прошу… будь аккуратнее. У отца тяжёлый период, он потерял жену. И ни одна женщина пустоты в его сердце заполнить не сможет, даже сестра или дочь. Атике напряжённо раздумывала, направляясь в собственные покои. Она моментально принялась придумывать речь и доказательства невиновности, которыми собиралась апеллировать. Невольно Атике свернула в неверный коридор и очнулась лишь близ прачечной. Уже было хотя развернуться, она услышала тихие знакомые голоса. Медленно управляющая приблизилась к двери и прислонилась к ней ухом. — Я клянусь… в вечной дружбе, — прозвучал голос Хюльи. — И я клянусь в вечной дружбе, — был ответ Джансу. Атике презрительно скривилась. Это были слишком сильные слова, клятва на всю жизнь. «Я позволю продлиться вечности год» — подумала Атике, усмехаясь. Она ушла так же незаметно, как и появилась. Атике удивила клятва, которая прозвучала в стенах гарема. Здесь она представляла особую ценность, если не нарушать её. В борьбе за сердце шехзаде две амбициозные девушки подругами стать не могли. Атике жаждала увидеть исключение, но сильнее она желала стать фактором, который помешает появиться исключению. Следующий день стал знаменательным, ведь Атике впервые покинула город. Девушка наслаждалась видами санджака, но продлилось это недолго. Однообразные виды и дорога утомили. Атике развлекала себя беседами со служанкой Нарин и шехзаде Мехмедом. Изредка перекидывалась парой фраз с Ильясом-агой. Столица оказалась прекраснее, чем Атике казалось. Девушка высунулась в окошко, когда они проезжали мимо мечети Святой Софии, здания, которое появилось раньше Османской империи. Остатки некогда великой Византии. А сам дворец правящей династии поразил своими размерами и величием. Атике скинула плащ и отдала его Нарин, идя по коридорам дворца. Её тёмно-красное платье с твёрдым корсетом, таким привычным для девушки, выбивалось из общих представлений об османской моде. Рядом шёл Мехмед, морально готовясь к встрече со скорбным отцом. Перед покоями повелителя их встретила молодая девушка со строгим выражением лица. Она презрительно окинула Атике взглядом и, кивнув Мехмеду, отошла в сторону. Парень коснулся плеча управляющей и, дождавшись кивка, приблизился к Михримах. Атике узнала её, будто уже видела однажды. Брат и сестра шептались несколько минут, а после перешли на повышенные тона. Мехмед громко объявил, что переговорит с сестрой позже. Приблизившись к страже, Мехмед поправил кафтан и отдал приказ сообщить о своём приезде. Не прошло и минуты, как его пропустили. Атике напряглась, оставаясь наедине с дочерью султана. Отведя взгляд, она принялась рассматривать стены и пол. Раздались уверенные шаги, а после их обладательница встала рядом с Атике. — Я молюсь, чтобы Мехмед сказал мне правду, — холодно произнесла Михримах. — Иначе тебе не поздоровится. Твоя девственность — щит Мехмеда. Если её нет, то… случится что-то плохое. И не важно, кому ты подарила себя, все будут считать, якобы этот человек мой брат. — Ни один мужчина этого тела не касался. — Ха, — Михримах усмехнулась и замолчала. Время текло смертельно медленно. В присутствии Михримах казалось, что оно и вовсе застыло. Атике поняла: что бы ни случилось далее, с Михримах ей никогда не поладить. Неприязнь обильно сочилась из дочери падишаха. А Атике была из тех, кто не забывал обид и плохого отношения. Никогда. Когда раздались стуки, и стража открыла двери, Атике выдохнула. Мехмед вышел со странным нечитаемым выражением лица, отчего девушка не смогла прочитать об успехе или неуспехе личной беседы между султаном и шехзаде. Мехмед кивнул на дверной проём, и Атике с тяжёлым сердцем зашла. Прежде чем стража закрыла двери, девушка услышала возмущённый и удивлённый голос Михримах. Падишах оказался старым. Атике даже удивилась. На лице мужчины пролегли глубокие морщины, и он казался слабым, обессиленным. Взгляд его был мрачен, но вместе с тем полон надежды. Атике прошла вперёд и низко поклонилась. Сулейман чуть расслабился на троне и махнул рукой, позволяя говорить. — Мой повелитель, — прежде всего уважительно обратилась к нему Атике, — я просила о личной встрече, чтобы рассказать обо всём из первых уст. Позвольте начать историю с начала. Вы услышите то, что уже рассказал Мехмед, но могут прозвучать новые детали. Позволите? — Рассказывай, — не голос, а далёкий и слабый раскат грома. — Вследствие смерти ближайшего родственника, я оказалась… бродяжкой. Скиталась по улицам Манисы и не знала, что делать и как выжить. Всевышний столкнул меня с шехзаде Мехмедом. Не стану врать, я воровала еду, а ваш сын не терпит беззакония. Он не смог наказать меня, но заплатил за еду, которую я стащила. Я получила от него больше, чем заслужила. Например, кров и место управляющей гаремом. Иной должности я и не могла занять, ведь являюсь свободной мусульманкой. И поверьте мне, я не имела злого умысла, соглашаясь на предложение шехзаде. Мне заранее были известны порядки и правила гарема. — Откуда? — прозвучал вопрос от султана. Атике удивилась ему. Она ожидала услышать обвинения в воровстве, пренебрежение. Но, что вероятно, повелитель не винил её в попытках выжить на улицах города. Он понимал, что иного выбора молодая безработная и не замужняя девушка и не имела. — Одна из подруг моей приёмной матери когда-то была наложницей в Топкапы. Одалиска, которая не снискала вашего внимания. От неё я узнала о многом. — Как она оказалась в Манисе? — султан выглядел заинтересованным. — Её туда перевёз муж. Они прожили рядом несколько лет, а после уехали в Кютахью. После я ни разу её не видела. — Ты её потеряла, верно? Свою мать. — Обеих моих матерей, — Атике посмеялась, но в этом слышалась боль. — Каждый раз был невыносимым, хотя обстоятельства разные. Многие говорили мне, что боль закаляет, но… она лишь делает дыру в душе. И эта дыра растёт. — …Верно, — Сулейман отвёл взгляд, печально смотря сквозь окно на террасу. — И что уняло эту боль? — Ничего, — ответила Атике, опуская глаза в пол. — Желание выжить притупило чувства, но оказавшись в гареме… всё вновь вернулось. И боль, и одиночество. Всем предрешено однажды потерять мать, со мной это случилось дважды. Я всю жизнь кого-то теряла… Сулейман посмотрел прямо на неё и похлопал по месту рядом. Атике несказанно удивилась, но приблизилась и осторожно села. — Расскажи. — Я… — Атике окунулась в воспоминания. — Всё началось с отца, он бросил меня ещё до рождения. А после я теряла одного «отца» за другим. Они не выдерживали мою родную мать, и я могу их понять. Жестокая, бессердечная женщина. Хотя был один… бегал за ней как потерянный щенок, но… он был хорошим мужчиной, а мать таких не любила. Она не умерла, если вы успели так подумать. — Тогда почему ты потеряла её? — Потому что она не любила меня. Не так, как должна настоящая мама. Совсем не так, — голос Атике сделался совсем печальным. — С ней я пережила то, чего никому не желаю. После ушёл человек, претендовавший на мою руку. Эта была детская невинная влюблённость, но я верила... что всё серьёзно. Следом за женихом ушла... моя сестра. Никого не осталось. — Уйти последним — наказание, — произнёс мужчина. — Да, — Атике вытерла слёзы. — Я получила новую семью, но потеряла её. И теперь я здесь, перед вами. Повелитель, не думайте плохо о своём сыне или мне. Есть кое-что сильнее любви. — И что это? — Уважение, благодарность. Меня спасли, и я не укушу протянутую руку. Не испорчу репутацию шехзаде, что бы ни случилось. Мои чувства не важны, когда дело касается таких вещей. — Ты можешь идти, дитя. Он положил свою ладонь сверху на её руку и улыбнулся. Атике встала и низко поклонившись, вышла. Снаружи её ждали взволнованные брат и сестра, продолжающие ругаться. Они разговаривали громким шёпотом, когда показалась Атике. Мехмед первым подлетел к девушке и взял её ладони в свои, спрашивая: — Как всё прошло? У тебя глаза красные. — Всё в порядке. Думаю, повелитель поверил нам. — Болтовни мало, — Михримах сморщилась и сложила руки на груди. — Мы немедленно идём в лазарет. Кто-то компетентный обязан сообщить повелителю, что между вами ничего не было. — Не перебарщивай, Михримах, — Мехмед выглядел угрожающе, произнося это. — Нет, я пойду, — ответила Атике. — Лишнее доказательство нам не помешает. Атике презрительно относилась к подобным осмотрам. И она не сомневалась — лекарша не смогла бы ничего толкового сказать, даже если бы Атике не была девственницей. Осмотр длился недолго и его результат удовлетворил Михримах. Мехмед ощутил странное облегчение, которое появилось в момент, когда он увидел Атике и Ильяса наедине в саду. Из лазарета Атике направилась в выделенную для себя и Нарин небольшую комнату на этаже фавориток. Там ей предстояло ждать вердикта падишаха.