Кости из стали, кровь из лавы

Февраль, 1542 — А мы думали, что ты умеешь только языком чесать и девушкам улыбаться. Исмаил наслаждался обедом из булгура и небольшого куска баранины, когда к нему подсело несколько янычар. Остальные, находившиеся в помещении, навострили уши и притихли. Юноша удивлённо приподнял брови, ожидая разъяснений. — Даже не стал хвастаться тем, что лично поучаствовал в разоблачении покойного Лала Мустафы-паши. Неужели повзрослел? — самый старший из них — Ахмед — чуть насмешливо, но по-доброму усмехнулся. — Я практически ничего не делал, только следил. На заседании себя по-настоящему профессионально проявил Онур-ага, а Атике-хатун… её вклад невозможно переоценить. — Подробности, — заинтересованно потребовал ближайший приятель Ахмеда, рыжеволосый и веснушчатый Айяс. — Что это за птица такая — Атике-хатун? И как высоко она летает? — Я видел её, — Ахмед задумчиво почесал короткую бороду. — Она пару раз сопровождала шехзаде Хазретлери в корпус. Её владению копьём позавидует любой мужчина. — Теперь я хочу узнать о ней сильнее, — Айяс хлопнул в ладоши. — Рассказывай, Исмаил. — Мы познакомились в день, когда она уложила на лопатки Ильяса-агу. В тот раз мне удалось устроить с ней спарринг и… она очень хороша, а так же яростна. Она управляет гаремом шехзаде, но по духу близка к нам. Ей случайно удалось узнать о злодеяниях Лала Мустафы-паши, и она не смогла остаться в стороне. Её подругу-рабыню продали в бордель, о чём она долгое время не знала, а потом… Лала Мустафа-паша был тем, кто убил близкого человека Атике-хатун. — Она ведь не рабыня. Верно я говорю? — Ахмед нахмурился от лёгкого недоумения. — Атике-хатун? — уточнил Исмаил. — Нет. Насколько мне известно, она дочь покойной предпринимательницы. Росла и воспитывалась в достатке. — И она водит дружбу с рабами, — Айяс уважительно покивал. — Это наверняка заслуга матери, — сурово сказал Ахмед, но при следующих словах его голос стал мягче: — Хотя это не столь важно. Делая вывод из твоих слов, Исмаил, Атике-хатун — лучшее, что мог получить гарем шехзаде Хазретлери. — Лучшее, — кивнул Исмаил. — Она из простых людей, но так же она воин. — Она одна из нас, — важно заявил Ахмед. — И почему не эта девушка стала матерью для наследника нашего шехзаде? — раздался голос из-за другого стола. Исмаил потерял дар речи. Ему нечего было ответить, и никто другой брать на себя эту ношу не собирался. Подобные неуважительные разговоры, кидающие камень в сторону Джансу-султан, могли скверно закончиться. — Знаешь что, Исмаил? — Ахмед перевёл тему. — Пригласи Атике-хатун в корпус. Для небольшого обмена боевым опытом. — Я попробую, — пробормотал юноша.

***

Атике спокойно вошла в комнату и переобулась после улицы на небольшом коврике. Бурназ, раскладывающая второй завтрак для неё, вздрогнула и уронила на пол столовые приборы. Атике обратила на это внимание, но не стала что-то говорить. Кинув тонкое пальто на ширму, она помыла руки в заранее приготовленной розовой воде. Вытерев руки, Атике села за стол и подвинула тарелку салата с булгуром и помидорами. Бурназ встала по струнке, дожидаясь окончания второго завтрака. Атике не торопилась, но нервозность служанки вызывала напряжение в теле и мыслях. Доев, она вытерла рот хлопковой салфеткой и, сложив руки на груди, вопросительно уставилась на Бурназ. — Рассказывай. Что-то случилось? Это связанно с сыном? — Да что вы? — Бурназ неловко отвела взгляд, убирая посуду со стола. — С ним всё хорошо. Из Трабзона приехала мать моего покойного супруга, она с ним сидит. — Он поправляется? — Да, почти в норме. И я вам очень благодарна. — Тогда в чём дело? — Атике безуспешно пыталась поймать взгляд служанки. — … — Бурназ несколько мгновений нерешительно кусала губы, а после кивнула и заговорила: — Лекарь обнаружил пропажу лекарств, и они с Гюльнуш-хатун устроили допрос слуг. Если к вечеру никто не сознается, то всех уволят. Я хотела признаться, но… меня выгонят с позором и я больше никогда не смогу найти работу в чьём-то доме. — А если выгонят всех, то вроде как виновного не нашли и будет шанс устроиться в другое место. Верно? — Да, — кивнула служанка. — Мне очень стыдно, но если я не смогу прокормить сына… Отвечай я только за свою жизнь, то немедленно бы призналась. — Не переживай. Я пойду и признаюсь, что лекарства украла сама. О тебе — разумеется — и слова не промолвлю. — О, спасибо, Атике-хатун. Я буду вечно молиться за ваше здоровье.

***

— Ты хочешь что-то обсудить… помимо казны гарема, — Атике рукой указала на расчётную книгу, над которой они с шехзаде уже тридцать минут сидели, ища способ сократить расходы ради проведения ремонта в будущем. — Говори, я вся внимание. — Всё-то ты видишь, — покачал головой он, чуть усмехаясь. — Это касается Лала Мустафы-паши. — О, — прозвучал удивлённый звук из уст Атике. — Что именно не даёт тебе покоя? — Твои тайны, — Мехмед взял расчётную книгу и захлопнул, кладя себе на колени, а следом посмотрел на девушку в упор. — Твоё недоверие. И дело не в том, что между нами есть какие-то недопонимания или распри, чего — естественно — нет. Ты считаешь меня нерешительным и наивным, в какой-то мере глупым. Подумала, что я не поверю твоим словам о грехах правой руки? Что позволю Мустафе-паше одурачить себя? Не отвечай. Ведь ты не рассказала мне ничего, потому что решила, что я неспособен отделить правду ото лжи. И не способен вынести строгий приговор. Атике поражённо приоткрыла рот. Ей нечего было ответить. Мехмед произнёс абсолютно верные слова — она не верила в силу его карающей по закону руки. И то, что он понимал это… привело девушку в ступор и лёгкий восторг. — Я не буду врать, — смотря на него широко распахнутыми глазами, ответила Атике. — Всё так. Но теперь… я немного сожалею, что утаила расследование. — У меня нет опыта брата Мустафы или хитрости Селима, но я не столь наивен, как ты думаешь. Ведь… я внял урокам, Атике. Нельзя доверять людям с подобострастными улыбками. — Ты меня впечатлил, — искренне сказала Атике. — Тогда вот тебе следующий урок: чтобы победить, ты должен «разговаривать на их языке». Но ответ обязан быть резче. — И чем тогда я буду лучше их? — Мехмед задал логичный и главный вопрос. — Как будущая воля Аллаха на бренной земле тебе надлежит быть суровым и жёстким. За грехи Бог карает адом, но разве это делает его подобным грешникам? — Нет! — шехзаде преувеличенно резко и громко вскрикнул. — О таком даже думать нельзя. — Вот именно, — подобно победителю Атике развела руками и улыбнулась. — Сиявуш-эфенди приговорил Лала Мустафу-пашу к казни. Это сделало кадия грешником? — Нет… — И снова я слышу это слово, — Атике поднялась с тахты и встала напротив наследника. — Какой мы можем сделать вывод? Нарушитель покоя в гареме, Манисе или государстве достоин наивысшей кары. И приведение приговора в исполнение не делает тебя им подобным. Атике увидела глубокую задумчивость на лице шехзаде. Она достигла желаемого результата, а потому не продолжила дискуссию. Вернувшись на тахту, она принялась собирать пишущие принадлежности. — Я хочу… — спустя несколько минут Мехмед вышел из раздумий и обратился к ней, — чтобы между нами не существовало тайн или недомолвок. Говори со мной, я всегда тебя выслушаю и никогда не проигнорирую твои слова. — Я… Раздался детский плач из смежной комнаты. Атике тут же вскочила и бросилась на звук. Удивлённый Мехмед заторможено встал и пошёл следом. Нарин взяла младенца на руки и застыла при виде наследника, а позже склонила голову. — Нарин, что с ней? — взволнованно спросила Атике. — Ничего такого. Госпоже нужно поменять пелёнки и всё. — Уф, тогда иди, — Атике отошла назад, освобождая проход, и Нарин тут же юркнула мимо и испарилась из покоев. — Гюльгюн? — Мехмед удивлённо посмотрел вслед убежавшей служанке, а после повернулся к управляющей. — Атике, почему она у тебя? — Я… не говорила, но Хюлья-хатун даже не берёт дочь на руки. Султанша проводила всё своё время с кормилицей и няней, прежде чем я её забрала. Гюльгюн много плакала, вот мне и стало жаль девочку. — Она хотя бы спрашивала о ней? — Мехмед тяжело сглотнул. — Нет, — помотав головой, ответила девушка. Брови Мехмеда сошлись, а рот напрягся. Не успела Атике толком считать его эмоции, как шехзаде отвернулся и несколько раз кашлянул. Он провёл ладонями по лицу и медленно вернулся к тахте, садясь. Девушка несколько мгновений стояла, наблюдая, а после решительно приблизилась и сказала: — Не переживай. Твоя дочь в надёжных и любящих руках — в моих. — Я… расстроен. Разве мать должна столь жестоко обращаться с ребёнком? Гюльгюн не прокажённая и не больная, раз в сутки её можно взять на руки. Правильно я говорю? — Всенепременно, — кивнула Атике, соглашаясь. — Некоторые женщины не рождены для материнства, и таким стоит от этой привилегии отказаться, посвятив свою жизнь иному делу. Вот только… низменные желания берут верх и толкают на неправильные поступки. — Если Хюлья не желала становиться матерью или заходить в мои покои, то стоило об этом сказать сразу, — с каждой секундой подавленность Мехмеда превращалась в недовольство. — Из-за её ошибки Гюльгюн придётся расти под присмотром одних нянек? Я не могу всегда находиться рядом, и с годами времени будет становиться только меньше. — Это проклятие шехзаде, — пожав плечами, просто сказала Атике. — Я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду, — Мехмед вопросительно посмотрел на девушку. — Среди сотни красавиц гарема только парочка хочет истинного материнства. Остальные жаждут статуса, власти и повышенного жалования. Желание рабынь родить тебе наследника — фальшивое, навязанное калфами и евнухами. — Как и любовь ко мне? — вопрос вылетел прежде, чем Мехмед успел его, как следует, обдумать. — А… — Атике удивлённо приподняла брови, не ожидая такого смелого предположения. — Не переживай об этом. Ты — единственный выбор девушек, в конечном итоге чувство любви испытает каждая из рабынь. — Потому что никто из них к мужчине, помимо меня, и близко не стоял, — горько ответил Мехмед, кивая. — И это любовь, которую я заслужил? Фальшивая и ограниченная закрытостью гарема. Атике промолчала. Рассуждения наследника престола поразили её и заставили потерять дар речи. Она не собиралась врать или опровергать ранее прозвучавшие слова. Оставалось лишь покорно согласиться. Раздался громкий троекратный стук в двери, заставив Атике резко повернуться в сторону звука. Кивнув служанкам, она позволила нежданному посетителю войти. Атике нисколько не расстроилась, что её время наедине с шехзаде оказалось прервано, ведь управляющую гаремом по мелочам не беспокоили. — Шехзаде, — поклонился вошедший Эдиз-ага, — прошу прощения, если помешал. — Говори, — Мехмед чуть расслабился. — Джованна Соранцо просит вашей аудиенции. Мне проводить её в приёмный зал, назначить другой день и время или отказать? — Соранцо… — Мехмед задумчиво прокатил имя рода по языку. — Несколько веков назад Венецией правил дож из этого знатного рода. Атике, позволь отлучиться. Атике натянула слабую улыбку, прикрывая на миг глаза. Её сердце забилось чаще, а в горле встал ком. Благородная дама из Венеции вызывала куда большие опасения, чем вместе взятые девушки гарема. Рабыни могли быть образованы подобно испанским инфантам, но общий кругозор той, что познала свободу был куда шире. Девушка одёрнула себя. На ревность даже у новоприбывшей рабыни было больше прав, чем у Атике. Но… — Венеция… — сладко и мечтательно протянула Атике. — О, как бы я хотела узнать об этом месте больше. Из первых уст. Мехмед задумчиво посмотрел в сторону и прежде чем ушёл, сказал: — У тебя будет шанс. Стоило дверям за наследником закрыться, как с лица управляющей пропало полное покоя выражение. Эдиз-ага слабо усмехнулся, заметив перемену. Он видел в этой юной, но умной не по годам девушке большие амбиции и не менее крупный потенциал. И он знал, чего она сейчас нестерпимо желала. — Атике-хатун, если позволите, то я добуду об этой синьоре Соранцо немного информации. Ведь крайне подозрительно, что какая-то венецианская купчиха возжелала иметь знакомство с наследником престола. В Стамбуле куда больше возможностей для заключения торговых сделок, но, тем не менее, эта женщина здесь… — Ты очень проницателен, — Атике с показной серьёзностью кивнула. — Разузнай об этой иноземке как можно больше.

***

— И ради чего? — Гюльнуш недоверчиво приподняла бровь, смотря на дочь. — Если тебе нездоровилось, могла прийти и сказать. Незачем было воровать лекарства. — Мне тогда не казалось это воровством и не кажется это им сейчас. Я взяла немного из семейных запасов, ведь прекрасно помнила, чем меня лечили в прошлый раз. Зачем было напрасно тебя тревожить, матушка? — Всё, что касается тебя — очень важно, — женщина сложила руки на груди, она никогда не забывала о смерти Атике Малхун. — И… я тебе не верю, дорогая. Но потому как ты сделала это из добрых побуждений — в чём я не сомневаюсь — я не буду больше пугать слуг увольнением. Просто скажи… больной был младше пятнадцати? — Младше десяти. — Я понимаю, — Гюльнуш тепло улыбнулась и ушла.

***

Хюлья отчаянно искала встреч с шехзаде, но стоило ей приблизиться к его покоям, прося аудиенции, как у наследника появлялись сотня и одно дело, не терпящие отлагательств. К концу недели девушка чётко осознала — её общества Мехмед избегал намеренно. Не найдя иного выхода, Хюлья направилась в комнату её личного позора и неудачи. Тяжело сглотнув, она вошла. Кормилица сопела, находясь в кровати у широкой пустой стены. Девушка оглянулась, но не смогла найти кроватки, в которой должна была лежать её дочь. Тряхнув кормилицу за плечо, она отпрянула, когда та резко вскочила. — Госпожа, — женщина откинула одеяло и, встав, поклонилась. — Чем обязана…? — Где моя дочь? — хмуро поинтересовалась Хюлья. — Так… — кормилица взмахнула руками, словно кадын знала, почему маленькой султанши не было в комнате. — Атике-хатун забрала её. — По какому праву? — Хюлья подобно скале угрожающе нависла над женщиной. — Честное слово, — кормилица приложила руку к груди, — я ничего не знаю. Разве смела бы я перечить управляющей? Да и наследник с тех пор перестал просить приносить ему в покои маленькую госпожу. Полагаю, ему обо всём известно. Хюлья застыла, не находя подходящих слов. Прошипев себе под нос, девушка вышла в коридор. Она задумчиво смотрела в стену, в то время как две личные служанки неловко переглядывались. Хюлья страдальчески выдохнула, ей предстоял тяжёлый разговор. Продумывая будущие слова, кадын медленно направилась в покои управляющей. — Я хочу забрать дочь, — не подводя разговор к нужной теме, с порога заявила Хюлья. — Получается, ты только сейчас о ней вспомнила. — Атике удивлённо приподняла брови. — Мне казалось, что тебе было известно о том, где она всё это время находилась. — Я хочу её забрать, — Хюлья не стала комментировать слова управляющей, а только повторно выразила своё требование, хмурясь. — Для чего? — с лица Атике «стекло» добродушное выражение, и она взглянула на фаворитку наследника со всей строгостью. — Используешь ребёнка, пытаясь провести с шехзаде Хазретлери немного времени вместе? Атике эта ситуация была знакома. Настолько знакома, что из глубин желудка поднималась тошнота. Её родная мать пробовала использовать детей, пытаясь остановить уходящего от неё мужчину. — Она моя дочь. И я имею право забрать её без объяснения причин, — Хюлья оскалилась. — Он знает, — холодно усмехнувшись, ответила Атике. — Твой отказ возиться с ребёнком, который не принёс желанного титула, известен наследнику. Уходи, Хюлья. — Я родила её! — Хюлья в гневе ударила себя по груди. — Гюльгюн вышла из моего чрева. И по всем традициям гарема, именно я должна воспитывать её. А своего ребёнка, у тебя в этом месте никогда не будет. Атике ощутила себя так, словно её ударили по лицу. — Как управляющая, я имею право забрать дитя, если считаю необходимым, — она сложила руки на груди, презрительно смотря на ту, которая вспомнила о дочери только из-за необходимости и личной выгоды. — Так просто ты её не получишь, — Хюлья ткнула пальцем в неё и, подобрав полы платья, вылетела прочь. «Как она вообще посмела явиться? Наказание ещё не кончилось. Её наглость выбила меня из колеи» — Атике недовольно подумала об этом. Хюлья не собиралась сдаваться, и гордость никогда не позволила бы признать подобное поражение. У покоев шехзаде её — как полагается — остановили стражники. Они запели так знакомую девушке песню о занятости наследника. Хюлья сделала глубокий вдох, успокаивая нарастающий гнев. Состроив смиренный вид, она развернулась и, дождавшись, пока стражники расслабятся, бросилась на двери и, распахнув их, ворвалась внутрь. — Простите, господин! — мужчины ворвались следом и схватили её под локти. — Мехмед! — Хюлья кричала не то яростно, не то отчаянно. — Поговори со мной открыто, хватит прятаться. — Оставьте нас, — наследник вышел из-за стола и махнул рукой, стражники кивнули и вышли. — Я не прятался, Хюлья. — А что делал? — голос её звучал донельзя обиженным. — Я не хотел тебя видеть, — спокойно ответил он, но во взгляде читалась лёгкая неприязнь. — … — Хюлья какое-то время молчала, а после принялась отыгрывать придуманную на коленке собственную версию событий. — Атике-хатун уже рассказала, отчего ты можешь злиться. Кто придумал глупость, будто я не люблю свою дочь не знаю, но… это неправда. — И как же ты тогда всё объяснишь? — Мехмед чуть повысил голос, смотря на неё исподлобья и будучи уверенным, что никакого вразумительного ответа фаворитка не даст. — Сначала я испытала страшный стыд и страшную вину перед тобой. Все девять месяцев беременности каждый говорил про мальчика, которого я обязана была родить. В какой-то момент я и сама перестала видеть иную вероятность исхода. Но когда эти чувства ушли… мне стало стыдно в два раза сильнее. Но уже перед дочерью. Я боялась увидеть её полный осуждения и боли взгляд. Глупо, знаю. Она ведь ещё младенец и ничего не понимает. Я ощущала такой груз вины… За то, что держала на руках лишь раз, за то, что не кормила самостоятельно и за то, что на время забыла, думая лишь о тебе. Со временем я смогла перебороть стыд, но… Гюльгюн забрали. И сделала это та, которой матерью не приходилось быть. Она даже не имела дела с девочками-рабынями десяти лет, которых воспитывают в стамбульском гареме. — Стыд — это правильно, — уверенно кивнул Мехмед. — И ты удивила меня, Хюлья, ведь не каждый в таком готов признаться. Ты увидишь дочь скоро и сможешь вернуть её себе… Хюлья легко произнесла это признание, ведь оно было ложью. — О, спасибо. Я так благодарна. — …когда закончится твоё наказание. — Что? — девушка неверяще распахнула глаза. — Конец марта… — До этого ты можешь навещать её. — Это несправедливо, — Хюлья отвела взгляд, недовольно кривя губы. — Как раз наоборот. Атике оказалась недовольна этим решением, потому как медленно начинала считать Гюльгюн своей. Её успокаивал лишь один факт — неистовая и злобная натура Хюльи. Стоило ей дать призрачный повод, и та бросалась в атаку, словно дикая львица. Атике либо найдёт повод не отдавать кадын дочь, либо создаст его. — Из корпуса янычар пришло, — Нарин-хатун протянула управляющей запечатанное письмо. Атике многое готова была отдать, ради обвинительного приговора в сторону Ильяса-аги. Но в послании о нём не говорилось ни слова. Более того, содержание письма немало удивило девушку. Ради чего её ждали в корпусе янычар? Действительно ради дружественного обмена опытом или за этим стояло нечто большее? Находясь в гареме, Атике перестала верить в чистые намерения людей… В доме матушки Гюльнуш всё было иначе. Она легко могла от руки написать короткий отказ, но не желала и более того — видела это действие недальновидным. Поддержка янычар — сила, с которой высшие чины империи считались. Будучи молодым шехзаде, Селим Грозный захватил трон не в одиночку. Если ей — будучи женщиной — нужно отстоять честь шехзаде в спарринге с одним из янычар… — Исмаил принёс? — спросила Атике, махнув письмом перед носом служанки. — Верно, — кивнула Нарин-хатун. — Он ещё не ушёл. — Тем проще, — Атике отложила пергамент в сторону, — не придётся лишний раз тратить чернила и бумагу. Передай, что я посещу корпус завтра за два часа до полудня. Сегодня у меня ужин с благородной дамой из Венеции. — Ах, — Нарин лучезарно улыбнулась, и легко сжав руки в кулачки, поднесла их к груди. — Шехзаде Хазретлери пригласил вас? Эта такая честь… — Хочу познакомиться с этой… ищущей выгоды молодой женщиной. — Разве не может она выказывать почтение шехзаде, не имея при этом скрытых мотивов? — Нарин задумчиво отвела взгляд в угол. — Не ищи чести в венецианах, дорогая. Их взращивает блуд и вино. — Я… поняла, — калфа низко поклонилась и стала медленно уходить. — Тогда позвольте передать послание Исмаилу-аге? — Иди, — Атике махнула рукой. В дверях девушка столкнулась с евнухом. Эдиз-ага отошёл в сторону, пропуская служанку. Нарин-хатун смущённо пробормотала несколько благодарных слов и упорхнула подобно птице. Кызляр-ага склонил голову и протянул свиток управляющей. — Это всё, что удалось узнать о Джованне Соранцо. — Изложи кратко содержание документа, — Атике выдвинула незаметный ящик в низком столике и убрала свиток. Эдиз-ага понимающе кивнул. Никто никогда не решит проверить обеденный стол на наличие тайника, который даже не пытались скрыть. Вероятно, ящик и не служил для сокрытия важных записей и писем, являясь удобным хранилищем. — Джованна Соранцо — бастард. И пусть в Венеции — в отличие от Англии — терпимо относятся к незаконнорождённым детям, это не приравнивает плоды подобных союзов к тем, кто появился в законном браке. Соранцо — старый и знатный род, а отец девушки, Витторе Соранцо, водит близкие знакомства с теми, кто восседает на верхушке католической церкви. Полагаю, единокровные братья и сёстры, а так же супруга Витторе не в восторге от самого факта существования Джованны. Иначе не вижу причины, по которой она приплыла в Османскую империю. Если судить по финансовому положению этой женщины, то отец её любит. Учитывая её возраст, если она не первое его дитя, то второе. — О её матери что-нибудь известно? — Нет. Джованна росла вместе с остальными детьми Витторе Соранцо и получила достойное образование. Так же она не имеет каких-либо проблем с импортом и экспортом товара, она ни разу не задерживала выплату налогов и… торговля идёт хорошо. — Не верю, что она навязала себя Мехмеду, не имея мотива. — Для некоторых людей, — Эдиз-ага расслабленно пожал плечами, — возможность близко познакомиться с шехзаде — мотив. Или она планирует просить налоговых послаблений. Атике кивнула, задумчиво прикусывая внутреннюю сторону щеки. Она бы солгала, если сказала, что ощущала полное спокойствие. Образ высокой и длинноволосой красавицы давил на девушку, заставляя чаще дышать. Она подготовила кораллово-красное платье с длинными свободными рукавами и открытыми плечами, сшитое из плотной и дорогой ткани. По лифу и краям юбки «летали» вышитые тёмно-жёлтой нитью птицы. Её волосы легли ровной гладью по спине, а шею украсило фамильное колье. То, которое она когда-то заложила, а позже смогла выкупить. От неё пахло розами, и этот аромат навязчиво забился в нос Эдиза-аги, который проводил девушку к покоям шехзаде. Джованна оказалась практически такой, какой её представляла управляющая. Длинные обильно-вьющиеся чёрные волосы сразу привлекали внимание, её алые губы изгибались в уважительной, но хитрой улыбке. А глубокие голубые глаза будто смотрели в самую душу. Синьора Соранцо — зрелая женщина, а не наивная девица, коими полнился гарем. И — что паршиво — невероятно привлекательная. — Атике, позволь представить тебе венецианскую купчиху из знатного рода Соранцо. — Джованна, — взявшись за края платья, женщина произвела европейский поклон. Атике невинно посмеялась, ей представился отличный шанс задеть женщину за живое. Но — право слово! — ради чего? Джованна вежливо обратилась к ней и не проявила ни единого признака неприязни или агрессии. Неужели, её преступление — её красота? «Моя милость объемлет всякую вещь» — промелькнула мимолётная мысль у управляющей и исчезла. — О, Соранцо… Вы от крови старого и уважаемого рода, пусть и не являетесь полноправной частью семьи. — И в этом нет её вины, — слова Мехмеда удивили девушку, ведь они означали одно — Соранцо смело поделилась с наследником истиной своего происхождения. — Ребёнок никогда не виноват, — Атике бросила эти слова излишне сурово. — Рада встретить женщину, чьи взгляды отличны от взглядов большинства венецианских синьор, — голос Джованны был соблазнителен, и заморский акцент только увеличивал эффект. — Ни один ребёнок и ни одна женщина не должны отвечать за поступки и проступки мужчины. На миг Атике растерялась. Находясь в шестнадцатом веке, она не ожидала встретить женщину, которая мыслила вне рамок. Управляющая привыкла жить в обществе, где слово мужчины всегда весило вдвое больше её слова. В обществе, где одни женщины предпочитали срывать злость и негодование на других женщинах, при том, что вина полностью лежала на их благоверных. В обществе, которое считало её нечистой, грязной, грешной и обязанной подчиняться лишь из-за факта принадлежности к прекрасному и «слабому» полу. — Кхм, — Атике искусственно кашлянула, ища ответ. — Это правда. Джованна лукаво улыбнулась и как бы невзначай бросила взгляд на заполненный яствами стол. Помимо классических османских блюд, Атике приметила несколько ей незнакомых. Запечённый с картофелем и в томатном соусе краб привлекал внимание девушки. Мехмед пригласил их за стол, и все заняли положенные им места. Атике предпочла еле заметно придвинуть свою подушку к шехзаде. Джованна либо ничего не заметила, либо не стала показывать обратного. Они приступили к трапезе. — Вам нравится в Манисе? — Атике вытерла рот шёлковой салфеткой и вопросительно посмотрела на купчиху. — Отчего нет? — Джованна отложила столовые приборы в сторону и абсолютно невоспитанно облизнула губы. — Здесь тепло, зачастую солнце не сходит с небосвода, и морепродукты стоят по доступной цене. Это… немного напоминает Венецию. Да и я с детства мечтала побывать в дальних краях. Жизнь купчихи куда насыщенней и свободнее, чем у жён высоких чинов. Я лично распоряжаюсь деньгами, которые заработала и никто не сможет это право у меня забрать. — Вы никогда не мечтали о детях? — Атике с интересом поддалась вперёд. — Мечтала, — пожав плечами и взмахнув рукой, спокойно ответила синьора Соранцо. — Но в мире мало мужчин, которые не желали бы забрать свободу у супруги. Милое bambino, независимость — это то, чем ты обязана сильнее всего дорожить и чем ни в коем случае не должна жертвовать, ради возможности завести ребёнка. — Я не дитя, — Атике невольно фыркнула. — И разве не находилось достойно мужчины, которого вы бы смогли полюбить? — Я встречала мужчин, которых смогла бы полюбить, — кивнула Джованна, — но они не были достойными. И встречала тех, кто был достоин стать отцом для моих детей, но ни одного из них я бы никогда не полюбила. — Любовь так важна? — любопытство Атике насчёт взглядов купчихи возрастало. — А счастье важно? — задала та встречный вопрос. — Если кого-то не волнует собственный покой, эмоциональное благополучие и привязанности к другим людям, то нет. Любовь не важна. Но я ещё не встречала человека, которого не заботил ни один из перечисленных мною пунктов. Мехмед вслушивался в разговор двух дам, предпочитая молчать и не встревать. В первую очередь, он желал узнать больше о мыслях и взглядах Атике. Она редко высказывалась на тему любви, брака и материнства. По правде говоря, все случаи наследник мог пересчитать по пальцам одной руки. — Что насчёт тебя, fiore? — уголки губ Джованны приподнялись, а голова наклонилась вперёд. — Любовь важна? — Сложный вопрос, — Атике вмиг посерьёзнела. — Многое зависит от обстоятельств. Если ситуация абсолютно прозрачная и нет никаких помех, то да — любовь на первом месте. Но иногда… в игру вступает долг или клятва. — Хм, — Джованна задумчиво постучала пальцами по столу. — Знаешь, что я тебе на это отвечу? Никогда не давай клятву, если не жаждешь её сдерживать. А долг… ты должна матери, которая вытолкнула тебя из чрева. И отцу, который не бросил и подарил достойное воспитание. Послушай меня хорошенько, порой любовь стоит того, чтобы в ней сгореть. — Вот только ты сама к такому исходу не торопишься, — управляющая вздёрнула брови и с вызовом посмотрела на женщину. — Я сказала, что встречала мужчин, которых могла бы полюбить. Сколько бы дней не проходило, любовь так ни разу и не вспыхнула в глубинах моего сердца. Атике задумчиво хмыкнула, отводя взгляд. Джованна меж тем взяла с широкого подноса кусочек ореховой пахлавы и съела за один укус. Её голубые глаза игриво моргали, создавая над ней ореол фальшивой юности. — Атике, позволь спросить… Откуда ты? — Местная, — та быстро бросила ответ, оставаясь витать в мыслях. — Ты бледна как испанская или венецианская аристократка, и от местных женщин ничего не переняла. Даже их мировоззрение. Атике подняла спокойный взгляд на женщину. Спустя пару мгновений в глазах юной девушки синьора Соранцо увидела не то вызов, не то насмешку всезнающего человека. — Я выросла здесь. И ближе Манисы нет для меня места. — Но где же ты родилась? — Далеко. Дальше от этих мест, чем ты думаешь. — Это тайна? — Мехмед улыбнулся, но чуть нервно. — Расскажи ей немного о своей родине. Мехмед вдруг понял, что ничего не знал о родине девушки. Это его задело. Ему ведь всегда казалось, что они невероятно близки, а на деле… Он столького о ней не знал. — У меня не было времени… — Атике вся напряглась, недовольно и сурово взглянул на наследника, — …наслаждаться культурными изысками или бывать в разных местах. Если желаешь, чтобы я рассказала, Мехмед, то… так тому и быть. — Не стоит, — Джованна дала заднюю. — Если тебе неприятно говорить, то не надо. — Я родилась в нищете, — холодно продолжила Атике, смотря на шехзаде в упор. — В одном из крупнейших городов Княжества Московского. — Русское государство, — Джованна удивлённо проговорила два слова. — Этого я не ожидала. — Атике, — Мехмед сглотнул ком в горле и положил ладонь сверху на руку девушки, выглядя при этом виноватым. — Прошлое сделало тебя сильнее, — Джованна поддерживающе улыбнулась, но Атике этот жест проигнорировала. — А рабство открыло новые дороги. — Я не рабыня, — Атике оскалилась, волком взглянув на женщину. — Нет? — искренне удивилась купчиха. — В Османской империи рабыни рожают наследников и становятся султаншами. Отчего ты не из их числа? — Ты в заблуждении, — Атике взяла себя в руки и ответила практически ровным тоном. — Я попала в гарем свободной и сразу на пост управляющей. А росла в любящей семье и получила прекрасное образование. — Какая необычная история, — Джованна посмеялась и восторженно хлопнула в ладоши. — Наверняка это первый случай в истории, да ещё и я стала ему свидетелем. Атике недовольно провела языком по зубам и исподлобья взглянула на женщину. — Давайте поговорим о вас, — управляющая настойчиво смотрела на синьору Соранцо. — Вы столько узнали обо мне, пришло время рассказать и о себе. — Я — бастард великого и благородного дома Соранцо! — Джованна торжественно возвела руки к потолку и совершенно свободно рассмеялась. — Джованни Соранцо был венецианским дожем, а я своим существованием позорю не только род, но и самого Джованни. Так говорила моя мачеха. Атике и Мехмед смущённо потупили взгляды. Женщина же не казалась пристыженной или обиженной. Она с гордостью поведала о себе немного. — Её слова тебя не волновали? — задала вопрос Атике, терпеливо ожидая ответа. — М-м-м-м, — Джованна задумчиво закусила губу. — Будучи ребёнком, меня трогало каждое обидное слово в свой адрес. Со временем я научилась пользоваться своим статусом как щитом. И к тому же… я знала страшную тайну отца. Атике не решилась спросить, но этого и не потребовалось. — Дело в том, — Джованна с особым удовольствием смаковала слова, — что достопочтенный Витторе Соранцо любил и любит какую-то оборванку и грех служанки сильнее прочих своих отпрысков. Я покинула Венецию не из-за отца, а потому как общество той противной старухи и её детей мне претило. Когда отец отдаст Богу душу, я навещу мачеху и преподнесу дар. «Смерть» — это была первая мысль, пришедшая в голову Атике. Смерть, смерть, смерть…