Кости из стали, кровь из лавы

Февраль, 1542 Атике немного волновалась, направляясь в корпус янычар. Она не слышала, чтобы прежде воины столь открыто и смело присылали приглашение кому-то из гарема. Но и она не была одной из рабынь империи и шехзаде в частности. Атике являлась самой независимой единицей когда-либо попадавшей в османский гарем. В определённом смысле, она обладала большей свободой, чем сама Хасеки Хюррем-султан, ведь не имела ни брата, ни мужа, которые могли бы распоряжаться её судьбой. А своими действиями и отношением, шехзаде Мехмед по незнанию признал её самостоятельность перед другими. Атике обладала преимуществом, которого не было у большинства женщин планеты — она имела право выбрать мужа самостоятельно. Поправив высокий воротник алого кафтана, Атике сквозь деревянную решётку небольшого окошка наблюдала за улочкой. Карета чуть подпрыгнула на камне, из-за чего Атике недовольно постучала костяшками пальцев по стенке. Кучер замедлился. Её встретил Исмаил, черноволосый парень с самой обыкновенной в мире красотой. Это было странно, но его лицо не обладало никакими ярко-выраженными чертами, а зелёные глаза имели приглушённый и мутный оттенок. И всё-таки он был красив. — Атике-хатун, рад лично встречать вас, — Исмаил уважительно склонил голову, чем удивил девушку — в прошлые их встречи он вёл себя раскрепощённо и менее формально. — Я получила приглашение, и было бы невежливо его проигнорировать. К тому же… я никогда не откажусь от поединка, — Атике улыбнулась. Поединки… Они демонстрировали слабости человека: горделивый султан Сулейман, который искренне верил в каждую победу над беями и пашами; Мехмед, жалеющий управляющую каждый раз и оттого терпящий сокрушительное поражение; недооценивающие женщин мужчины… Ей нравились поединки, благодаря им она знала — у Ильяса слабая скорость атак. — Позволь рассказать всё сразу, — Исмаил остановился перед высокими дверьми, за которыми скрывалась тренировочная закрытая комната. — Янычары в курсе про твой вклад в разоблачение Мустафы-паши. Я не уверен, что именно задумал Ахмед, но… встреча эта неспроста. — Ты сам догадался? — спросила она. — Нет, — честно ответил парень. — Онур-ага подсказал. Он явно знает, чего добивается Ахмед. Но сказал лишь… — Что сказал? Не молчи, — Атике нервно потребовала ответа. — Онур-ага сказал: «Ей одной решать — участвовать ли в затее Ахмеда». Атике задумчиво отвела взгляд в сторону. Если Онур-ага не стал вмешиваться, то никакая опасность ей не грозила. Сделав глубокий вдох и поправив заплетённые в тугую косу волосы, она кивнула и позволила Исмаилу распахнуть двери. Вмиг на девушку обратилось множество пар глаз, тренировочный зал оказался до отказа заполнен янычарами. К ней тут же приблизился высокий мужчина, имеющий короткие волосы и бороду. Он чуть склонился и протянул конечность для рукопожатия. Атике замерла лишь на мгновение, а после протянула свою руку в ответ и ощутила сухую и грубую поверхность ладони янычара. — Полагаю, вы… — Атике не закончила предложение. — Ахмед-ага, — кивнул он. — Приятно видеть вас тут. — Вы меня знаете, но я представлюсь: Атике-хатун. — Я премного благодарен, что вы не отклонили предложение и решились посетить корпус. Понимаю, управляющая гаремом не может оставлять его надолго… — Нет-нет, — Атике махнула рукой и добродушно улыбнулась. — Я могу. Во дворце есть люди, которым можно доверить дела. Ахмед-ага, скажу сразу, у меня нет особого боевого опыта. В отличие от настоящих воинов, я не бывала на войне или на крупномасштабных сражениях. — Но кто-то научил вас сражаться, — Ахмед медленно подвёл её к стойке с оружием. — Бывший янычар, но я не знаю, по какой причине он покинул корпус. — Покинул? — Ахмед удивлённо вскинул брови. — Звучит как шутка. — Я не знаю его истории. — Хм, — Ахмед взял затупленный ятаган и задумчиво повертел его в руках, а после передал девушке. — Уверен, тот человек обучил тебя всему, что знал сам. Атике приняла оружие, краем глаза наблюдая за янычарами. Они делали вид, словно заняты беседами или тренировками, но Атике чётко ощущала на себе пытливые любопытные взгляды. — Фарид-эфенди научил меня не просто сражаться… Он научил меня побеждать. — Грязному бою? — уточнил спокойно мужчина. — Да. Он говорил, что женщине это необходимо. Большинство мужчин — физически — всегда будет сильнее меня. И если я хочу уйти живой от того, кто наставил на меня клинок, то должна быть быстрее, хитрее, умнее и… — Он прав, — согласно ответил Ахмед, чем немного удивил девушку. — Без меча у тебя не так много шансов против сильного мужчины. Ахмед взял второй меч. Они вошли в отмеченный белой полосой круг и вдруг все голоса стихли. Атике услышала возглас, означающий начало поединка. Она собралась и постаралась забыть о множестве пар глаз, которые принялись наблюдать за ней. Ахмед — подобно Ильясу — двигался медленно. Его взмахи ятаганом оказались размашисты и сильны, но их оказалась не так сложно избегать. Атике нырнула под удар и провела лезвием по ноге мужчины, оказавшись у того за спиной. Ахмед на мгновение замер и покрепче перехватив оружие, резко развернулся. Кончик его лезвия почти достал до шеи девушки, но та успела вовремя прогнуться в спине. Она выставила свой клинок вперёд, чтобы мужчина не смог быстро к ней приблизиться. Ахмеду хватило ловкости, чтобы увернуться и, схватив её за запястье, потянуть на себя. Когда его лезвие коснулось её живота, Ахмед отпустил руку девушки и отошёл на безопасное расстояние. Атике прикоснулась к животу, словно там действительно была рана. Она могла проиграть. Проиграть? Никогда! Девушка подобралась и, взмахнув в воздухе клинком, начала свирепо наступать на мужчину. Ахмед не понял, что тех десяти секунд хватило на составление небольшого плана. Он решил, словно она потеряла над собой контроль. Он легко отбивал её удары и уже решил, что скоро возьмёт инициативу в свои руки. Как лезвие Атике неожиданно коснулось его пальцев, чуть ослабив хватку на рукояти. Ахмед поднял меч чуть выше и выставил его поперёк, ожидая сильного удара. Но вместо этого Атике присела и, крутанувшись вокруг себя, поставила подножку мужчине и повалила на пол. Не медля, она запрыгнула на него и, придавив коленом руку с оружием, приложила лезвие ятагана к шее. Глаза Ахмеда широко распахнулись, и он неверяще смотрел на оскалившуюся девушку. Он прошептал лишь одно слово, после чего Атике вскочила на ноги и отошла в сторону. Послышался свист и хлопки. Айяс подскочил к другу и со смехом помог встать на ноги. — Я недооценил тебя, — сглотнув, сказал Ахмед. — М, — Атике опустила глаза и тепло улыбнулась, чем выбила мужчину из колеи, ведь минуту назад она казалась ему воплощением свирепости. — Так делали все мои соперники. Жалели, недооценивали, пренебрегали… И никому из них не удалось меня победить. — Вы не расстроены таким отношением? — Айяс заинтересовано смотрел на неё. — А разве лев будет расстроен тем, что косуля забрела к нему в угодья, приняв того за большой ком шерсти? Он порадуется ужину. — Это верный подход, — Ахмед посмеялся. — Благородная госпожа, отойдём в сторону? — Я не госпожа, — Атике добродушно усмехнулась и кивнула. — Отойдём. Они встали в отдалении у пустой стены. Исмаил держался поодаль, а вот Айяс последовал за другом. Атике приготовилась выслушать вопрос, по которому её действительно пригласили в корпус. Ахмед несколько мгновений мялся, собираясь с духом. — Полагаю, — начал он, — вы имеете что-то против проституции. — Как и любая здравомыслящая женщина, — кивнула Атике. — Ах, если бы не было спроса, то и проблема бы исчезла. — Боюсь, спрос никогда не исчезнет. — Я в этом не сомневаюсь. Будут идти тысячелетия, но люди не изменятся. Все вокруг так пекутся о чести матерей, жён, сестёр и дочерей, а потом идут смотреть на танцы голых девушек. Сплошное лицемерие. — Мы согласны, — кивнул Айяс. — Потому и обратились к вам. — Как обеспокоенные граждане, — произнёс негромко Ахмед, — мы решили озаботиться проблемой продажи тел. — И вам требуется помощь? — Да, — кивнул Ахмед. — Помимо шехзаде, только вы вызываете у нас доверие. Если получим одобрение наследника, то займёмся этой проблемой. Но это дело он должен поручить вам. Не одному из пашей или беев, а вам. — Вы им не доверяете? — Мы опасаемся результатов их деятельности, — Ахмед нахмурился. — Покойный Лала Мустафа-паша устроил бы показательную облаву на один из домов греха, а после забыл. И я уж точно не желаю становиться частью тех зверств, которые мог бы распространять кто-то вроде бывшего Великого визиря Лютфи-паши. Как женщина, вы сможете искоренить проституцию аккуратно и без лишней крови. — Я обдумаю этот вопрос, — Атике всерьёз задумалась на тем, как решить данную проблему. — Поговорим с шехзаде лишь после того, как составим план. Я займусь этим, не переживайте. Дело сложное. Мало посадить владельцев борделей, ведь бедные девушки от этого в воздухе не растворятся, и их жизнь не станет лучше. В таких местах работают сироты, им некуда будет потом идти. — Есть места, где женщины смогут найти убежище. — Я хочу… чтобы у этих девушек был шанс на приличную жизнь. Не ту, где они будут работать за еду и умирать от нагрузок. Я… Дайте мне что-нибудь придумать. — Конечно, — кивнул Ахмед. — Такая кампания может длиться годами и пара месяцев на составление плана действий не сильно скажется на общем результате. — Я благодарна, — она улыбнулась. — Немногие мужчины озабоченны этой проблемой. И немногие готовы проявить к этим бедным девушкам милосердие. Чуть поодаль стоял Ильяс-ага. Управляющая гаремом его не заметила, так была увлечена беседой. Если бы сокольничий мог, то приблизился бы и подслушал разговор, но Айяс стоял к нему лицом и периодически кидал нечитаемые взгляды. Ильяс не понимал… что Атике здесь делала. Он не застал момент спарринга между ней и Ахмедом, оттого недоумевал. Ей следовала гулять по влажной от растаявшего снега земле и вдыхать свежий воздух. И сопровождать её обязалась бы тихая и покорная Нарин-хатун. Ильясу хватало одной тени Мехмеда, чтобы испытывать жгучую ревность. А тут… Когда закончился сомнительный — по мнению Ильяса — разговор, Атике продолжила тренироваться в компании Ахмеда и Айяса. Она бросила несколько коротких взглядов на парня, но в остальном Ильяс оставался обделён её вниманием. Приблизилось время обеда, и Атике приняла приглашение отобедать с янычарами. В большой обеденный зал она вошла со всеми, кто находился в зале для тренировок. Удивлёнными взглядами её встретили те, кто находились в других местах и залах. По мнению Ильяса, Атике выглядела более чем прекрасно и величественно. Ильясу удалось занять место за одним с ней столом. — Это не то, чем вы привыкли питаться, но… — начал было Ахмед. — Прошу, — Атике вскинула руку. — После смерти приёмной матери я какое-то время скиталась по улицам Манисы и ела то, на что любая другая благородная дама и не взглянет. Ела то, после чего мучилась с жуткими болями в животе. Как-то раз я думала, что умру, но… пронесло. — Это было тяжёлое испытание, — хмуро произнёс Онур-ага, сидевший за другим столом. — Оно закалило тебя или сломало? — Я похожа на сломленного человека? — Атике хитро глянула на мужчину. — К тому же на улице я была не одна, меня нашла одна бездомная девушка и помогла собраться после смерти приёмной матери. — Каталина? — уточнил Онур-ага. — Да. — Кто такая Каталина? — спросил Айяс. — … — Атике опустила глаза в стол. — Девушка, благодаря которой мне удалось вычислить Лала Мустафу-пашу. И за убийство которой тот заплатил. Наступило тягостное молчание. Внезапно Ахмед встал из-за стола со стаканом воды в руке. Атике не подняла глаз, она вдруг погрузилась в неприятные мысли. Перед ней возникло улыбающееся лицо Каталины и светящиеся от радости глаза. Она так верила, что будет счастлива в браке… — Если бы только каждый человек подле шехзаде был таким же! — громко заговорил Ахмед. — Простой, знающий о тяготах обычных людей, не готовый терпеть несправедливость в сторону тех, кто не способен защитить себя. И если бы каждый не испытывал страха, перед чинушами… государство стало бы лучше. Атике очнулась от согласных возгласов. Удивлённо она смотрела на Ахмеда, а на неё саму смотрели все остальные. Онур-ага подозрительно щурил глаза, Исмаил радостно улыбался, а Ильяс просто любовался её лицом. Корпус янычар она покидала со спокойной душой. Стоило ей сесть в карету и расслабиться на сидении, как дверь распахнулась и внутрь залез Ильяс, присаживаясь напротив. — И мне пора возвращаться во дворец, — он усмехнулся недовольно скривившемуся лицу девушку. — Подумать только как иногда женщины мастерски управляют мужскими умами. — Я не манипулировала ими, — спокойно ответила она, переводя взгляд на окошко и стуча костяшками пальцев по стенке. — Вот как, — Ильяс чуть дёрнулся от резко тронувшейся кареты. — Тогда их восхищение тобой заслуженно. Как думаешь, сильно ли тебя будут ненавидеть султанши? Те, которые выполнили свой долг перед династией, но не снискали такого уважения среди янычар. — Я не знаю… Ильяс недовольно цокнул на отстранённость девушки. Никогда прежде она с таким равнодушием ему не отвечала. Он заслуживал немного эмоций с её стороны… — Одна султанша точно ненавидит тебя. Та, у которой ты отобрала доверие отца и брата. Жаль, ты никогда не сможешь наказать её по-настоящему. Никто не позволит и волоску упасть с головы Михримах-султан. — Кому ты хотел отправить письмо, когда мы были в столице? — она взглянула на него угрожающе, отчего парень отпрянул. — У тебя нет никого. Ни семьи, ни друзей за пределами Манисы. Или я ошибаюсь? Возможно, ты имеешь союзников в Амасье. Ильяс застыл, рот его приоткрылся, но с глазами он совладал. В горле резко всё пересохло, и на мгновение Ильяс испытал ужас. В глазах Атике что-то было. Угроза, знание или обещание… Он не мог разобрать. Что сокольничий знал наверняка — она каким-то чудом попала в цель. И было ли это чудо? Могло ли случиться так, что Атике узнала… Она следила за ним настолько пристально? Как и когда он прокололся, указав на Амасью? — Что-то не так? — она приподняла брови и насмешливо усмехнулась. — Ты напуган? Знаешь… я убью любого, кто посмеет навредить Мехмеду. Я залью империю кровью, если кто-то захочет забрать его. Растопчу каждого на пути, никого не пожалею. — Хватит ли сил? — Ильяс наклонился чуть вперёд. — Мою руку направляют. И знаешь о чём мне поведали небеса? — Я внимательно слушаю, — он наклонился опасно близко. — Тебя хочет убить женщина. Ильяс напрягся всем телом. Одна часть его желала выскочить из кареты на ходу, а другая тянулась к Атике. — Ты? — Я ещё не женщина, — Атике наклонилась к нему навстречу, она его напугает так, что тот имя «Мустафа» перестанет произносить. — Та уже немолода, у неё взрослый сын. Она обладает властью, но не благосклонностью повелителя мира. И она медленно роет тебе могилу. Она сказала: «Как только его миссия будет исполнена, я похороню его в лесах Амасьи». Атике с удовольствием наблюдала, как ужас и страх в глазах Ильяса росли. Пусть отныне он считает её ведьмой или пророком, но произнесённые слова уберегут Ильяса от лишних действий. Его разум будет занят Махидевран и её планами на него, а не покушением на Мехмеда. — Я совершенно точно… не понимаю о ком ты говоришь. — Ложь, — выдохнула Атике ему в губы и, отстранившись, откинулась на спинку сидения. До конца пути они больше не разговаривали, только переглядывались. Ильяс спасался от пота, катившегося по спине, а Атике думала о Гюльгюн. Когда карета остановилась, Атике чуть оттолкнула парня и первой выскочила наружу. Не ожидая прощальных слов, она сразу же ушла. В покоях её ждали служанки. Атике первым делом подошла к колыбели с маленькой султаншей. Гюльгюн лежала с открытыми глазами, а увидев знакомое лицо, беззубо улыбнулась. Атике присела рядом на корточки и погладила кончиками пальцев покрытую лёгким пушком голову ребёнка. — Я была такой же тихой, — рядом встала Нарин-хатун, мягко улыбаясь. — По крайней мере, так говорила моя матушка. — Она совсем не капризничает? — тихо спросила Атике. — Даже не сразу плакать начинает, если пачкает пелёнку. Долго может лежать в одиночестве… — Она чувствует, что мама не придёт, — Атике нахмурилась. — У этой девочки никогда не будет тёплых и доверительных отношений с родной матерью. Хюлья вспоминает о дочери, только когда желает увидеть шехзаде. Знаешь, Нарин… — Я слушаю, — ответила калфа, присаживаясь рядом. — Ребёнок, не получивший безусловной любви матери многое потерял. Слишком многое. Агнесса — моя родная мать — никогда не любила меня так, как должна. И какое-то время я была уверена, что любовь нужно заслужить, выстрадать и побороться за неё с другими членами семьи. Какой же бред. — Атике болезненно скривила лицо. — Любовь, за которую пришлось сражаться… грош ей цена. Ведь однажды придёт кто-то другой и заберёт её. Я видела, как одни дети говорили: «Это она. Она меня ударила!». И их матери верили им, защищали своё чадо перед другими до последнего. А моя была уверена — если я подралась, то начала первой. На минуту Атике замолчала, а после продолжила: — А потом… я ощутила настоящую материнскую любовь. От совершенно другой женщины. От той, которая не мучилась, выталкивая меня из чрева. От той, которая не кормила грудью. От той, которая не видела первых шагов и не слышала первых слов. Я плакала от того, насколько это было приятно. Когда выслушивали твою версию событий, не спеша обвинять. Когда понимали и прощали. — Госпожа, мне так жаль… — прошептала Нарин. — Что-то хорошее и родная мать мне подарила… — Это прекрасно! — поспешно ответила Нарин. — Например, — с твёрдым выражением лица продолжила Атике, — недоверие. Нет в мире человека, который мелко или крупно не попытается обмануть тебя. Мелкий обман простителен, но если спустить его с рук или не узнать, то можно стать тем, кого позже обманут чуть крупнее. И в конце окажется, что тебя сотню раз продали и предали. — Но если никому не доверять, то… Как жить спокойно? — Нарин непонимающе посмотрела на управляющую. — Проверять, — пожала плечами Атике. — Так можно получить покой. На какое-то время. — Госпожа моя, — грустно нахмурив брови, произнесла Нарин, — в гареме обман на каждом шагу. — Я знаю. Сначала эти люди совершают намаз, бьются головой об пол, молясь… и после нарушают клятвы. Как было с Джансу и Хюльёй. Они поклялись в вечной дружбе, но… я позволила ей продлиться год. Нарин смиренно кивнула, ведь знала об аферах управляющей. — И Дуйгу я не верю. Он пообещал служить мне, но хвостиком продолжил бегать за Джансу. Уж не влюбился ли этот дурак? Иногда с евнухами такое случается. Знаешь, не будь он кастратом, то стал бы завидным женихом. Хотя, наверняка он знает, как доставить удовольствие женщине при его состоянии. Щёки Нарин заалели, и та опустила взгляд. На это Атике лишь посмеялась и встала. Подойдя к шкафу, она раскрыла дверцы и отодвинула в сторону старую шкатулку. И тут же замерла. Внутри раздался странный и подозрительный звон. Атике быстро вытащила шкатулку и открыла. — Нет-нет-нет! Сев на тахту и поставив шкатулку на столик, Атике осторожно взяла стеклянное сердце, часть которого откололась и провалилась внутрь. Панически девушка рассматривала подарок, но стоило ей поднести его чуть ближе к лицу, как маленькие трещины превратились в большие, и сердце — буквально — распалось в руках. Несколько осколков упало на пол. — Атике-хатун! — Нарин подскочила и забрала остатки из рук, чуть порезав палец. — Кто-то убирался в шкафу? Открывал его? — Атике часто задышала. — Нет, — покачала головой Нарин. — Никто из служанок не посмел бы. Они знают, что здесь ещё и документы. Без присмотра не стали бы убираться. — А-а-а! — Атике закричала и со злости скинула шкатулку со стола. Кольца, колье и несколько подвесок рассыпались по ковру. Нарин испуганно смотрела на управляющую. — Это знак, — Атике сложила руки в замок и приложила ко рту, смотря в пустоту. — Стоило догадаться, что подобное случится. Дрянное воспитание ничем из нутра не выжечь. — О чём вы? — О том, что влияние Гюльнуш-хатун имело место лишь при её жизни. А стоило ей уйти, как всё начало возвращаться на круги своя. Я даже не знаю, действительно ли тревожусь за свою душу. Как будто… я всё это время боялась её незримого осуждения. И чем хорош праведник, который живёт по заветам из страха перед карой? А есть ли кара? Я видела смерть, но ада за ней не последовало. — Я совсем не понимаю, — Нарин даже испугалась речей девушки. Атике резко поднялась, заставив Нарин отпрянуть. Уверенно и твёрдо сказала: — Люди заслуживают милосердия. Но тем, кто встал у меня на пути его не видать… — Атике сделала небольшую паузу, словно о чём-то вспоминала. — Я возьму его. Я хочу этого. — Вы о чём? — Но ещё не время, — она успокоилась и слабо улыбнулась.

***

Март, 1542 — О, не капризничай, — Хюлья качала хнычущую дочь и шла по коридорам в направлении покоев шехзаде. — Не заставляй меня лишний раз переживать о предстоящем. Кадын остановилась перед дверьми и только открыла рот, как услышала голос стражника. Он произнёс ужасную вещь, от которой девушка захотела положить дочь на пол и пробить себе дорогу вперёд. — Шехзаде Хазретлери в компании Джансу-султан. — Сообщите обо мне. Я ведь пришла с нашей дочерью. Разве может быть рабыня важнее госпожи? Стражники неуверенно переглянулись, и один из них постучал по резной деревянной поверхности. Хюлья мучительно стояла несколько минут и уже собиралась в поражении покорно уйти, но двери приоткрылись, и показался Мехмед в халате. — Что-то случилось? — он тут же подошёл и взглянул на дочь. — Просто я посчитала, что нам троим стоит провести немного времени вместе. И она улыбнулась несвойственно себе. Прежде девушка никогда так не выглядела, и Мехмед невольно углядел сходство с Атике. Он замер, заворожено смотря на неё. Хюлья знала, что делала. Она сидела часами перед зеркалом, занимаясь постыдным делом — пыталась быть похожей на другую девушку. Её воротило от мысли, уподобляться кому-то. Она хотела, чтобы любили её. Но в борьбе за сердце шехзаде все средства хороши. И если Мехмед не мог получить любимую, а Джансу была на шаг впереди соперницы, то… Хюлья решила переступить через себя. — Я не ожидал тебя… Возвращайся в покои. Хюлья опустила глаза. — Прикажи накрыть стол, я приду через десять или двадцать минут. Она резко подняла глаза и удивлённо улыбнулась. Кивнув, счастливая Хюлья поклонилась и ушла. Придя в покои, она положила дочь на кровать, ведь наказание её не кончилось, и люльку не принесли. Раздав указания служанкам, она принялась взволнованно ходить туда-сюда. Взяв небольшое полотенце, она вытерла капли пота с шеи и убрала жирный блеск с лица. Достав ароматические свечи, зажгла несколько. Хюлья подошла к зеркалу и поправила локоны. Она годами носила боковой пробор и впервые сделала его посередине, ведь так укладывала свои волосы Атике. Она нанесла сурьму так, что бы глаза казались не лисьими, а более круглыми. И кисточкой подправила помаду так, чтобы галочка над верхней губой казалась меньше. Но скулы и чуть впалые щёки она никуда деть не могла. Мехмед же позвал слуг, которые помогли ему полностью одеться. Джансу самостоятельно застёгивала платье на груди и искоса поглядывала на парня. Хмуро поджав губы, она решила погадать, вернувшись в покои. Если бы Джансу могла, то прокляла бы бывшую подругу, но этому её не научили. — Джансу, я… — Не объясняйся, — она не хотела выдавать недовольство или устраивать сцену, но всё случилось быстро и слова, будто сами покинули рот. — Я бы имела право возмутиться, получив хоть одну клятву в любви. Но кто я такая? Рабыня, игрушка для утех и сосуд для рождения детей. — Джансу! — Мехмед выглядел возмущённым, не злым, скорее поражённым. — Не говори о себе так. Женщина никогда не должна так себя оценивать. Султанша почти по-новому посмотрела на него. Она чуть не забыла из-за чего начала злиться. — А кто я тогда? — она подошла к нему вплотную. — Иногда я чувствую себя… затычкой. Когда нет Атике-хатун рядом, когда закончились дела, и настигло одиночество, тогда ты зовёшь меня. Неприятно ощущать себя той, с которой проводят время из желания быть с женщиной. — …Если бы мне было всё равно, то я звал бы каждую ночь новую девушку. Но я этого не делаю. На этаже фавориток живёт всего три девушки и ни одну из них я не звал с тех пор, как появилась ты. — И кто же я тебе? Уж точно не любимая женщина. — Я ценю тебя, — Мехмед взял её руки в свои. — Не только как женщину, но и как человека, друга. — Поселилась ли в твоём сердце любовь к наложнице? — она приложила ладонь к его щеке. — Не верю, будто в тебе вспыхнула любовь к Хюлье. Если она не появилась сразу, то не стоит ждать потом. Так в чём дело? Отчего ты покидаешь меня? — Она родила мне дочь. — А я сына, — парировала Джансу. — Гюльгюн ты видишь каждый божий день, так же часто как Атике-хатун. Зачем идти сейчас? Расскажи мне как другу. Джансу всерьёз задумалась над тем, кем она желала быть для него. Они проводили подле друг друга тёмные и тёплые ночи, но их чувства никогда не казались ни одному из них той самой любовью. Ревность в Джансу порождал страх потерять влияние и те крохи власти, которыми она обладала. А он… с большим удовольствием проводил вечера в компании управляющей гаремом. — Я хочу быть с ней сейчас. Джансу могла бы возмутиться. Но ведь и она порой мечтала оказаться в объятиях другого мужчины. Они друг друга стоили, не следовало ей таить обид. Джансу тепло улыбнулась при мысли о Дуйгу. В её глазах он был прекрасен, его светло-русые волосы притягивали, а смуглая кожа манила коснуться. То, что задумывалась как манипуляция глупцом, превратилась во что-то большее. — Джансу, мне так жаль… — Не стоит. Мне всегда была известна собственная роль в гареме. Наложница не имеет права на ревность. Я никогда об этом не забывала. — Джансу… — Мехмед умоляюще смотрел на неё. — Иди, — она коснулась его плеча и прошла мимо, оказавшись у выхода. — Видимо, любовь — не то, что уготовано нам. Он оценил поступок Джансу. Часть его желала, что бы девушка передумала и ворвалась в покои, требуя объяснений. Разве мог мужчина спокойно смотреть на то, как та, что — казалось — любила его, спокойно отдавала его другой? Но другая часть — куда большая и рациональная — оказалась рада такому повороту. Мехмед не желал терзать чьё-то сердце, ведь не понаслышке знал о том, как это ощущается. Когда он пришёл, Хюлья покорно склонила голову. И на миг это заставило юношу очнуться и вспомнить кто перед ним. Атике никогда ему не кланялась, держалась рядом подобно равной. И на фоне остальных рабынь она начала казаться не одной из слуг, а кем-то из внутреннего круга — семьи. Но когда Хюлья подняла своё лицо, он застыл. Ему бы хотелось вырвать сердце из груди, и выбросить в реку, чтобы не быть с другой из-за её сходства с любимой девушкой. В гареме принято быть со многими наложницами, не даря настоящей любви ни одной из них. Но Мехмед вырос в условиях, когда его мать являлась не одной из рабынь, а законной супругой падишаха. Он не видел слёз матери из-за предательств отца, из-за чего рос с мыслью, что их не случалось. Его долгие годы держали вдали от интриг, потому ни Фирузе, ни одна другая женщина не запомнились ему теми, кто имел близкие отношения с отцом. Мехмед вырос в иллюзии, где мать и отец — одни друг у друга. Хюлья плавилась под его тёплым взглядом. О, она хотела остановить время и застыть в этом чудесном мгновении. В котором он смотрел на неё с любовью. И она с удовольствием посылала ему взглядом ответные чувства. Морок забрал ум девушки, она забыла отчего он так на неё смотрел. В эту ночь Хюлья ощутила то, за что готова была побороться.