Кости из стали, кровь из лавы

Апрель, 1542 Двумя неделями ранее Атике получила приглашение на бал-маскарад. Не успев дочитать послание на плотной бумаге, она догадалась о личности отправителя — Джованна Соранцо. Никто иной из знакомых ей не решился бы устроить сие венецианское действо на османских землях. Праведный мусульманин ответил бы отказом, но Атике в обеих своих жизнях мечтала посетить такое мероприятие. Она полагала, что таким образом Джованна желала узнать больше о шехзаде и подобраться к нему ближе. А заполучить доверие и внимание его близких — достойный ход. Атике находилась на примерке у портнихи — Хюмы-хатун, когда Эдиз-ага сообщил об ищущем её шехзаде. Атике придирчиво рассматривала открытый корсет, сшитый из двух тканей: одна была оттенка её кожи, а вторая полупрозрачная чёрная. Незнающий мог бы подумать, что удостоился чести увидеть её грудь. — Позови его, — просто ответила Атике и хмыкнула, заметив опущенный взгляд евнуха. — Эдиз, ткань непрозрачная. Так только кажется. Мужчина присмотрелся и ответил: — Действительно. Остальная часть платья походила верхом на распахнутый кафтан из очень плотной, но мягкой ткани. А низ представлял собой фактурный подол с острыми складками — такой моды ему прежде не приходилось видеть ни на одной женщине. Увидев её, Мехмед замер и щёки его покрылись румянцем. Атике насмешливо хихикнула и приказала портнихе продолжить подгон подола, он оказался чуть длиннее, чем управляющая желала. — Для чего тебе такой наряд? — Мехмед хотел прогнать евнуха прочь, но заметил, что на корсете не оказалось того, что присутствовало на теле каждой женщины, и догадался — прозрачность лживая. — Меня пригласили кое-куда, — Атике не горела желанием обсуждать этот вопрос при портнихе и евнухе, как бы сильно она ни старалась доверять им. — Джованна? — спросил Мехмед. — Ты… оставьте нас, — когда все вышли из помещения, она спросила: — Она пригласила и тебя? — Да, я написал отказ. А ты…? — Уже отправила согласие. — Вот почему Джованна предложила подумать, — Мехмед покачал головой. — Атике, нам нечего делать на балу. — Это маскарад, — девушка сошла с небольшого пьедестала, сделанного для удобства мастера. — Когда ещё выпадет шанс поучаствовать в подобном? Мехмед, соглашайся. Наденем маски, никто нас не узнает, а Джованна никому не раскроет наши личности. Не посмеет. — Это венецианский балаган. Там будут винные реки и обнажённые люди. — И все в масках, — уточнила она. — Там ты можешь сделать вид, что не являешься шехзаде, и не имеешь долга перед страной. А я могу притвориться, что не знакома с султаном и никому ничего не обещала. — Атике… — Давай. Она взяла его руки в свои. По телу парня пробежался разряд молнии, ему бы хотелось запечатлеть этот миг в памяти как картину, в мельчайших деталях. Она знала его слабости и апеллировала ими. Искусно она сплела сеть, в которую он слепо угодил. — Хорошо. Но я не просил готовить кафтан. — И не надо. Никаких кафтанов, — Атике отошла на шаг назад и убрала от него свои руки, приложив их к груди. — Никто не узнает, что мы местные. Лишь очередные заграничные гости Джованны, а сама она никому правду не расскажет. — Так что делать с костюмом? — Я обо всём позабочусь, у меня есть идея. Хюма-хатун сошьёт всё за пару дней, концепт прост. И в отличие от главного портного, она не будет даже самой себе никаких лишних вопросов задавать. — Надеюсь, я не пожалею о принятом решении, — Мехмед шумно выдохнул, покачав головой. — Не пожалеешь. — Атике улыбнулась и хлопнула его по плечу. — Кстати, как насчёт устроить сегодня совместный ужин у тебя в покоях? Скажу честно, твоим решением вернуть Хюлье дочь я не слишком довольна, но… всё понимаю. Пусть Хюлья принесёт Гюльгюн, я очень скучаю по девочке. — Конечно, — Мехмед кивнул. — Я прикажу слугам всё подготовить у себя. Ближе к вечеру, Атике начала сборы. Должность позволяла ей пользоваться отдельной частью хаммама, к которой имела доступ лишь женская половина султанской семьи: жёны, дочери и сёстры. Атике надела шёлковое платье кремового цвета с рукавами-фонариками до локтя и зауженными у запястий. Её размер груди позволял вырезу выглядеть приемлемо для встречи с человеком, который не был её мужем или братом. Она отказалась от украшений, вместо того использовала на пару капель больше духов, чем обычно. Войдя в покои шехзаде, она первым делом увидела свёрток в руках Хюльи. Та поражённо и неверяще смотрела на вошедшую управляющую и отказывалась верить глазам. Кадын начала судорожно придумывать вразумительные причины присутствия Атике, но сердце тревожно сжималось. Мехмед забрал ребёнка из рук опешившей Хюльи, та заторможено посмотрела на него и осталась стоять с вытянутыми руками. — Что-то случилось, Атике-хатун? Отчего вы тут? — Хюлья нервно сглотнула, сжав руки в кулаки. — Почему ты спрашиваешь? Тебе эта информация ничего не даст. Но если переживаешь… ничего не случилось. Можешь возвращаться к себе, — Атике насмешливо взглянула на девушку и, подойдя к наследнику, забрала Гюльгюн себе. Хюлья медленно качала головой из стороны в сторону, отказываясь верить происходящему. Мехмед попросил её принести дочь, но та и не догадывалась, что после её попробуют прогнать прочь. Хюлья резко вздёрнула подбородок, твёрдо смотря на соперницу. Она не уйдёт. — Я не понимаю, почему должна вернуться к себе. Тут моя дочь, мой шехзаде… Я приняла приглашение Мехмеда провести этот вечер вместе. — Ты ошиблась, — Атике оторвала глаза от малышки и хмуро посмотрела на Хюлью. — Пригласили Гюльгюн, а не тебя. — Хюлья… — начал было говорить Мехмед, сделав шаг вперёд, но оказался прерван. — Нет, пригласили меня, — Хюлья ткнула себе пальцем в грудь. — Потому немедленно верни мне дочь. — Её вернули тебе в конце прошлого месяца. Ты вновь вольна посещать ташлык и выходить в сад… Но я не забыла о твоём проступке и ты не забывай. — Мехмед, она — моя дочь. — Хюлья с претензией взглянула на шехзаде, указывая пальцем на свёрток в руках Атике. — И моя, — спокойно ответил тот. — Атике очень по ней скучает и хочет провести немного времени вместе. Возвращайся к себе, Хюлья, позже ты вновь увидишь Гюльгюн. — Да что за глупости?! — Хюлья взорвалась подобно бочке с порохом. — Мир сошёл с ума, раз ты забираешь у матери её дитя. Своими действиями ты оскорбляешь и позоришь меня перед какой-то служанкой, Мехмед. — Хюлья! — Мехмед угрожающе навис над девушкой. — Не смей кричать или оскорблять Атике в моём присутствии. Не забывай перед кем сейчас стоишь. — Я помню, — Хюлья отступила и опустила глаза, на миг она показалась Атике побеждённой, но прозвучавшие следом слова заставили управляющую тяжело сглотнуть. — И чтобы ты знал… пять дней назад у меня должно было начаться кровотечение. Но оно не началось. Сердце Атике забилось сильнее. Она опустила глаза в пол, ощутив набат, ударивший в голову. Какое-то время она стояла, не осознавая происходящего вокруг. Лишь прижимала к себе Гюльгюн и мечтала проснуться. Тяжёлая рука опустилась ей на плечо, отчего Атике резко вскинула голову. Мехмед встревоженно смотрел на неё. Хюльи нигде не было видно, она покорилась и ушла. — Тебе плохо? Давай сядем. Атике кивнула и позволила ему отвести себя к тахте. Поджав губы, она готовилась расплакаться. Любая рабыня имела право войти в покои Мехмеда и возлечь с ним. А после родить ребёнка. Если бы шехзаде пожелал, то и любая калфа оказалась на его ложе, ведь служанки всё ещё оставались рабынями. И только она во всём чёртовом дворце не имела этой привилегии. — Хюлья её не любит, — сурово сказала Атике и заглянула в глаза парню. — Гюльгюн нужна ей лишь для связи с тобой, чтобы существовал хоть какой-то повод видеться. Ей не нужна девочка. И она беременна снова. Оставь Гюльгюн мне… — Атике, — Мехмед немного отстранился, опешив. — Ничего ещё не известно. Да и она… мать девочки. Разве справедливо забирать дитя у матери? — Если мать его не любит, — кивнула она. — Хюлья злилась, когда ранее кричала. В её глазах не было ни капли боли или отчаяния. Её взрыв случился не из-за привязанности к дочери, а из-за того, что Хюлью заставляли уйти. — Ничего наверняка мы знать не можем. А забирать Гюльгюн у неё… я не стану. Атике… Она опустила голову, из глаз потекли слёзы. Плечи девушки начали дрожать, а солёные капли стекать по щекам. Одна из них упала на лоб сопящей в руках управляющей малышки. — Атике, пожалуйста, — Мехмед перепугался и обеими руками взял лицо Атике, обращая к себе. — Не плачь, не плачь, не плачь… Он судорожно качал головой и в любой миг готовился сдаться ей на милость. Её покрасневшие глаза полуоткрытыми смотрели мимо него. Рыдания начали вырываться из горла девушки, она старалась не делать это громко, боясь разбудить маленькую султаншу. — Я т-тоже хочу, — еле проговорила Атике. — Быть матерью. И чтобы никто не смел мне тыкать в лицо, говоря, что это чужой ребёнок. — Ты станешь матерью однажды, — Мехмед прижал её голову к себе, её слёзы стали впитываться в его кафтан. — Когда? — спросила она, продолжая плакать. — Когда покину гарем, будучи глубоко старой? Если ты не знал, Мехмед, женщины не могут родить ребёнка в любой момент. Годы не обходятся с нашим чревом мягко. — Атике, ты можешь видеть Гюльгюн, когда пожелаешь. Я отдам приказ слугам и скажу Хюлье, что ты имеешь право навещать Гюльгюн в любое время. — Я могу? — она немного успокоилась, чем неимоверно обрадовала шехзаде. — Да. — Спасибо, — Атике отстранилась и выпрямилась, одной рукой она вытерла влагу со щёк. — Для меня это очень важно. Гюльгюн немного приоткрыла глаза и зевнула. Атике умилилась, смотря на её светлое личико. Девочка пару мгновений рассматривала лица над ней, но вскоре снова прикрыла глаза и уснула. Атике уложила девочку на большую подушку рядом со столом, а сама села на соседнюю. Мехмед устроился с другой стороны от дочери. — Есть вести из столицы? — спросила Атике, когда утолила голод. — Ничего особенного, — Мехмед вытер рот салфеткой. — Отец всё ещё зол на Михримах, но думаю, скоро это пройдёт. Ему тяжело сейчас, рядом никого из семьи нет. Братья в санджаках, одна сестра мертва, другая уехала, третья замужем, а четвёртая даже писем не пишет. А мама… никто не знает, что с ней. — Потеряй я любовь, то и вовсе сошла бы с ума, — Атике закусила нижнюю губу, отводя взгляд. — Полагаю, ничем лучше Хатидже-султан я бы не была. Хотя… имея детей, точно не решилась бы покинуть их. В каждом из них часть любимого мужчины… — Я слышал истории о том, как от тоски и горя люди теряли разум. Как женщины бросались со скал, а мужчины искали смерти в драке. Косвенно и сам был свидетелем подобной ситуации. — Любовь — это таинство, — Атике мечтательно улыбнулась. — Две души сливаются в одну. Это всё ещё два разных человека, но они так же близки, как если бы делили одно тело. Любовь совершает чудо, ведь стоит уйти одной половине, как вторая более не способна спокойно жить. Отцу и матери ты не расскажешь всего, не обнажишься. И когда теряешь того, перед кем с радостью обнажал тело и душу… Кажется, будто в мире не осталось ничего для тебя. И это чувство полного одиночества… убивает, жалит, заставляет гнить изнутри. Хатидже-султан испытала настоящую любовь и сгорела в ней. Испытал ли то же самое Ибрагим-паша? Неизвестно. Иногда судьба разыгрывает жестокую шутку, создавая одностороннюю связь. Из-за чего один оказывается в вечном плену, а второй наслаждается свободой. Повисло молчание. — Отец знает, что матушка жива, — спустя некоторое время произнёс Мехмед. — Это даёт ему призрачную надежду. А я… не в силах верить. Мехмед стыдливо отвернулся. Его сестра и отец верили, что однажды настанет день, в который матушка вернётся и осветит своим ликом Топкапы. А Мехмед начал верить только в одно — в страдания той, что подарила ему жизнь. Ему становилось тяжело от этих мыслей, но как любила говорить Атике… в людях, подобных тем, кто удерживал Хюррем-султан, не было ничего святого. Родная кровь пыталась забрать у него Атике, что уж говорить о других… — Её не смогут прятать вечно, — Атике положила руку на закутанную в пелёнку Гюльгюн и погладила. — Хатидже-султан желала твоей матери не смерти, а страданий. Придёт день, и кто-то из похитителей допустит ошибку. Они устанут следить за ней, и Хюррем-султан даст знак. — Лишь бы это случилось раньше, чем позже, — Мехмед опустил нахмуренный взгляд на дочь. — Иногда я размышляю над тем, каким мог бы стать этот дворец и моя жизнь, удайся план Михримах. Она хотела убить тебя, но у неё не было ни единой достойной причины. Я могу понять тех, кто мстит за мёртвых: любимых, детей и родителей… Но Михримах имела только лёгкую неприязнь. Она сделала это из-за меня и отца. — Ревность сгубила больше жизней, чем можно представить. — И сколько ещё сгубит. Взяв Гюльгюн на руки, Атике поднялась и подошла к широкой кровати. Сначала сев, она разулась и закинула ноги, а после полулегла. Мехмед взволнованно проводил её глазами, а спустя несколько мгновений присоединился. — Я помню, как ты просила забыть о том, что случилось между нами, — тихо сказал Мехмед. Атике замерла, ожидая продолжения. Они находились очень близко к друг другу, их плечи соприкасались, и это выглядело бы крайне непристойно, не находись Гюльгюн на руках управляющей. Маленькое существо делало ситуацию не такой двусмысленной, какой она показалась бы стороннему наблюдателю. — Но я не смог это сделать. — И я, — еле слышно прошептала Атике, опустив голову и прикрыв лицо упавшими волосами. — Я бы хотел остаться в этом мгновении до конца своих дней, — он пальцами заправил прядь её тёмных волос за ухо, открывая лицо с алым румянцем на щеках. — И без тебя я чувствую себя так, словно оказался изгнан с небес. Атике промолчала, вместо этого облокотилась головой ему на плечо и прижалась ближе. Когда Атике начала медленно закрывать глаза, Мехмед забрал дочь из её рук. Не прошло и минуты, как её дыхание выровнялось. Мехмед вышел из покоев и отправился к Хюлье. Та открыла двери в кратчайшие сроки и приняла Гюльгюн на руки. — Доброй ночи, Хюлья. Мехмед развернулся и собирался уходить, как его остановил голос Хюльи. — Останься, — с надеждой предложила она. Он остановился, но лишь на пару секунд, чтобы сказать следующие слова и после них уйти: — Прости, но я не хочу. Хюлья осталась стоять в дверях и держать дочь. Опустив голову, она поджала губы. Уложив дочь в кроватку, кадын закрыла двери и прислонилась к ним спиной. Она молилась, чтобы отсутствие ежемесячного кровотечения оказалось признаком беременности, а не предательской задержкой. Её надежда оказалась велика, ведь последний раз подобное с ней случилось больше трёх лет назад. Мехмед вернулся в покои. Аккуратно он вытащил одеяло из-под Атике и помог ей уложить голову на подушку, не оставляя в полусидячем положении. Накрыв её одеялом, он самостоятельно переоделся ко сну и лёг рядом. Он хотел бы делать так каждый день. Утром Атике проснулась раньше него. Её глаза открылись с рассветом, тому поспособствовала неудобная одежда для сна. Узкий лиф неприятно передавил всю грудь. Атике замерла, любуясь спящим парнем. Она не могла встать и поправить одежду, боялась разбудить его. Тонкими пальцами она коснулась его щеки, а после провела линию от скулы до подбородка. Не желая более терпеть дискомфорт, она аккуратно перевернулась на спину и поправила платье. Выдохнув, девушка расслабилась и повернула голову к нему. Аккуратно коснулась мягких волос, Мехмед еле дёрнулся во сне. От испуга Атике убрала руки и закрыла глаза, притворившись спящей. Спустя пару минут притворяться уже не пришлось, она вновь уснула. Проснувшись, они сделали вид, что не произошло ничего необычно. Вместе позавтракали, а после Атике вернулась к себе. — Атике-хатун! — Нарин вскочила с софы у камина и подлетела к управляющей. — Позвольте сказать кое-что, — Эдиз-ага стоял, прислонившись к стене рядом с дверьми, чем немного испугал Атике. — Я не имею права вмешиваться в личную жизнь шехзаде и мне — на самом деле — не важно, чем вы занимались вместе всю ночь. Дела — даже интимного толка — можно сделать днём, когда ни у кого лишних вопросов о вашем долгом пребывании в покоях шехзаде не будет возникать. — Эдиз-ага, — Атике устало покачала головой и плотно закрыла за собой двери. — Ничего не было, я — честная девушка. — А я сказал, что сей факт меня не волнует. Было или нет — не столь важно, когда кто-то распустит слухи. — Они могут попробовать. Тогда я вырву им языки, сварю и заставлю сожрать. Эдиз вздрогнул. Его тёмные глаза сощурились, а после на губах появилась понимающая улыбка. Он кивнул и молча прошёл к столу, на котором лежал журнал в коричневом кожаном переплёте. — Я хочу обратить ваше внимание на один вопрос. Вот, — Эдиз взял в руки журнал, — это я взял у Ярен-калфы. Посмотрите на цикл Хюльи-хатун. — Задержка, — Атике даже не стала смотреть, проходя и садясь на тахту. — Мне это известно. Ещё рано говорить, покажем её повитухе в начале мая. — Хм. Так же задержка у Джансу-султан, но лишь один день. Тут и того подавно рано что-то говорить, но… — Но мне стоит обратить на это внимание? — Атике откинулась на спинку и сложила руки в замок. — Чего ты хочешь от меня, Эдиз-ага? Мне стоит пойти к ним и предложить начать проверять еду? Я — управляющая гаремом шехзаде Мехмеда. Следить за каждым их чихом — не моя забота. И я не буду бегать туда-сюда, оберегая их ещё не округлившиеся животы. — Я и не думал предлагать подобное. Если им не хватает ума проверять еду, то нет смысла вообще пытаться пробиться наверх. — Они… встали у меня на пути, Эдиз-ага. Нарин притихла, испуганно следя за диалогом управляющей и кызляра-аги. Ей казалось, что защита беременных, пусть даже потенциально, фавориток шехзаде — одна из задач Атике-хатун. Но та выразилась ясно: она и пальцем не пошевелит ради безопасности девушек. И эти последние слова… Нарин понимала к чему всё шло. Она могла казаться людям наивной и глупой, но таковой не являлась. Атике хотела заняться делами, как раздался стук в дверь. Вошедшая Хюлья выглядела уверенно и несколько раздражённо. Она бросила острые взгляды на слуг, заставив Атике заинтересованно приподнять брови. Управляющая кивнула Нарин и Эдизу, после чего те вышли из покоев. — В чём дело, Хюлья? — Ты можешь строить из себя невинную оскорблённую девицу, видеть мою дочь и стоять подле моего мужчины. Но тебе никогда не занять моего места фаворитки, возлюбленной и матери члена династии. Я рожу шехзаде сына и стану султаншей, чего тебе никогда не видать. Помнишь, ты сказала: «Единственное что делает тебя интересной — сходство со мной». В этом моя сила. — Думаешь? — Атике медленно приблизилась к девушке. — Копия пытается делать вид, словно ценна подобно оригиналу. Смахни с себя морок, Хюлья, я могу забрать всё, что ты имеешь в любой момент. — Ты никогда не получишь то, чего хочешь. — Хюлья вздёрнула подбородок, смотря тёмными глазами на управляющую. — Будь ты хоть тысячу раз красавицей, твоя роль — управлять гаремом, пока не придёт другая. — Ты, верно, забыла с кем говоришь, — взгляд Атике изменился, став угрожающим. — Дорогая, тебе стоит бояться не Джансу и её ручного евнуха, а меня. В этом жестоком мире много страшных людей и вещей, но по-настоящему тебе стоит дрожать и трепетать только передо мной. А теперь прочь отсюда, иначе я позову Эдиза-агу, а он не слишком нежен с тобой. Хюлья сглотнула. Приложив руку к животу, она несколько мгновений раздумывала, а после ушла. Атике хмуро посмотрела вслед девушке и фыркнула на проявленную наглость. И уже в начале следующей недели Атике и Мехмед стояли в масках, напротив особняка Джованны. Они приехали на разных каретах и добирались разными путями… для видимости. Наряд Мехмеда выбивался не только из османской моды, но и из венецианской. Атике создавала эскиз по воспоминаниям из будущего. Он стоял в чёрном костюме из бархата с расстёгнутой рубашкой. Сначала шехзаде отказался надевать это, ведь вырез показался ему излишне глубоким. А маска… Атике подобрала для него маску Джокера с тёмно-синими узорами. Джокер… он мог быть как королём, так и шутом. Атике же стояла в платье с кажущимся прозрачным лифом и маске Моретты. Волосы она покрыла легко смывающейся краской бордового цвета. Мехмед пытался понять… как держалась её маска. Он не заметил лент. И она была ужасно простой, чёрная, без изыск. Перед тем как зайти, он хотел поговорить с ней. — Я хотел извиниться. Она повернулась к нему, но ничего не сказала. — За то, как повёл себя, когда Михримах устроила на тебя покушение. Я думал только о своей боли и о том, как меня предали. Но тебе было не легче. Ведь именно тебя пытались убить в мечети, в святом месте. Именно ты была на волоске от гибели, а не я. Я повёл себя неправильно, мне жаль. Её рука нежно коснулась его маски, а после она двинулась вперёд. Перешла дорогу и оказалась у дверей. Мехмед поспешил следом, они протянули пригласительные, и охрана открыла двери. Внутри Мехмед сразу потерялся. Множество ярких красок, золото и… очень светло. Дамы демонстрировали свои глубокие вырезы на нарядах, но лица всех были скрыты, кто-то спрятал и волосы. Столы ломились от еды, но никто не ел. Джованна сразу узнала их. Никто из её знакомых не мог так одеться. Никто. Она дала знак музыканта, и те сменили репертуар. Заиграла тяжёлая и отдающая похотью музыка. Атике заметила Джованну в маске кошки и благодарно кивнула, та подняла руку и сделала из пальцев веер, своеобразно помахав. Атике, не теряя времени, схватила Мехмеда за руку и вывела в центр. Соблазнительно проведя кончиками пальцев по собственным ключицам, она сделала вид, что отвернула голову. А после притянула его к себе, уложила руки на талию и заставила войти в ритм. Они не учили танца, лишь обсуждали те стили, которыми владели. Она выбрала английский, но в какой-то момент прильнула к нему бёдрами, отстранилась и сделала это снова. Всё её тело двигалось как волна, Мехмед не успевал за ней и принял роль ведомого. Атике резко развернулась и прильнула к нему спиной, прижалась близко-близко. Мехмед сглотнул, он ощущал пахом её ягодицы. Её руки оказались на его шее, чуть сжались, а сама она медленно присела и покрутила бёдрами. Другие гости замирали, отходили в стороны и начинали наблюдать за представлением. Атике резко поднялась и повернулась к нему лицом, схватила и вновь повела в сторону. Он крепко сжал её талию и, поддавшись музыке и настроению, резко прижал её к себе. — Разве это не чересчур? — спросил он с придыханием. Она вновь не ответила. Вместо того отстранилась и провела руками сначала по бёдрам, а потом поднялась к груди. Пальцами вцепилась в собственную шею и сжала. Она начала слабо, неглубоко и много приседать… Или скорее делала вид. Мехмед сглотнул, она выглядела самой притягательной девушкой в зале. Он мог бы представить, как лежал на широкой кровати, а она сидела на нём и делала… это. Мехмед оглянулся, все мужчины смотрели на неё. Они поправляли свои вороты и штаны, наследник нахмурился. Нет! Мехмед резко приблизился и рывком притянул её к себе. Наклонил, она откинула голову, обнажая шею. Её грудь часто вздымалась, привлекая внимание. Мехмед поднял её и продолжил танец. Он влился и начал вести. Недолго… Он услышал странный смех, будто что-то мешало ей хохотать во весь голос. Она вновь повернулась к нему спиной, прильнула ягодицами, но всю верхнюю часть вытянула вперёд и прогнулась в спине. Послышались охи и ахи. Гости прижимали ладони к прикрытым масками ртам. Когда музыка начала затихать, Мехмед понял, что не смог проконтролировать реакции собственного тела. Штаны стали узки. На последним нотах, она нежно и уже совсем не вульгарно прижалась к нему и их маски соприкоснулись в тех местах, где должны были быть губы. Раздались аплодисменты. Джованна медленно подходила, громко хлопая в ладоши. Её ярко-синее платье контрастировало с алым цветом на Атике. — Semplicemente stupefacente! — она рассмеялась. — Siete diventati i volti principali di questa serata. Несколько человек приблизились. — Oh, fantastico, — начал говорить какой-то, если верить голосу, пожилой мужчина. — È la prima volta che mi rammarico che una donna indossi una maschera Moretta. Come vorrei sentire la tua voce. Мехмед нахмурился. Что не так с маской Моретты? — Oh, lascia che ti presenti a tutti, — Джованна источала веселье. — Fiamma, — Мехмед изменил голос, как его учила Атике, сжал руку девушки, а после указал на себя, — e Vento. — Anonimato, — кивнул мужчина. — Capisco che qui stiamo tutti nascondendo la faccia e cercando di reprimere le nostre voci. Non ti chiederò da dove vieni, ma vedo che sicuramente non sei del posto. Все рассмеялись. Из Атике вырвался странный звук. В какой-то момент Джованна взяла её под руку и отвела в сторону, оставляя Мехмеда развлекать гостей речами. Благо, его кругозор позволял говорить об Италии так, словно он бывал там сотню раз. — Знаешь, я не любительница таких масок, — Джованна провела пальцем по её краю. — Моретта… «Отрада мужей». Конечно, ведь многие мужчины рады, когда женщина молчит. Твой рот не устал держать штырь? Атике отрицательно покачала головой. — О, — Джованна зашла к ней за спину и развернула лицом к гостям, а сама положила подбородок на плечо, — они жаждут услышать твой голос. Признаюсь, думала, вы будете весь вечер стоять в углу и волком глазеть на пьющих и развлекающихся гостей. Знаешь, одна моя хорошая подруга уже утащила своего слугу на второй этаж. Так её впечатлил ваш перфоманс. Джованна страшно желала услышать ответ, этот нежный голос, задыхающийся от страсти. — Ты была прекрасна, — шептала она. — Многие здесь присутствующие вывалили бы кругленькую сумму за ночь с тобой. Но им этого не видать. Я знала… С первой минуты нашего знакомства знала, что ты к нему неравнодушна. И он к тебе питает не менее сильные чувства. Скажи, ты прислушалась к моим словам? Решила, что любовь стоит того, что бы в ней сгореть? Атике кивнула. — Ты действительно пламя, — произнесла Джованна ей на ухо, — а он раздувает тебя как ветер. И вместе перед вами никто не устоит. Напитай его своим жаром, он станет смелее. Джованна молчала несколько мгновений, а потом сказала: — Я на твоей стороне. Начну, пожалуй, готовить подарок. Скажи, мягкий или жёсткий? Атике подняла руку, с двумя выставленными пальцами. — Поняла, а теперь давай возвращаться к гостям. Атике подошла к наследнику и положила ладонь на плечо, он — словно делал это сотню раз — приобнял её за талию. Они создали мастерскую иллюзию, никто не смел заподозрить в них осман. Мехмед пристально смотрел в её глаза. Она всё молчала и молчала. Почему? Он не понимал. Когда азарт спал, он нежно провёл пальцем по краям маски. Конечно, ни единой ленты. Как маска могла держаться? Атике как-то делала это ртом. Он никогда не интересовался венецианскими балами и приёмами. И, пожалуй, ему стоило бы испытывать стыд и отвращение от нахождения в подобной обстановке, но… Атике оказалась права, здесь он был Джокером и Ветром, а она Мореттой и Пламенем. Никакой управляющей гаремом, никакого шехзаде. — Oh, che punti di vista, — одна из гостей умилилась. — Cara padrona di casa, sto iniziando a invidiare. Datemi un po' di vino urgentemente! Ehi cameriera! Portami un bicchiere di vino. Мехмед ничего не ответил, продолжая смотреть на Атике. Она держалась расслаблено, а так же изумительно владела несколькими языками из романской группы, что позволяло ей свободно общаться с каждым из гостей. Мехмеду только оставалось удивляться насколько качественное образование возможно получить за стенами дворца. В какой-то момент Атике провела рукой по его плечу и отошла в сторону. Мехмед последовал за ней к алому дивану и сел рядом. Девушка придержала рукой маску, наследник услышал, как она шумно сглотнула и глубоко задышала. — Я понял, что ты не можешь говорить. Дело ведь в маске? — Мехмед догадался, но решил уточнить. Атике кивнула и откинулась на спинку. Мехмед вдруг ярко осознал — ему не нравилось её молчание. Он желал услышать её голос, увидеть добрую улыбку или услышать звонкий смех. Он думал, что маску придумала какая-то коварная женщина, чтобы пытать супруга… что было далеко от правды. Мехмед заметил, как один гость-мужчина в белой маске с вытянутым вперёд подбородком затащил несопротивляющуюся даму за портьеру. Он понимал, чего искали люди на таком мероприятии — свободы. Праведник обвинил бы присутствующих, но шехзаде пришёл сюда по той же причине. Он не был лучше или хуже этих людей. Абсолютно подобный им… Никакой не избранный, а обычный человек. Мехмед имел свои слабости, и главная из них развалилась рядом. Если и был в Манисе настоящий раб, то это он. Если другие могли однажды сбросить свои оковы или вымолить от них ключ, то Мехмед такой привилегией не обладал. Он осторожно коснулся руки той, чьим рабом являлся. Атике посмотрела на него и подвинулась ближе. Их пальцы сплелись, и вот настал тот момент… Мехмед вдруг ощутил прилив смелости. «Любовь стоит того, что бы в ней сгореть» — так сказала Джованна. Мехмед согласен. Покинули бал-маскарад они, держась за руки. Он помог ей сесть в карету и кивнул кучеру. А после направился к своей. Во дворец они вернулись путями, которыми и уехали. Атике наспех переоделась в карете. Случайно порвала рукав, выругалась. Натянув простое тёмно-зелёное платье, атрибуты маскарада затолкала в мешок. Немой кучер, служивший во дворце палачом, помог ей выйти. Они прибыли одновременно. Мехмед не стал переодеваться, лишь накинул плащ и спрятал маску за пазухой. Стояла глубокая ночь, а они находились за пределами гарема. Кучера ушли, сделав поклон. И стоило двум теням ускользнуть, как Атике и Мехмед стремительно рванули друг к другу навстречу. Жалкий десяток шагов показался вечностью, перед тем как они замерли. Несколько сантиметров разделяли их губы. Атике не делала первого шага, она ждала его решения. На балу она явно продемонстрировала как свои чувства, так и намеренья. Мехмед нерешительно коснулся её горячих губ. Он не углублял поцелуй, ожидая мгновенного толчка. Но вместо того её руки обвились вокруг его шеи. И в тот же миг Мехмед перестал сдерживаться. Их языки селились, то же мечтали сделать и прильнувшие вплотную тела. Отстранившись, они тяжело дышали несколько мгновений. Атике почти испуганно смотрела на него, и вместе с тем её взгляд полнился надеждой. Как он собирался поступить с ней? Как честный мужчина или нет? — Я… Атике сглотнула, ожидая последующих слов. Что он собирался ей сказать? — Я хочу, что бы ты стала моей женой. Я молю тебя стать моей женой. — Ты не должен просить или молить. Лишь предложить. А я принять это предложение. Мехмед судорожно выдохнул и на секунду прикрыл глаза. Он взял её лицо в свои ладони. Их лбы соприкоснулись. В тёмных — подобным своим — глазах он видел целый мир. И готовность идти против того, кто решил бы этот мир разрушить. Мехмед был готов к гневу отца. Он наперёд знал, кто и что ему скажет, пытаясь отговорить от принятого решения. Но правда в том, что уже на протяжении длительного времени он к ней одной прислушивался. Внимал каждому слову, словно был неразумным дитя… Вот только она пережила куда больше, чем пришлось ему. И пусть Мехмед не знал, но она была куда старше, чем он думал. Атике взяла то, что пожелала. Он принадлежит ей, отныне и вовек.