Кости из стали, кровь из лавы

Апрель, 1542 — Начинай с титулов, а после обратись как к любимому отцу, — Атике внимательно следила за тем, как Мехмед писал султану о желании совершить обряд никяха. — Он придёт в ярость, даже если я напишу оду на сотню свитков в его честь, — Мехмед покачал головой, макая перо в чернила. — Но не просить благословения я не могу. Не собираюсь действовать за спиной у повелителя. — Это правильно, — кивнула Атике. — Мы сможем выдержать волну гнева. Лучше так, чем прослыть предателями. Он ведь не только твой отец, а ещё и падишах. А ты не просто сын, но ещё и наследник трона. Держать что-то в тайне… отвратительная идея. — Даже если он ответит отказом… — Мехмед тяжело вздохнул. — Моё решение не изменится. Атике покровительственно положила ему руку на плечо. Она понимала, насколько трудное перед ними встало дело. И пусть именно Атике не имела общей с султаном крови, но боялись реакции повелителя они одинаково. Прошло чуть больше года с того момента, как они клятвенно заверяли Сулеймана в том, что не имели ни отношений, ни намёка на них. Атике знала, как обидчив мог быть падишах. И втайне она страшилась исхода, в котором Мехмеда могли выслать из Манисы. — Однажды он поймёт нас, — Атике коснулась губами макушки парня. — Ему прекрасно известна боль от разлуки. Повелитель живёт в мире, который потерял краски… Атике взяла со стола второй пергамент, достала из ящика баночку чернил и вытащила из подставки новое перо. Расположившись на полу за низким столом, она подложила подушку для удобства и принялась раздумывать над тем, что собиралась написать от своего имени. «Султан Сулейман Хан Хазретлери, повелитель мира, Я пишу эти строки с уважением и извинениями. Раньше, когда мы вместе беседовали, я говорила вам чистую правду. Попав в гарем, я испытала определённые чувства к вашему сыну, но они не были сильны и я верила, что смогу задушить свою любовь. Я никогда не врала вам о своих намереньях. Но со временем кое-что изменилось. Любовь, возрастающая с каждым днём, стала сильнее меня самой. Любили ли вы Хюррем-султан так сильно, что готовы были ради неё убить и умереть? Именно так сильно я люблю вашего сына. И за свои чувства я готова ответить перед вами. Даже если отвечать придётся головой. Вы можете посчитать меня безумной, но любовь стоит того, чтобы сгореть в ней.

Молящая о милости Атике».

Ответа они ждали неделю. До этого момента всё держалось втайне и о происходящем знал исключительно Ильяс-ага. Он пытался отговорить наследника от подобного решения и склонить голову перед падишахом, говоря о поспешности и ошибочности отправленного письма. Нескольких недовольных и грозных взглядов со стороны шехзаде оказалось достаточно для того что бы Ильяс прикрыл рот и сменил стратегию. Перед тем, как зайти в покои наследника и узнать ответ, Атике столкнулась в коридоре с сокольничим. Он схватил её за локоть и оттащил в сторону. Гнев на его лице удивил девушку, ведь прежде Ильяс никогда не обращал на неё подобную реакцию. — Ты хоть осознаешь что творишь? — он шипел подобно змее. — Столько раз угрожала мне, а теперь сама подвергаешь наследника опасности. Цену своим поступкам осознаёшь? — Какой бы ни была цена, я в состоянии заплатить, — Атике вырвала руку из хватки парня. — И посмею заметить, жизни Мехмеда ничто не угрожает. — Да вам же не суждено быть вместе! — Ильяс повысил голос, пытаясь вразумить девушку. — Этот союз не сможет продлиться долго. Оно того не стоит… — Даже если нам суждено провести рядом один день, я буду счастлива. Ильяс заскрежетал зубами, опуская голову. Собравшись с силами и мыслями, он резко поднял глаза и, приблизившись к ней, поцеловал. Атике позволила продлиться этому лишь мгновение, а после, крепко сжав пальцы в кулак, ударила его под дых. Ильяс застонал и отстранился, хватаясь рукой за больное место. — Не смей больше так делать, — она угрожающе вскинула указательный палец, а после вытерла губы рукавом. — Я бы всем рассказала о твоём поступке, но нравы общества… заставляют смолчать. Уходи и большей не смей… говорить со мной. Атике толкнула его в грудь и прошла мимо. Ильяс поджал губы и низко опустил голову, оставаясь стоять на месте. Он мечтал, чтобы она ответила на поцелуй, но умом понимал ещё до импульсивного поступка — этому не бывать. Лишь в его мечтах женщины, которых выбирал он, выбирали его в ответ. Любовь не впервые обошлась с ним несправедливо. Атике не стала ждать дозволения стражи, вместо того нетерпеливо зашла в покои шехзаде. Мехмед стоял, склонившись над камином, в котором тлели угли. Он устало сказал: — Нас ждут в столице. Немедленно. — Мы ожидали этого, — Атике подошла сзади и прислонилась грудью к его спине, обнимая за торс. — Я временно передам свои обязанности кызляру-аге и начну собирать вещи. Выезжем завтра? — Да, на рассвете. Мехмед развернулся и обнял её в ответ. Ничего не могло быть просто. Гарему оставалось лишь гадать, отчего наследник и управляющая резко и без объяснений покинули Манису. Сопровождающий делегацию отряд янычар так же ни о чём не подозревал. В столицу они прибыли вечером, когда на улицах начали затухать огни. В покои падишаха первым вошёл Мехмед, оставляя девушку ждать результатов снаружи. Та не обратила внимания на вставшую рядом Гюльфем-хатун, в волосах которой начала проглядываться седина, а лицо исполосили морщины. Годы, полные слёз и тревог не прошли бесследно. — Ты казалась мне здравомыслящей девушкой. И Хатидже-султан очень на тебя рассчитывала, — заговорила Гюльфем, обращая на себя внимание. — Вы что-то сказали? — Атике решила дать понять, что не намеревалась поддержать разговор. — Подобная дерзость не сошла с рук даже шехзаде Мустафе. А уж… — Даже? — Атике повернулась к женщине всем телом и насмешливо приподняла брови. — Говорите так, словно санджак-беем Манисы является Мустафа, словно он когда-либо владел кольцом Селима Хана, которое ныне принадлежит Мехмеду и которое по традиции достаётся только главному наследнику трона. Мехмед — сын Хюррем-султан, родственной души падишаха. Перед Аллахом равны все, а перед повелителем мира — нет. Гюльфем нахмурила брови. Как верная сторонница превосходства и первенства во всех аспектах шехзаде Мустафы, женщина не могла спокойно выслушать такие слова. Она раскрыла рот, желая возразить, но взяла себя в руки и сдержалась. Гюльфем оставалось только гадать, куда исчезла та тихая и вежливая управляющая гаремом наследника. Перед покойной Хатидже-султан она держалась сдержанно и выражала определённую поддержку. А теперь… Когда Мехмед вышел, спокойным и расслабленным он не выглядел. Напротив, он дрожал всем телом, словно находился в ужасе. Парень хотел отвести девушку подальше, чтобы обсудить прошедший диалог с отцом наедине, но Гюльфем-хатун поспешно возразила: — Простите, шехзаде, но повелитель запретил вам оставаться наедине. Я не смею противиться приказу. — …Дай нам поговорить, мы будем в поле видимости. Они отошли достаточно далеко, чтобы их шёпота женщина разобрать не могла при всём желании, но недостаточно, чтобы та перестала их видеть. — Говори как есть. — Он, — Мехмед тяжело сглотнул, не переставая дрожать, — в гневе. Посчитал мой акт неуважением. Я сказал всё, что мог. Сегодня отец уже ни с кем говорить не будет, но завтра он пожелал видеть тебя. — Я найду к нему подход, — уверенно сказала девушка, успокаивающе гладя по плечу, из-за чего Гюльфем громко кашлянула. — Верь мне. Она не понимала… Что такого сказал султан? Мехмед выглядел и держался так, словно хотел ей что-то сказать. Но на вопросительно приподнятую бровь, он лишь покачал головой и тихо сказал: — Я верю тебе и в тебя. И что бы ни сказал отец… я не изменю решения. — Если гореть в огне, то вместе, — Атике печально улыбнулась. Ночь оказалась для девушки беспокойной. Она проснулась раньше всех во дворце и принялась исписывать пергаменты, придумывая речь. Она знала что хотела донести, но пыталась обернуть смысл в обёртку из красивых и витиеватых слов. В отличие от наложниц, Атике никогда не училась стихосложению и не знала их основ. Она не увлекалась этим ни в одной из жизней. Нарин приготовила белое платье из шёлка с рукавами-фонариками, которое управляющая уже надевала. Когда Атике осторожно рисовала на веках стрелки из иного времени — одну снизу и вторую сверху, которые соединялись — в покои со стуком вошла Михримах-султан. С братом та успела переговорить, но он практически не слушал сестру. Ещё и припомнил покушение. — Вон, — Михримах резко сказала это и служанки поспешно удалились. — Ты зря пришла, — спокойно произнесла Атике, продолжая рисовать тонкой кисточкой стрелки. — Если уж у Мехмеда не хватает здравомыслия, его должно быть в избытке у тебя. Останови происходящее, не ссорь отца с сыном. Если любишь Мехмеда, то прекрати. Его могут выслать из Манисы, отдать место главного наследника Мустафе. — Нет, — Атике — на самом деле — не была уверенна в собственных словах, она скорее надеялась на их правоту. — Мехмед — любимый сын Хюррем-султан, её первый и главный выбор. Султан Сулейман слишком любит жену и сына, чтобы забрать у него Манису. Он не сделает этого хотя бы в память о Хасеки. — Не смей говорить так, словно знаешь что-то о любви моих родителей, — Михримах сделала угрожающий выпад и скривила губы. — Слушай, я подарю тебе огромный особняк в Манисе с хозяйством. Будешь там шпынять слуг и устанавливать свои порядки. — Думаешь, у моей любви к Мехмеду есть цена? — Атике расчесала волосы, делая искусственно завитые кудри более непослушными и создающими ореол невинности. — Не ровняй меня с собой. Я испытала таинство настоящей любви и получила взаимность. — Дрянь! — Михримах стремительно подлетела и вырвала платиновую расчёску из рук, бросила на пол. — Ты как смеешь так со мной разговаривать? Атике вскочила и зло уставилась на султаншу. Та так же горела от ярости. И — казалось — девушки сейчас набросятся друг на друга, начиная вырывать волосы. — Мне известно о любви больше твоего! — Михримах ударила себя кулаком по груди. — И кое-что знакомо о жертвах. Я всегда думала о семье и долге, когда принимала решения. А ты эгоистично идёшь на поводу у желаний и страстей. — Считаешь, что любовь не важна? Тогда вспомни все те моменты тоски и боли, которые провела рядом с Рустемом-пашой. И вспомни мужчину, которого действительно любила. И то, как счастлива была от одного разговора с ним. Было ли тебе хоть раз настолько хорошо рядом с супругом? Михримах застыла. В её глазах начала собираться влага, губы ослабели и дрожали. Атике знала, что заглянула глубже, чем кто-то пытался хоть раз. Но в отличие от членов семьи, Атике не была близка к султанше и даже не обладала каплей доверия. Оттого реакция Михримах оказалась резкой. Она подняла руку и попыталась ударить возлюбленную брата по щеке. Годы тренировок сделали своё дело, потому Атике среагировала быстрее, чем осознала происходящее. — Не смей ко мне прикасаться, — глаза Атике расширились от гнева. — Ты пожалеешь однажды, что решила идти против меня. Но тогда я уже буду женой Мехмеда. — Ты никогда ей не станешь! — Помешаешь мне? — Атике грубо оттолкнула от себя султаншу и зло посмеялась. — Ты уже показала своё «уважение» к брату и проявила нутро перед отцом. Твоё слово — на данный момент — весит меньше моего. Должно быть больно, а? — Я уничтожу тебя, — прошипела Михримах. — Если я не сделаю этого раньше. На этом их диалог закончился, и дочь султана ушла. Атике поняла, что ей предстояло ощетиниться и начать быть всегда начеку. Она видела в Михримах части своего отражения и знала — на месте султанши не стала бы медлить. Вот только сама Атике не имела возможности начать действовать немедленно, не в том положении находилась. Через несколько минут за ней пришли Мехмед и Сюмбюль-ага. По намеченному пути они шли молча, никто не желал брать на себя ответственность за первое слово. Прежде чем зайти в покои султана, Атике бросила полный любви и нежности взгляд на шехзаде. Тот тяжело сглотнул и выглядел потерянным, подобно уличному котёнку. Атике зашла и сразу заметила султана на небольшом подобии трона, который существовал для личного приёма визирей и иных лиц. Девушка остановилась напротив, на почтительном расстояние и села на колени, а после низко склонила голову. — Повелитель, — тихо произнесла она, а после подняла глаза, — спасибо, что решили выслушать. — Говори, — сухо ответил тот, сурово глядя сверху вниз. — Как и писала, я готова отвечать за свои слова и поступки. Знаю, я не выполнила обещанного и мне стыдно за это. Я готова к любому вашему решению. И… повторюсь, любовь стоит того, чтобы в ней сгореть. — Значит вот как… Готова, говоришь. Тогда послушай вот что: я изгоню вас из Османской империи, можете жить в любви, но в другом месте. Что скажешь? Атике застыла и опустила глаза в пол. Она медленно начала осознавать, в какую ситуацию попала. И тут у неё наметилось два пути. Себя ей было не жаль ни капли, но… — Я готова сгореть сама, если придётся, но… — по её щекам начали течь слёзы от осознания скорой разлуки. — Не надо… Не поступайте так с сыном. Я уеду одна! И вы больше никогда меня не увидите. — Мехмед согласился с этим решением. Ещё вчера. — Нет-нет-нет, — она начала дрожать всем телом и подползла ближе, хватаясь за край кафтана падишаха. — Не поступайте так с ним, не надо. Я молю. Я уеду одна-одна-одна. Она впала в истерику, начав захлёбываться в рыданиях. Атике не могла поверить, на какую судьбу решила обречь парня, которого безумно любила. Он вырос во дворце среди слуг, получая полного обожания взгляды со стороны других. И Атике знала какой финал их ждал вдали от дворца, в бедности. Его любовь к ней исчезнет, растворится. — Встань, — раздался громогласный голос падишаха. — Не надо. Не поступайте так с Мехмедом. Нет-нет-нет… Ей хотелось проклясть саму себя за слабость и самоуверенность. Атике шла к падишаху, не готовая ни к какому результату, кроме полной победы. И тут весь мир её начал в мгновение ока рушиться, она собственноручно решила уничтожить жизнь Мехмеда… Падишах схватил её за плечи и силой поднял на ноги. В его глазах Атике увидела боль и чувство вины. Сулейман резко притянул её к себе и крепко обнял, а после зашептал: — Прости, дитя… Атике продолжала дрожать и плакать навзрыд. Она не осознавала к чему вёл падишах. — Я хотел знать любишь ли ты его так же сильно, как я всегда любил Хюррем. Не знал что делать, Джихангир предложил это… — …Что? — чуть заторможено переспросила она. — Изначально я планировал стоять на обычном отказе, — он усадил её вместе с собой на трон-тахту. — Но Джихангир… он ещё год назад понял, что Мехмед влюблён в тебя. И предложил иной вариант… Я не рассчитывал на такую реакцию. И… Я. Даю. Вам. Своё. Благословение. Атике застыла, неверяще смотря на султана. Он взял её лицо в свои руки и вытер слёзы со щёк. В его взгляде Атике увидела невиданное доселе тепло. — На миг я увидел в тебе её. Увидел Хюррем. И ту отчаянную, не вызывающую сомнений безумную любовь. — Так Мехмеду не придётся отправляться в изгнание? — решила уточнить Атике осторожно. — Никому из вас. Она судорожно выдохнула и проложила руки ко рту, чуть наклоняясь вперёд. По её щекам вновь потекли слёзы, но на сей раз от облегчения. Она испытала ужас, который не ощущала уже давно. Атике не смогла бы простить себя, если бы утянула Мехмеда на дно, с которого когда-то ей помогли выбраться. — Я так благодарна, — она взяла его руку, поцеловала и коснулась лбом. — Повелитель, обряд… за меня некому отвечать. — В данном случае твоими опекунами являются кадий и султан, я буду представлять сына, а тебя… — Простите, что перебиваю, но в Манисе… — Что в Манисе? — спокойно спросил мужчина. — Там живёт кадий Сиявуш-эфенди, я его очень уважаю и хотела бы… — Вызову его в столицу, он станет твоим опекуном. Когда Атике вышла из покоев султана, в полном затаённом восторге, она столкнулась с несколькими лицами. Мехмед грустно улыбался, ведь верил в спектакль, разыгранный султаном с подачи Джихангира. Младший шехзаде же спокойно и мягко улыбался, веря в лучший исход. Михримах нервно покачивалась вперёд-назад. А Гюльфем и Сюмбюль взволнованно и в нетерпении смотрели на двери. Несколько секунд Атике сохраняла на лице скорбное выражение, а после неожиданно для всех восторженно пискнула и бросилась Мехмеду на шею. Тот заторможено обнял девушку, а когда та отстранилась, спросил: — Что сказал повелитель? — Он дал своё благословение! — Атике хлопнула в ладоши и подпрыгнула на месте, широко улыбаясь. — Мы поженимся как положено, а после вернёмся в Манису. — Я знал… — тихо и довольно прошептал Джихангир, чем заставил сестру удивлённо на себя посмотреть. — Подождите! — Михримах вскинула ладони, с недовольством смотря на развернувшуюся сцену. — В каком смысле повелитель дал своё благословение? Он не мог… — Мог, — Атике самодовольно улыбнулась и из-под полуприкрытых ресниц издевательски взглянула на Михримах. — Султан Сулейман сравнил нашу любовь с той, которая существует между ним и Хюррем-султан. И он — что естественно — поверил в неё, дал нам шанс на счастье. И за это я буду вечность благодарна. — Нет, — Михримах тяжело сглотнула и почти подавилась теми словами, которые хотела выплюнуть из себя. — Я… — Шехзаде Джихангир, — внезапно обратилась к юноше Атике, благодарно улыбаясь, — спасибо, что помог. Было страшно, но всё оказалось во благо. Парень кивнул, счастливо улыбаясь. — О чём она, Джихангир? — одновременно спросили брат и сестра, Михримах с претензией, а Мехмед лишь недоумённо. — Я предложил отцу разыграть небольшой спектакль, — ответит тот, пожав плечами. — Спектакль? — Мехмед начал понимать, что случилось. — Нас не собирались изгонять. Никогда, — сказала Атике, прижимаясь боком к возлюбленному. — И кстати, повелитель желает видеть Гюльфем-хатун и Сюмбюля-агу. Нужно обсудить приготовления к торжеству. Праздник будет по всей столице. Михримах зажмурилась и поджала губы, её лицо обратилась маской изображающей эмоцию боли. Она не могла поверить, что какая-то безродная девица добилась того, чего сама дочь падишаха так и не получила — брак по любви. Михримах утешало одно — она навсегда останется единственной у мужа, иначе тот рискует распрощаться с головой. Сюмбюль-ага прикрыл рот от удивления. Не мог он поверить, что в гареме так скоро появилась девушка, которая так же умело вертела возлюбленным, как делала это Хюррем-султан. Гюльфем лишь поджала губы от обиды, она не могла забыть, как обошлись с Мустафой в подобной ситуации… Когда все разошлись, Михримах успела схватить младшего брата под локоть, останавливая. Она хотела придушить Джихангира. — Какого Шайтана ты творишь, братец? — она наступала на него как скала на волны, которым суждено разбиться. — Решил помочь ей? — Мехмед любит её, а она любит его, — Джихангир покачал головой и посмотрел на сестру так, словно та вела себя глупо и задавала странные вопросы. — И что? Есть понятие долга! — Долг в данном вопросе ни при чём, — пожал плечами юноша. — В случае Мехмеда династический брак никогда не был бы заключён. Не вижу причин им не быть вместе. — Да как ты…?! Она лишь девица с улицы без рода и племени. — Как и наша мать когда-то, — Джихангир осуждающе посмотрел на сестру, ведь та «забыла» кое-что важное. — Не сравнивай их! — Ты её не любишь, — Джихангир устало выдохнул. — И твои мотивы мелочны, а так же… грешны. Я ухожу. — Джихангир! — крикнула ему вслед девушка. — Джихангир! Не смей так уходить! До дня свадьбы между членами султанской семьи царило напряжение. И причиной тому послужила луноликая дочь падишаха. Она ни с кем спокойно не разговаривала, а остальные не желали говорить с ней самой в принципе.

***

Май, 1542 — И вот уж не понимаю, почему ты не написал, когда всё только начало зарождаться, — Махидевран недовольно смотрела на своего шпиона в санджаке Сарухане. — Я не могу писать, — пожал плечами Ильяс. — За мной постоянная слежка. — И с чего вдруг? — поинтересовалась Махидевран. — Ты позволил бросить на себя тень подозрений? — Я сам, честно говоря, не понимаю. От вас приказов не поступало, потому я даже не пытался как-то покуситься на жизнь шехзаде. Но Атике-хатун меня с первой встречи невзлюбила и начала в чём-то подозревать. — …Ладно, — спустя минуту раздумий произнесла Махидевран. — Тогда на время придётся залечь на дно. Попробуй заполучить её доверие и защищай шехзаде Мехмеда от любой напасти… Пока я лично не приеду в Манису и не скажу, что пришло время. Ильяс присоединился к гостям в саду, заняв место за отдельным столом для менее знатных особ. Он приметил среди женщин одну явную иностранку, со спины он не сразу узнал её. Но когда она рассмеялась над какой-то фразой со стороны Фатьмы-султан, прибывшей на свадьбу, то сразу понял кто это. Среди вполне благородных гостей затесалась Джованна Соранцо, которая — как ожидал Ильяс — не должна была получить приглашения. Ильяс пил щербет и ничего не ел. Замер он, когда появились новобрачные. Мехмед и Атике держались за руки и медленно шли по дорожке. Позади них следовали два пожилых мужчины: султан, уступивший на этот день первенство по вниманию окружающих сыну и Сиявуш-эфенди из Манисы. На Атике было прекрасное дороге платье кремового оттенка с примесью капли благородного жёлтого. Квадратный вырез входил в традиционные элементы, а вот широкие рукава на плечах, сужающиеся к запястьям пришли из Европы. Под юбкой явно что-то соорудили, ведь та оказалась пышной. По лицу и плечами спускалась длинная прозрачная фата, слабо дающая увидеть прелестное лицо Атике. Русые волосы оказались немного заплетены и собраны на затылке, а голову венчала небольшая тиара из алмазов. С шеи свисала жемчужная нить с двойным плетением. На Мехмеде красовался алый кафтан, расшитый золотой нитью. Каждый норовил подойди к молодожёнам после посадки за стол и сказать поздравительные слова. Ильяс продолжал пить приторный и сладкий щербет, наблюдая за всем со стороны. И если он хотел поздравить «друга», то не стоило ждать и подходить одним из последних. Но у него нашлось оправдание — неблагородная кровь. По статусу он пропускал всех вперёд. Ему хотелось напиться так, чтобы на следующий день очнуться в канаве, не помня даже собственного имени. Если бы он забыл Атике и её сладкую ненависть к нему, то смог бы избавиться от першения в горле и огня в разуме. Мужчины вскоре начали тренироваться в сражениях на матраках, а женщины скучковались у Атике и принялись делиться советами. Ильяс натянул улыбку на лицо и, подойдя к шехзаде Мехмеду, поздравил, а после обнял. Его братья не обратили на это внимание, продолжая разговаривать. Ильяс заметил в глазах Мустафы лёгкую грусть, которую тот старался скрыть. Мустафа вспоминал Елену. Его чувства к ней давно исчезли, не оставив после себя и следа. Но находясь на торжестве, где младший брат женился на обычной девушке из народа… Мустафе стало вдруг тоскливо и почти больно. Падишах даровал благословение Атике и Мехмеду, чем он однажды не удостоил своего старшего сына. Селим и Баязид начали шутливо препираться и Мустафа, отогнав мысли, вмешался. То, что начиналось как шутка вскоре могло превратиться в настоящую ссору. — Атике, — Джованна присоединилась к компании мусульманок, — я приношу свои поздравления. Подарок ждёт тебя в Манисе, везти его сюда я побоялась. Он мог повредиться. Надеюсь на понимание. — Ты приехала. Я рада, — Атике мягко улыбнулась, после бал-маскарада она стала теплее относиться к венецианской купчихе. — Меня пригласили на мероприятие, куда бы желал попасть каждый посол. Я не посмела бы отказаться, да и не хотела. А я знала… — О чём же? — Фатьма-султан с заискивающей улыбкой взглянула на женщину примерно своих лет. — О том, что этот день настанет. — Надо же. Никто не знал, — Фатьма невольно скривилась, а после горько хохотнула. — А оказалось, что султан любит служанку сильнее родных сестёр. — Он любит любовь. Она ему прекрасно знакома. Как и разлука, — Атике постаралась сгладить ситуацию. Фатьма лишь покачала головой и ушла из-за стола. Она практически ненавидела брата. Он дал благословение сыну-шехзаде на брак с простолюдинкой, пусть и мусульманкой. А личная жизнь родных сестёр его не волновала. Он поступил так милостиво лишь однажды, когда позволил Хатидже и Ибрагиму сыграть свадьбу. Но ту сестру он всегда любил сильнее остальных. Михримах так же сидела в отдалении, не приближаясь к Атике. Её тошнило на протяжении последних нескольких дней от мыслей о предстоящей свадьбе. О той, которую теперь праздновала вся столица. Для простого люда организовали уличные столовые и наняли танцоров с певцами для выступления на площади. Объявили о выходном дне. Рустем находился с остальными мужчинами и не донимал жену, за что Михримах была благодарна. Она с тоской посмотрела в сторону Бали-бея и тяжело выдохнула. В горло не лез ни кусок. Она всё ещё не могла смириться с тем, что кто-то получил то, о чём она когда-либо мечтала. Вскоре Атике извинилась перед женщинами и встала со своего места. Многие тут же обратили на неё внимание, как правило невеста покидала своё место только если пришло время провожать молодых. Мехмед подал знак музыкантам и так же отошёл от образовавшейся вокруг себя компании. Они встали друг напротив друга на хорошо подстриженном газоне. Он положил руку на её талию, а другой взял ладонь. Они задвигались в подобии европейского танца, не нарушающем приличия общества, в котором находились. Ильяс и Михримах одновременно отпили из своих бокалов, смотря на это. Остальные же принялись улыбаться и хлопать. Хор наложниц из гарема принялся петь, делая картину ещё более трогательной. Мехмед подхватил её и поднял в воздухе, покружив. В конце, когда затихла музыка, он взял её руки, поцеловал их и коснулся лбом — проявил наивысшее уважение. — Я только твой, а ты только моя. С этого дня и до конца, — тихо сказал он с улыбкой. — Пока смерть не разлучит нас, — согласилась она. — И даже после неё. — Ты моя… Айя Атике-султан. — Айя… звучит красиво, — улыбнулась она. — Святая и особенная. Прекрасный стих. Чудо для меня. — Мне нравится это имя, — прошептала девушка. Ей действительно оно понравилось, сильно. Ей нравилась даже одна мысль о том, что он проявил к ней подобное внимание и даровал то, чего никогда от него не получала ни одна другая девушка. Со временем она привыкнет к этому имени, сделает его первым. Сулейман улыбался, наблюдая за ними. Ему были прекрасно знакомы эти взгляды и жесты. Такое подделать — нереально. Так он смотрел лишь на Хюррем, и так смотрела она на Сулеймана. — Они поженились. Ты предполагал? — Айяс наблюдал издалека. — Нет, — покачал головой Ахмед-ага. — Но это к лучшему. Шехзаде Мехмед нашёл себе достойную жену. Они позаботятся друг о друге. — Она очень красива, — мечтательно прошептал Айяс. — И не угадать, что эта девушка одинаково комфортно чувствует себя в платье с корсетом и с мечом в руках. Вечером началось провожание. Атике начала волноваться. В прошлой жизни ей приходилось делить постель с молодым парнем, но она никогда не любила и не желала его так же сильно как Мехмеда. Шехзаде стал для неё слово воздух, святое писание или морфий для зависимого. Первым делом Атике выскочила на балкон, где дул прохладный ветер. Он развевал лёгкий полупрозрачный тюль, украшающий двери. Стянув фату, девушка облокотилась на перила и подставила лицо потоку. Мехмед медленно подошёл сзади, ничего не говоря. Встал ровно позади и так же протянул руки, чтобы коснуться пальцами перил. Раздался первый свист и в небе взорвался фейерверк. Порой девушка забывала насколько это старое изобретение и каждый раз удивлялась, словно видела чудо. Чудо одновременно из прошлого и далёкого будущего. — Мехмед, я должна сказать кое-что… Прости, что не сделала этого раньше. Она развернулась в его объятиях и нерешительно посмотрела в глаза. Мехмед испуганно нахмурился, боясь услышать то, что могло перевернуть всё с ног на голову. Испортить такой прекрасный день. — Я… — она ощутила бешеное биение сердца в груди, от волнения. — Я не та, кем казалась тебе всё это время. Я — плохой человек. — Я знаю, — покачал он головой, расслабляясь. Он видел её нутро лучше, чем ей казалось. — Нет, ты не понимаешь. Я делала много плохих вещей, убивала людей, — она жалостливо нахмурилась, смотря ему прямо в глаза, боясь найти там презрение. — И я убивал. На войне. И, тем не менее, он выглядел спокойным. Атике превозносила его на Олимп невинности, забывая, что он воин. — И я никогда не жалела о содеянном, — Атике покачала головой, вспоминая как пыталась внушить себе вину, но на самом деле не могла пролить ни слезинки о своих жертвах, лишь о себе и о том: что или кого потеряла. — Я специально подобрала для Разие-хатун такого мужа… — А я одобрил кандидатуру. — И я наказала Хюлью за дерзость камерой в темнице. Это было давно, но… — А я позволил тому наказанию продолжаться так долго, как ты того хотела. Я знал о том случае, Эдиз-ага докладывает мне обо всём, что происходит в гареме. И человек, который рассказывал мне о жестокой жизни и о жестоких людях, просто не мог быть святым. Но для меня ты такая. И я люблю тебя, кем бы ты ни была. Атике прикрыла глаза, по её щеке скатилась слеза. Облегчение, благоговение, надежда и чувство колоссальной необъятной любви. Мехмед тут же вытер слезу пальцем и обнял девушку. Никто прежде не любил её так. Даже родная мать не смогла. Она вцепилась в его кафтан так, словно Мехмед мог вдруг раствориться в воздухе. И тут она поняла. Что не жалела ни о чём. Ни о том, что умерла. Ни о том, что позволила Каталине исчезнуть с Борой. Ни о том, что начала воровать. Ни о том, что приняла старую настоящую и жестокую себя. Ведь всё это привело её к этому мигу. Тому, в котором она оказалась абсолютно счастлива. И она убьёт ради него. И умрёт ради него. Они вернулись в тепло. Там он помог ей снять тяжёлое и сложное в надевании платье. Оно упало к ногам, оставив девушку в тонком шёлковом халате. Она же расстегнула его кафтан и стащила с плеч. О, сколько раз она мечтала сделать так. И сколько раз он воображал о том же… Если бы её попросили описать прекрасного греческого бога Аполлона, то она — несомненно — начала бы описывать Мехмеда. Его жилистое и в меру мускулистое тело — идеал. Ей хотелось поцеловать каждый сантиметр загорелой кожи, она впервые захотела доставить мужчине максимальное наслаждение. Хотела, что бы в постели с ней он забыл о морали. Под ногами стелился мягкий ковёр, её колени скажут позже слова благодарности тому, кто додумался до такого. Мехмед немного удивился, не понимая её намерений. Традиционно девушки опускались на колени лишь, когда входили в покои падишаха или шехзаде. Его жене делать, так не пристало. Мехмед положил руку ей на плечо и открыл рот, намереваясь попросить встать. Атике открыла рот и высунула язык, провела им по полутвёрдому члену. Мехмед почти задохнулся как от вида, так и от ощущений. Возведя глаза к потолку, он вскинул руки и сжал в кулаки — боялся, что в них могла оказаться её плоть или волосы. Он громко простонал, когда Атике положила руки на его бёдра и постаралась взять его орган как можно глубже. Мехмед мог только позволить ей продолжить, издавая приятные её уху звуки. Когда она отовралась, то щёки её сильно раскраснелись, а сама она тяжело дышала. И всё, чего Мехмед хотел в тот момент — взять её. Подхватив девушку на руки, он уложил её на кровать. Шёлковое постельное бельё приятно льнуло к телу. И он делал всё правильно, как умел прекрасный любовник. Как не умел никто до него, о чём она никогда не расскажет. Мехмеда беспокоило не собственное удовольствие, а то, чего желала она. И его руки двигались нежно и плавно, он не спешил. И он касался её пальцами внизу куда дольше, чем она могла предполагать. И проникновение оказалось куда более нежным и приятным, чем она рассчитывала. Мехмед многое делал лучше, чем она привыкла ожидать от парней. Они не могли оторваться друг от друга целую ночь. Это было нежно, это было грубо. Она специально поцарапала его грудь, находясь сверху. В какой-то момент она ощутила ту любовь, от которой хотела поглотить его целиком. Стать одним человеком и никогда не расставаться впредь ни на минуту. И даже когда они не могли продолжать, Атике отказывалась перестать целовать его. Он казался ей самым прекрасным человеком в мире. Самым красивым. И её чувства стали переполнять «кувшин», в котором находились. Атике любила Мехмеда так сильно, что хотела убивать. Уничтожить весь мир, оставив только их двоих. Он — на самом деле — был бы не против такого. И он поклялся быть её. Только её. И она не хотела принадлежать никому другому.