Кости из стали, кровь из лавы

Май, 1542 Джансу узнала о вести из столицы одной из первых. Имея в распоряжении приличное количество служанок и ручного евнуха, она получала доступ не только к проверенным фактам, но и к сплетням. Девушка отреагировала на донесение, которое принёс Дуйгу-ага, практически с полным спокойствием. Её слабо выраженное — как и у большинства женщин — адамово яблоко дёрнулось, а пальцы сжали ткань платья. Между ними с Мехмедом пусть и не существовало никогда любви, но образовалась сильная — как казалось девушке — связь. Она дарила ему тёплые слова в те дни, когда Атике отказывалась даже находиться в его компании дольше минуты. Помогала решать моральные вопросы, ночами раздумывая над ответами. Родила сына и вынашивала второго ребёнка. А в итоге… получила всё девица, которую даже ни дня не готовили быть женой шехзаде. Её не заставляли танцевать и отрабатывать движения пока не затрещат кости. Не заставляли учить святое писание наизусть, даже если таланта к такому не наблюдалось. И никогда не наказывали за один единственный взгляд, который не удалось удержать уставленным в пол. — Я хочу, чтобы ты пошёл и сообщил об этом Хюлье-хатун, — Джансу отвела взгляд, печально уставившись в никуда. — Зачем? — Дуйгу вскинул брови. — Узнает обо всём, когда шехзаде вернётся. — Вот именно, — кивнула Джансу. — Никто не сообщит ей заранее, она наделает глупостей, если услышит всё из уст Атике-султан. — Ты всё ещё беспокоишься о ней? — Дуйгу любил Джансу, но её привязанность к Хюлье приводила его в ступор и начинала вызывать раздражение. — Совсем нет, — Джансу неловко поправила волосы, выглядя при этом так, словно соврала. — Я не хочу ввязываться в борьбу против жены шехзаде в одиночестве. Будет лучше, если Хюлья не подорвёт доверия Мехмеда и останется какой-никакой, но соперницей для Атике. — Если бы шехзаде Хазретлери любил, — Дуйгу покачал головой, — то спускал бы с рук Хюлье все её промахи: прошлые и будущие. Но он ни разу не оставил её безнаказанной. Хюлья… либо смирится, и уйдёт в сторону, либо устроит пожар, в котором только сама и сгорит. — Она сможет многое сделать на протяжении тех шести месяцев, в течение которых будет носить ребёнка. Мы снова родим в один месяц… — Не факт, — покачал головой Дуйгу. — И к тому же она может и не доносить дитя. Ты не думала вмешаться? — Каким образом? — Джансу устало приподняла бровь. — Пойдёшь и купишь яд? Так её еду ведь проверяют. Или иди купи накопительный яд, который провоцирует выкидыш. Никто ведь в городе не знает где, и кем ты работаешь. А ещё можешь попросить служанок, давай сразу дождёмся Нарин-хатун из столицы, чтобы уж точно это дошло не только до Эдиза-аги, но и моментально до Атике-султан. Какой план выбираешь, любовь моя? Джансу и без евнуха понимала, что потенциальный ребёнок Хюльи — опасность для Абдуллы. Но для того — в силу возраста — любой чих представлял угрозу. Ради интереса она погадала на судьбу ребёнка Хюльи и пусть жизнь изменчива, но если верить этому гаданию, то малышу не суждено было пережить пять зим. При таком раскладе пол уже не имел значения. И картина будущего — та причина, по которой султанша никогда не гадала собственному сыну и ещё нерождённому дитя. — Я понял. А теперь… — Иди к Хюлье. Та отреагировала ожидаемо. Сначала наотрез отказывалась верить и почти позвала стражу, чтобы те увели евнуха в темницу за распространение лжи и клеветы. А после она совершенно неожиданно ударила Дуйгу тыльной стороной ладони по щеке. Закричав, начала крушить комнату. Евнух лишь печально покачал головой и какое-то время наблюдал за девушкой. В конечном итоге Хюлья упала на колени посреди комнаты, сжалась и горько заплакала. Вот она — реакция той, что действительно влюблена. Дуйгу мог понять кадын, её ограниченная свобода и права заставляли держать рот на замке, не смея осуждать решения члена династии. В этом дворце истинное право на любовь имел только один человек — шехзаде. Остальным же приходилось склонять головы и молча терпеть, делая вид, словно рабам не доступны высокие чувства. Дуйгу любил Джансу. Но он никогда не сможет назвать её своей, потому что судьба не позволит им покинуть дворец свободными. И если наследник узнает о том, что происходило за его спиной… Дуйгу казнят. Но что самое главное — казнят Джансу и Абдуллу. Умереть за ошибку — не самое страшное. Что по настоящему ужасно — умерев, утянуть за собой родственную душу. — Как повелитель допустил это? — Хюлья взглянула на евнуха, её слёзы испортили тот идеальный тон лица, который девушка поддерживала. — В тот — другой раз — он ведь отчитал их, да? Они вернулись ни с чем. Тогда почему на сей раз он вызвал их в столицу, чтобы дать благословение? Почему он не отказал? — Султан и сам женился на ком-то без благородной крови. Помнишь? — Дуйгу устало пожал плечами. — Не вижу ничего удивительного в том, что его гнев обернулся милостью. — Как? — Хюлья уткнулась лбом в пол, рыдая. — Как она заставила его жениться на себе? — Кхм, — Дуйгу горько усмехнулся, смотря на рабыню, — нельзя заставить шехзаде жениться на безродной девушке. Невозможно. Он просто любит её, вот и всё. — Дрянь, какая дрянь. Я устрою ей тёплый приём. Дуйгу лишь покачал головой и ничего не сообщил об этом Джансу. Если уж Хюлья решила себя похоронить, он не будет препятствовать. Её защита — ребёнок в чреве, но когда тот выйдет, девушку уже ничто не спасёт. Эдиз знал о том, что начало происходить в гареме. Одна часть его хотела вмешаться до того, как что-то произойдёт. Но другая часть сдерживала, предлагая дать разобраться с проблемой Атике. В Манису она вернулась уже госпожой, процессию встречали янычары. Они выражали почтение склонившими головами. Муаззез-хатун и Ярен-калфа подготовили золото, которое Атике предстояло разбросать в дань наложницам. И если первая за образовавшейся ситуацией среди рабынь наблюдала спустя рукава, то вторая собиралась тут же доложить обо всём их — теперь не только управляющей — султанше. — Прошу, поговорим, — попросила Ярен, стоило Атике ступить на территорию гарема. — Позже, Ярен. Сейчас столько дел, — Атике махнула рукой, проходя мимо. — Это важно! — голос калфы надломился, повысившись. Атике замерла и с интересом обернулась, выжидающе уставившись на девушку. Перекинув косу чёрных волос за спину, калфа заговорила: — Хюлья-хатун настроила девушек против тебя. — Что? — Атике чуть мотнула головой и усмехнулась, не веря. — Она надавила на их общее больное место — шехзаде Мехмед. Хюлья убедила их в том, что ты не должна была стать законной супругой шехзаде. Что любая из рабынь заслужила этого больше, воспитываясь в стенах гарема. Они считают, что у них украли возможность и шанс возвыситься. — Так и есть, — Атике спокойно улыбнулась, хлопнула в ладони и развела руки в стороны. — Отыне никто кроме меня ночь в покоях Мехмеда не сможет провести. Мехмед знал, на ком женился. — Я понимаю вас, госпожа, — Ярен покорно кивнула. — И каждая из наложниц мечтает быть единственной, но вместе с тем, если кто-то и удостаивается такой чести, то все остальные девушки превращаются в яростных фурий. Ни Джансу, ни Хюлья никогда не занимали особое место в сердце наследника. И всем это было известно. — Вот как… Баня готова? — А, — Ярен опешила от резкой смены темы, — да, вы ведь с дороги. — Тогда проводи меня туда немедленно. Мне не терпится смыть с себя дорожную пыль, — Атике направилась вдоль коридора. — Вы не встревожены, Атике-султан? — Ярен последовала за ней. — Айя Атике. Для всех меня отныне зовут так. Атике воспитывалась в доме Гюльнуш-хатун, получила прекрасное образование, внимала урокам о морали и нравах, молилась Аллаху. Айя — та, в которой пробудился дух Аллы. И если Атике навсегда верна шехзаде и будет приходить по его зову, то вот остальной мир увидит лишь Айю — чудовище. — Как прикажете. Но всё-таки… девушки настроены крайне враждебно. — Я дам им шанс. А если они его упустят, то увидят, кто такая Айя-султан. Она провела в бане чуть более часа, распаривая кожу и смывая пот с грязью от долгой дороги. Айя оказалась рада вернуться. В Стамбуле она не была хозяйкой, к роли которой слишком привыкла и привязалась. Михримах то и дело норовила задеть за живое. И если Атике бы стерпела, то Айя — другая. В покоях ей помогли надеть платье бирюзового цвета с рукавами до запястий и квадратным вырезом на груди. Нарин-хатун подала нить жемчуга, а Ярен-калфа насколько могла, высушила волосы полотенцем. Заделав длинные русые волосы в тугой пучок, Айя нанесла несколько капель духов на шею. В углу стояло закрытое тканью зеркало из серебра с несколькими драгоценными камнями — подарок Джованны. В гареме Айя заняла место на небольшом балконе у ворот в ташлык, с которого традиционно кидали золото в честь радостного события. Внизу начали медленно собираться рабыни, и в их глазах сияло недовольство вперемешку с презрением. Айя обратила на это внимание тут же. Взяв горсть монет из мешочка, она натянула улыбку и высказалась о причине подобного, прежде чем бросила монеты вниз. — Я — Айя Атике-султан. Для вас в первую очередь Айя-султан, никак иначе. Имя, которое ей дал Мехмед, было для неё очень важно. То, как она любила шехзаде… Девушка могла бы посоперничать за место безумной влюблённой с Хюррем-султан и Хатидже-султан. — Шейх-уль-ислам Эбуссууд-эфенди провёл надо мной и шехзаде Мехмедом обряд никяха. В честь этого радостного события вы получите золото. Монеты покатились по земле. Некоторые начали тут же их собирать, радостно переговариваясь. А часть осталась гордо стоять со скрещёнными на груди руками. Одна из них — девушка с короткими чёрными волосами чуть выше плеч — оскалилась и выкрикнула: — Да где тут радость? Ты забрала у нас шехзаде! Ведьма! — Кто она? — Айя улыбнулась, только и ожидая оплошности со стороны рабынь. Одна часть её надеялась на иной исход. А другая мечтала именно о таком. — Перирухсар, албанка. Длинный язык без костей, за него её и остриг кто-то из наложниц. Мы не смогли найти преступницу, потому наказали в тот раз всех. — Перирухсар… Взгляд рабыни горел пламенем, и даже искажённое в ужасной эмоции лицо выглядело на диву привлекательно. Хюлья поступила умно, решив не идти напролом, а зайдя через кого-то другого. Фаворитка выступила в роли подстрекательницы, а после тихо удалилась со сцены. За мятежной наложницей начали повторять и остальные. И вскоре недовольный шёпот превратился в рокот. Айя мрачно наблюдала за теми, кто только-только перестал собирать золотые монеты, встал с колен и уже выражал ей своё недовольство. — И после всего, что я сделала для них… они меня возненавидели, — Айя скривилась, вспоминая, как пыталась сделать пребывание обычных рабынь в гареме комфортнее. — Что прикажете сделать? — Ярен-калфа покорно склонила голову. — Подготовь фалаку. В ташлыке девушки немного успокоились, стоило им увидеть Айю. Они неуверенно переглядывались, ожидая каких-либо слов. Вскоре пришли стражники с длинными толстым шестом в пару метров длинной, Ярен-калфа держала в руках тонкую палку. Начал раздаваться обеспокоенный шёпот. — Перирухсар! — громко позвала Айя. — Выйдешь сама или тебя вытащат? Названная девушка неуверенно показалась из-за спин других рабынь. В её глазах начали скапливаться слёзы, но, тем не менее, она смело шагнула вперёд и легла на спину, позволяя привязать ноги к шесту. Айя забрала у калфы палку и встала рядом с провинившейся наложницей. Та дрожала, смотря снизу верх на султаншу. — Как так…? Не верю. Атике-хатун… она ведь не может… — начал раздаваться неверящий шёпот. — Она не Атике, — раздался другой. — А Айя-султан. Айя замахнулась и ударила первый раз, провинившаяся рабыня закатила глаза и запрокинула голову, но вместо крика из её рта вылетел только тяжёлый выдох. Айя удивлённо смотрела на крепко державшуюся рабыню, а после, нахмурившись, нанесла серию быстрых и сильных ударов по стопам. Спустя какое-то время Перирухсар сдалась и пронзительно закричала от боли, из её глаз покатились крупные слёзы. — И это должно стать уроком для каждой из вас! — султанша резко развернулась лицом к притихшим девушкам, которые прижимались друг к другу. — Милосердие, которое я прежде проявляла явно вам не по нутру. Что ж, я принимаю это. Кинув палку на пол, Айя бросила последний суровый взгляд и ушла из ташлыка. Ярен-калфа помогла Перирухсар отползти на матрац, на котором та всегда спала. Рабыня дрожала, её тело прошибали разряды, будто от удара молнии. По лбу скатывался пот. — Муаззез-хатун, за мной! — женщину Айя встретила в коридоре, после чего та нерешительно направилась вслед за госпожой. Айя влетела в покои и тут же раскрыла расчётные книги, которые просила приготовить к возвращению. Пробежалась глазами по суммам, которые выплачивались каждый месяц наложницам. Скривилась от вида конечного числа. И если с жалованьями слуг она полностью соглашалась, то… — Сократи денежные выплаты наложницам вдвое в этом месяце. — Госпожа, — Муаззез-хатун поражённо сделала шаг вперёд. — Нельзя так! Они и за задержку готовы рвать и метать. — Так нам теперь бояться рабов? — Айя растянула губы в улыбке и приподняла брови, словно женщина сказала какую-то глупость. — Или ты страшишься за свою шкуру? Говори как есть, решение — исключительно моё, наказание за поведение. Я не боюсь гнева этих девушек, а вот они моего должны. Муаззез-хатун прикусила язык. Её узкое лицо от напряжения стало ещё уже. Женщина ненавидела обстоятельства, в которых оказался весь гарем Манисы. Хазнедар и Атике невзлюбила, а теперь перед ней предстала Айя — настоящее лицо человека, находившегося в этом прекрасном теле. До конца месяца Муаззез-хатун сидела как на пороховой бочке. В день выдачи жалований, она сильно волновалась. Стражники-евнухи помогли установить стол и принесли ящик с необходимым количеством золота. Муаззез-хатун убрала крышку и скривилась от вида маленьких и лёгких мешочков. Сев за стол, хазнедар достала первый подписанный мешочек, пометила в журнале имя девушки, которая подошла первой и высыпала монеты на стол. Рабыня застыла с протянутой рукой, а после глазами быстро подсчитала сумму. — Но я ведь уста! — воскликнула девушка. — А тут скорее жалованье джарийе. — Айя Атике-султан сократила жалованье каждой наложницы вдвое в этом месяце из-за вашего поведения. — В каком смысле? — вперёд вышла одна из забытых гёзде шехзаде, которая побывала в покоях наследника пару раз задолго до рождения Абдуллы. — С чего вдруг она приняла такое решение? — Она не могла принять такое решение просто так… — раздался шёпот из задней части очереди. — Тогда мы ничего брать не будем! — Перирухсар подошла, держась за руку подруги. — Пусть выдадут полную сумму. Мы не будем терпеть такого отношения, да? Её поддержали многочисленными возгласами. Муаззез тяжело вздохнула, она знала. Иного исхода такой политики со стороны Айи-султан и быть не могло. Муаззез оглянулась назад, за воротами на балконе стояла виновница всеобщего недовольства. — Успокойтесь! — Муаззез вскочила со стула. — Берите деньги и идите. — Мы возьмём только то, что нам полагается! Да! — начали раздаваться крики. Медленно и величественно в ташлык вплыл Эдиз-ага. Сложив руки за спиной, он с высокомерной улыбкой встал рядом с хазнедар. Муаззез-хатун закатила глаза от его вида. На нём по обыкновению сиял жёлто-оранжевый кафтан. — Если не согласны — ваше право, — улыбка евнуха с каждым сказанными словом становилась более издевательской. — Но тогда вы не получите вообще ничего. Как сказала мне Айя Атике-султан: «Их кормят по расписанию, дают одно из лучших в империи образование. Только за одно это они должны прислуживать просто так». Если в июне будете вести себя нормально, то получите полное жалованье. — Это Перирухсар-хатун! — воскликнула одна из рабынь. — Она всё устроила! Накажите её! — Теперь вы коллектив. И наказывать сокращением жалований вас будут так же вместе, — сообщил Эдиз-ага. — Почему Муаззез-хатун ничего не сказала? — забытая гёзде вцепилась гневным взглядом в женщину. Муаззез беспомощно покачала головой. Айя Атике не упустила шанса её подставить, выставила одной из главных злодеек в глазах рабынь. Хазнедар оглянулась назад и задрала голову. Сквозь решётку над дверьми она видела спокойное выражение лица султанши. — Наверное, стоит выслать Перирухсар-хатун, она ведь постоянно доставляет всем неудобства, — Эдиз-ага насмешливо покосился на оказавшуюся под ударом девушку. — Да! Мы не должны терпеть её! — раздались крики. — Это не я! — Перирухсар тут же выступила вперёд, она подняла глаза и обратилась напрямую к наблюдавшей за всем Айе. — Госпожа, выслушайте меня! Хюлья-хатун начала всё это. Она ходила по гарему и распускала грязные слухи, настраивала всех против вас. И она лично говорила со мной, а я попалась в её ловушку — поверила речам. Прошу, не выгоняйте меня. Айя улыбнулась. Вот оно. Признание, которое услышал весь гарем — куча свидетелей. — Ваше наказание в силе! — крикнула султанша с балкона. — Это убережёт от ошибок впредь. Эдиз-ага, иди. Евнух кивнул, поклонился и направился в покои шехзаде. Айя так же ушла. А Муаззез оставалось только продолжить раздавать скоромное жалованье. Девушки растеряли весь свой пыл и согласились с наказанием. — Какая же эта Хюлья дрянь, — раздался злобный шёпот от одной из наложниц. Эдиз-ага доложил обо всём тут же. Реакция Мехмеда оказалась ожидаемой и предсказуемой — он разозлился. Он любил жену, ведь их свадьба — торжество любви, а не похороны юности. И он никому не мог позволить порочить её имя. Он сестре родной ничего не простил… Мехмед наведался к девушке в сопровождении двух евнухов. Это сразу напрягло Хюлью, которая в тот момент писала стихи, сидя за низким столиком. Она вскочила и удивлённо посмотрела на наследника. — Мехмед, ты так неожиданно пришёл. — Как ты посмела настроить рабынь против Атике? — он сурово посмотрел на девушку. — Я не понимаю, о чём ты говоришь… — Перирухсар-хатун всё рассказала. Да и другие девушки подтвердили, что ты действительно призывала к травле и ненависти. — Я… — Хюлья взяла со стола стопку листов. — Я всё это время писала стихи. У меня не было времени заниматься подобным. Она протянула руку и улыбнулась. На шехзаде это не возымело никакого эффекта, он лишь сильнее нахмурился. Мехмед ударил ладонью по руке девушки и все листы тут же выпали, разлетевшись в стороны. Быстро они осели на ковёр. — Ты наказана, Гюльгюн будет с Атике. Мехмед наступил на один из листков, подойдя к кроватке. Он взял дочь на руки, та спала и не открыла глаза. Евнухи тут же взяли кроватку и вынесли из комнаты. Хюлья вцепилась пальцами в кафтан парня, пытаясь остановить. — Нет. Ты не можешь забрать её! — У тебя ведь даже нет времени на неё, — Мехмед дёрнулся в сторону, вырвавшись из хватки. — На интриги против моей супруги ты его находишь, но для родной дочери не в состоянии отыскать. Я никому не позволю отравлять жизнь Атике. Он ушёл, оставив Хюлью опустошённой. Девушка закричала от злости, но спустя пару мгновений успокоилась и прислонила руку к животу. У неё ещё был один козырь в рукаве, который мог сыграть позже. Евнухи пришли первыми, потому, когда появился Мехмед, Айя уже знала, кого он ей принесёт. Она расцвела, на губах растянулась улыбка. Принимая спящую девочку, она невольно состроила печальное выражение лица. — Атике… — Айя. Ты ведь знаешь, насколько я оценила твой жест. — Для меня ты и Айя, и Атике, — он поцеловал её в щёку.

***

Июль, 1542 — Отрада, госпожа. Вы беременны! Айя встала с кушетки в лазарете и, поправив платье, протянула мешочек с золотом женщине. Гюль-хатун благодарно поклонилась и приняла деньги. Айя знала. Уже давно, с того дня как кровотечение не пришло в срок. У неё будет ребёнок, свой. И никто его не сможет отнять. — Наследнику я всё сама сообщу, но чуть позже. — Как пожелаете, госпожа. Снаружи её уже ждал Эдиз-ага с документами. Он переминался с ноги на ногу, выглядя нетерпеливым. — Ну? — спросила Айя. — Мы договорились с учителями, они согласились на предложенную сумму. Дворец Милосердия готов, поверхностный ремонт закончен, всё обустроено и оборудовано. Вот план здания. — Ты вызвал Онура-агу и Ахмеда-агу? — Да, они ждут в приёмной. Айя фыркнула, увидев ширму. Зайдя за неё, она лицом к лицу встретилась с янычарами. Те мигом склонили голову, её новый статус обязывал их к этому. — Пришло время для большой чистки. — Правда? — Ахмед сразу понял, о чём речь. — Какая ещё чистка? — удивился Онур-ага. — Шехзаде Мехмед подписал приказ. Вам надлежит взять воинов и зайти в каждый бордель, даже тот, который старательно прикрывается чем-то иным, имея хорошую репутацию. Если нужно, то примените силу, но заберите всех девушек. Один из старых дворцов города был подарен лично мне и станет пристанищем для бедных девушек. — И вы собрались обеспечивать их до конца? — Они сами смогут себя обеспечить, — Айя взмахнула рукой. — Они станут орденом лекарей, Сёстрами Милосердия и будут помогать другим женщинам. — Сёстры Милосердия… — Онур-ага удивлённо повторил. — И вы верите в них? — Я верю в них и мужчин, которые предпочтут молодую женщину в качестве лекаря для своей жены, чем старого и умудрённого опытом мужчину. На это Онуру-аге нечего было ответить. Тем же вечером всё произошло. Пострадало несколько мужчин, которые не желали отпускать «товар», на котором прилично зарабатывали. Девушек отмыли, выделили комнаты и назначили главную — пожилую женщину. Уже утром для них начались первые занятия. Айя не желала терять ни дня. Многие девушки оказались рады, им куда приятнее было общество строгих преподавателей, чем сальных мужчин, которым приходилось улыбаться через силу. В один из вечеров, когда Айя и Мехмед ужинали, она сильно ёрзала на месте. Ей слишком сильно хотелось сообщить радостную новость. Но она немного переживала. Не из-за его реакции, уж в ней султанша не сомневалась. Это было скорее предвкушающее волнение. — Мехмед, — вытерев рот бумажной салфеткой, она подняла мягкий взгляд. — Да? — отправив в рот кусок тушёной со специями перепёлки и прожевав, спросил он. — У нас будет ребёнок. Только мой и твой. Он замер. Судьба уже подарила ему её, потому Мехмед не надеялся, что Аллах так скоро ответит на их мольбы о дитя. Потянувшись через весь стол, он аккуратно поцеловал её в губы. — Я рад. Очень рад. Аллах милостивый, спасибо-спасибо-спасибо, — Мехмед сложил руки в молитвенном жесте — вытянул их вверх, по направлению к небу. — Я немедленно сообщу об этом в столицу, повелитель тоже обрадуется. Наверняка он приедет ближе к предполагаемой дате родов. — Думаешь? — надеясь именно на это, уточнила Айя. — Уверен. Он такое не пропустит.

***

Сентябрь, 1542 Сильно заметный живот вырастал ближе к седьмому месяцу, а у неё шёл только пятый. Айя, тем не менее, уже сильно привязалась к ребёнку. Она могла часами сидеть за словарями и собирать рассказы других о детских именах. Для девочки оказалось выбрать сложнее всего. Османская империя полнилась прекрасными экземплярами, а Айя сразу предупредила мужа — называть дочь в честь жены пророка она не станет. И пусть имя Хатидже или Фатьма — благородные и сразу указывали на статус, но Айя желала дочери больше индивидуальности. Как и сыну, первые пять имён из предложенного списка она сразу отбраковала. И пусть она ужасно любила мужа, но называть сына в его честь или в честь одного из его братьев не собиралась. Айя наблюдала за хохочущими девушками, которые сидели на скамейке в коридоре. Эдиз-ага рядом спокойно докладывал об их успехах в обучении. Дворец Милосердия быстро распространял свою славу, и как изначально предполагала Айя — мужчины охотно начали приводить сюда своих жён для медицинской помощи. — Кадий прислал нескольких заключённых, — в завершение сообщил евнух. — Уже? — удивилась султанша. — Преступники никогда не переведутся. Самые талантливые и смелые сегодня же приступят к изучению строения человеческого тела. Изучение… Именно за этим словом скрывалось нечто неприятное и отвратительное — препарирование. Мужские и женские значительно отличались в области гениталий, а в остальном девушки могли изучать человеческое тело и на мужском «образце». Кадий Сиявуш-эфенди точно не знал, что собирались делать с заключёнными во дворце Милосердия. Он дал своё согласие, зная, что это поможет общей медицине. Конечно, отдавал он только смертников. — Если всё пойдёт как надо, то через пару лет эти девушки смогут полностью обеспечивать себя сами, — сказал Эдиз-ага. — Вы совершаете благодеяние, госпожа. — Я спасаю подобных себе. Есть отдельные женщины, которых я ненавижу и убью без промедлений, только представься шанс. Но в целом, я считаю, что нам следует стоять друг за друга. Вскоре появилась Нарин-хатун, она протянула ключ госпоже. Айя взяла тёплый металл и вопросительно взглянула на девушку. — Ёзгур-хатун — наставница — передала его. У неё сейчас какая-то серьёзная лекция у одной из групп, я не совсем поняла. Из кабинета пожилой женщины, у которого и стояли Айя-султан и кызляр-ага, они забрали отчёты по проделанной работе и собрались покинуть дворец. Перед внешними дверьми их поджидал Ахмед-ага, янычар, который и подал ей идею об искоренении борделей. Он низко поклонился, когда увидел Айю. — Ахмед-ага, вот так внезапность. Вы тут…? — Я хотел увидеться, Айя Атике-султан. — Ты мог сообщить об этом любому дворцовому слуге. Вряд ли ещё остался человек в столице, который не знает моего имени. — На сей раз особый случай, — он мягко улыбнулся и гордо вздёрнул подбородок. — Лично от своего и от лиц других членов корпуса я хотел бы выразить глубокую благодарность. Обычно господа не слушают простых людей, и мы редко чего-то просим, заранее зная об исходе. Вопрос проституции поднимался много раз, но никто до вас не изъявлял желание им серьёзно заняться. А когда у одного Великого визиря дошли руки… лучше бы он их лишился. Ахмед сглотнул и встал на колени. Айя практически задрожала. И пусть теперь она вернулась, но преклонение колен от благодарного и хорошего человека не могла вытерпеть. Она тут же взяла мужчину за плечи и приказала встать. — Благодарности вполне достаточно, — Айя строго покачала головой. — И я сама хотела помочь этим бедным девушкам. — Но то, как вы помогли… — Ахмед-ага приложил руку к сердцу, выглядя по-настоящему впечатлённым и растроганным. — Маниса и лично наш гарнизон янычар никогда не смогут отплатить вам той же монетой. — Просто… поддерживайте шехзаде Мехмеда. Это всё, что имеет значение. Ахмед-ага кивнул и, обернувшись, раскрыл высокие двери. Сначала в глаза ей ударил яркий солнечный свет, заставив прикрыться рукой. А после она увидела огромную толпу людей. И Айя преуменьшила бы её размеры, скажи, что там стояло с пару сотен человек. Среди них — впереди — выделялись воины из корпуса в алой форме. Как по команде они опустились на колени. Раздался боевой клик: — Госпожа Милосердие! Госпожа Милосердие! Госпожа Милосердие! Айя застыла. Обычный народ подхватил возгласы и вскоре они начали раздаваться поразительно громко. Улыбки и машущие руки воспевали её благодетель. Она видела горожан разного возраста и положения: дети на плечах работящих родителей, женщины в недорогих платьях и лавочники в приличных кафтанах. Это был народ Манисы, дух города. Айя немного смутилась от того, как выглядела. На ней сидело простое тёмное платье бледно-синего цвета, будто даже выцветшее. Длинные рукава из плотной ткани спускались до самой земли. А волосы прикрывал платок. Но это возымело противоположный эффект от того, который ожидала султанша. Народ увидел в ней свою. Госпожу, готовую лично пожать руку бедняку. И для них она была прекрасной и почти святой. — Это ради вас, госпожа наша, — произнёс Ахмед-ага. Янычары встали на ноги и расступились, освобождая дорогу. Она сделала первый и нерешительный шаг. Преодолев дорогу и остановившись у кареты, она повернулась лицом к народу. Положив ладонь на нижнюю часть живота, она поклонилась сначала правой стороне толпы, а после левой. Раздались вздохи и «охи» с «ахами». Кинув последний благодарный взгляд, Айя исчезла в карете. Во дворце она сразу вернулась в покои и, скинув платок, села на своё законное место — центральную тахту, которую имела право занимать лишь она одна. Расслабившись и сложив руки в замок на животе, она вопросительно уставила на Эдиза-агу и кивнула. — Полагаю, вы посчитали, что мне что-то известно относительно… — Короче, — потребовала она сократить речь. — Я решил не говорить, чтобы бы вы выглядели по-настоящему искренней перед толпой. Ахмед-ага начал распространять благие слова о вас среди янычар, я — естественно — не замечал. А уже после — в компании приятелей — начать рассказывать и на улицах. Это длилось достаточно долго, да и слова подтверждались фактами о деяниях… потому пропаганда прошла успешно. И… кадий публично выразил поддержку вам и сказал, что открыто выражать благодарность — благо. Вот так люди и собрались у дворца. — Ахмед-ага такой чудесный человек, — Нарин вся порозовела от восторга. — И полезный, — хитро улыбнулся Эдиз-ага. — Я хочу… отблагодарить народ. Возьму чуть больше дюжины новоявленных Сестёр Милосердия и устрою раздачу еды для бедняков. Открыть какое-то постоянное учреждение я — пока что — не имею финансов. Деньги, выделенные на образование ордена, поступили прямиком из казны. Часть вовсе прибыла из столицы в качестве свадебного подарка. — На какой день назначить…? — спросил Эдиз-ага. — Через неделю.