Кости из стали, кровь из лавы

Ноябрь, 1542 Второй раз оказался куда сложнее, не смотря на ожидания Джансу. Шли часы: один, три, пять, восемь, двенадцать… А она так и не смогла разродиться. На несколько секунд Джансу потеряла сознание, а когда открыла глаза, то увидела дрожащую Гюль-хатун. Из последних сил султанша постаралась вытолкнуть из себя дитя. На миг ей показалось, словно всё закончилось. Она ощутила, как ребёнок вышел. Но прошла минута, а ничего кроме собственного тяжёлого дыхания девушка не услышала. Приподняв голову, она увидела бледную Гюль-хатун, которая держала на руках синего младенца. Джансу несколько раз моргнула, после зажмурилась и посмотрела вновь, пытаясь скинуть морок. Картина не изменилась. Джансу откинулась на подушку и тихо заплакала. Ей ничего более не оставалось. Мир для неё замер, слуги совсем затихли. От стука крови в ушах Джансу перестала слышать их тихие шарканья по полу. Её последний шанс… ушёл. Её ребёнок… ушёл. — А-а-а-а-а! — Джансу закричала и зарыдала, трясясь. И никто ничего не произнёс. Лишь спустя несколько часов, когда её обмыли и переодели, Джансу осмелилась задать вопрос дворцовой повитухе: — Почему он умер? — Госпожа, — Гюль-хатун кашлянула, пыталась собраться с мыслями, — пуповина дважды обвила её шею. Это была девочка. Джансу всхлипнула и приложила дрожащую ладонь ко рту. Её малышка задохнулась, пытаясь увидеть мир. И это было совершенно несправедливо, этот проклятый гарем мог оставить ей девочку. Маленькую и совсем не опасную для иных претендентов на трон. Джансу получила причитающееся себе сочувствие как со стороны слуг и наложниц, так и от шехзаде Мехмеда. Ни больше, ни меньше. И пусть глубоко в душе она мечтала о том, чтобы наследник согрел её в своих объятиях… Ей претила мысль, что за столько ночей она так и не смогла влюбить его в себя. Джансу сохраняла благородное спокойствие. Её лицо осталось безучастным, даже когда спустя неделю Хюлья родила здорового ребёнка, промучившись час. У Джансу был Абдулла, а Хюлья получила Мусу. Она хладнокровно наблюдала за тем, как султан Сулейман давал имя новорождённому мальчику. Падишаху было известно её горе, но он и не посмотрел на мать одного из своих внуков. И она ждала действий со стороны законной супруги шехзаде. Айя же держалась тихо и покорно. Было в мире одно явление, которая она считала почти святым — деторождение, дети. Ей было искренне жаль, она не могла и думать о том, чтобы навредить кому-то из них. Однажды она была ребёнком, которого обижали взрослые… Но дети вырастали и у них вырастали грязные языки.

***

Январь, 1543 Джансу плотнее закуталась в пальто, сидя на лавочке в саду. Она подложила под себя подушку, чтобы не чувствовать холода. Её мысли витали где-то вдалеке, она всё думала о своей мёртвой дочери. Представляла, кем смогла бы её воспитать и как передала бы свои колдовские знания. И казавшаяся когда-то бедной и несчастной Хюлья-султан теперь предстала в новом образе. Она получила дочь и сына, все, о чём могла мечтать мать. — Джансу-султан, доброе утро. Айя мягко улыбнулась, подходя ближе. Её большой и круглый живот вызывал у Джансу щемящее чувство в груди, спазмы в горле и дрожь в руках. Ей когда-то казалось, что пережить потерю младенца легко, ведь к нему ты не успела толком привязаться. Но даже мыслей о том, какой бы девушкой стала её дочь, вырасти, хватало, чтобы довести Джансу до слёз. Айя стояла в тёмно-алом платье из плотной ткани с длинными и широкими рукавами, отделанными белым шёлком с мелким узором. На плечах её сидела накидка из бархата с меховым окаймлением. И она держала живот так, словно он не только доставлял неудобства, но и был великим сокровищем. В этом две девушки могли бы найти между собой сходства. Если Хюлья-султан только жаловалась на неудобства, то Джансу и Айя находили в своём состоянии и положительные стороны. Мечтавшая о собственном ребёнке Айя и вовсе оказалась слепа к трудностям. — Айя-султан, — Джансу низко склонила голову, статус обязывал, — вышли подышать свежим воздухом? — Зима в этом году тёплая, — Айя взяла из рук служанки подушку и, положив на скамью, присела рядом с Джансу. — Грех — сидеть круглые сутки в ташлыке или покоях. Как ты? Джансу сначала промолчала. Она не верила в искренний интерес супруги шехзаде, посчитала вопрос знаком вежливости. Возможно, жестоким способом уколоть. Джансу и без чужих напоминаний достаточно много думала о том, насколько несчастна. — Молюсь, госпожа. — Мне жаль твоё дитя, я не лгу, — Айя бережено гладила живот. — Будучи ребёнком, я пережила много тяжёлых событий и ни одному другому ребёнку я такого не желаю. И забыть те чувства… никогда не смогу. Может быть, на небесах твоя дочь будет счастлива куда больше, чем могла бы быть на земле. — На небесах… — глаза Джансу начали медленно краснеть, она хотела вскочить на ноги, но лишь отвернулась. — Каждый мне успел сказать об этом. Но откуда мне знать? Она могла бы быть самой счастливой госпожой империи, но теперь она лишь властительница могилы. И легче от всех этих глупых и наивных утешений мне не становится! — Хм, — Айя кивнула, принимая позицию девушки. — У тебя есть Абдулла. Джансу бы никогда не сказала вслух того, о чём думала в тот миг. Злой рок, проклятие — она полюбила дочь сильнее сына ещё пока та находилась в утробе. Мальчик принадлежал империи куда больше девочки. За оплошность его могли забрать навсегда, но девочку бы в конечном итоге вернули. Та малышка… могла бы стать её. По-настоящему бы принадлежала Джансу. — Я могла бы сказать, что ты ещё родишь дочь, — Айя убрала одну из рук с живота и положила султанше на плечо. — Но тогда я бы солгала. В покои шехзаде тебе уже не войти. — Ха, — Джансу болезненно улыбнулась, складывая руки в замок на коленях и опуская на них взгляд. — Я всё равно не готова. Беременность и роды истощили меня. И вам об этом известно, скрывать нет смысла. Малышка вытянула из меня всё здоровье. — Не все женщины готовы к материнству как морально, так и физически. Ничего подобного я не чувствую. Беременность — совершенно нормальное и благоприятное состояние для меня. «Везучая тварь» — подумала Джансу. Ей были известны определённые подробности протекания беременности Айи. Её стошнило всего раз, и после она ни дня не мучилась от спазмов в горле из-за поступающей рвоты. Её ноги не распухли, и выглядела она так, словно даже спина не доставляла проблем. Джансу же почти три месяца не могла нормально есть, её выворачивало даже от горохового пюре. — Мнение поменяется, — Джансу хмыкнула, отводя взгляд в сторону, — когда придут роды. Это очень тяжело. — Но оно того стоит. Ради счастья приходится потерпеть. Джансу скривилась. Ужасные, отвратительные слова. Она не хотела терпеть и мучиться, ради достойной жизни. Мужчины могли сделать дело и идти дальше по жизни, не останавливаясь и не обременяя себя. Особенно такие мужчины, как наследники трона. Средств хватит и на содержание сотни детей. Жизнь женщины теперь навсегда связана с ребёнком, а заслужить звание плохой матери так легко… — Холодает, — Айя поёжилась от дуновения ветра. — Тебе стоит вернуться во дворец. Мне помочь дойти? — Не стоит. Джансу не собиралась принимать помощь той, которая была ей отвратительна до глубины души. И пусть ей трудно было самостоятельно вставать и ходить, султанша противилась прикосновениям супруги шехзаде. Её руки и взгляды противны Джансу, и тем более раздувшийся живот. — Атике, Джансу, вы тут, — неожиданно появился сам шехзаде. — Немного поговорили, Джансу уже уходит, — Айя мягко улыбнулась ему, радуясь встрече. — Да, мне стоит вернуться в покои, — Джансу напряглась всем телом и встала. К ней тут же подскочили — стоявшие поодаль — служанки и подхватили под руки, придерживая. Джансу тихо поблагодарила рабынь и ушла. И тем самым сильно удивила Айю, которая настолько привыкла контактировать с Хюльёй, что приготовилась к очередному спору. Мехмед присел рядом, занимая место Джансу, но придвинулся значительно ближе. — Как себя чувствуешь? — спросил он, кладя руку на её живот и поглаживая. — Спина устала, а в остальном чудесно. — Повелитель с каждым днём всё больше расцветает, он рад этому ребёнку чуть ли не больше нас с тобой, — Мехмед чуть посмеялся. — Он согласился с именами, которые мы выбрали? — Да, они ему понравились. — Уф, — Айя выдохнула, — я боялась, что он может их не принять. А я ведь так старалась… — Он бы смирился, — пожал плечами парень. — Нельзя так говорить, но тут его любимый внук… или внучка. — Один из, — Айя вскинула указательный палец и улыбнулась, поправляя. — Не забывай про Айше Хюмашах, ангел в человеческом обличии. Айя задумчиво прикусила губу. В последнее время она начала сильно скучать по Гюльгюн, которую вернули родной матери. Эдиз-ага смог узнать, что именно хазнедар присела наследнику на уши и наплела сказок о тоске Хюльи по дочери. В тот момент Хюлья всё ещё носила под сердцем Мусу, а потому ей быстро отдали дочь во избежание лишних переживаний. Хитро и умно — решила Айя. — Шехзаде… Айя вздрогнула от голоса, раздавшегося из-за спины. Медленно она оглянулась через плечо, там хладнокровный и вытянутый по струнке стоял Ильяс-ага. Он смотрел только в глаза Мехмеда, не обращая внимания на девушку. Ей он послал уважительный и низкий поклон, а после вновь отвёл взгляд. — Ильяс? Что-то случилось? — Подошёл час приёмов, вас ждут. Говорят, в округе появилась банда разбойников, которые переходят границы. К Каину они не относятся. Городские купцы хотят обсудить этот вопрос, Лала Сунгур-паша ожидает вас. Сунгур-паша — новая правая рука, присланная из столицы на замену бывшему и ныне покойному. Айя видела его несколько раз, он держался рядом с ней сдержанно и уважительно. Ничем не примечательный мужчина лет пятидесяти с тёмными и наполовину седыми волосами. — Увидимся вечером, — Мехмед поцеловал девушку в лоб и ушёл. — Госпожа моя, — вскоре подошла Нарин-хатун, державшаяся доселе поодаль, — я рада, что Ильяс-ага перестал докучать вам. — Это значительно облегчило мне жизнь, — Айя кивнула, улыбнувшись. — Его излишнее внимание принесло бы только неприятности. А у меня сейчас нет ни желания, ни сил бегать, защищая свою честь. Вечером, готовясь к совместному ужину с шехзаде, Айя вдруг ощутила влагу, стекающую по ногам. Она заторможено опустила глаза вниз и приложила руку к паху. Вслед за отошедшими водами последовали первые спазмы. Она не была готова к такому развитию событий совершенно, ожидала чего-то более долгого. Но роды начались стремительно. Нарин-хатун тут же отправилась в лазарет, а несколько других служанок поспешили на кухню и в прачечную за тёплой водой и чистыми полотенцами. Одна рабыня осталась рядом с супругой наследника, помогая улечься на кровать. Гюль-хатун вошла вместе со специальным стулом, об изготовлении которого Айя заранее позаботилась. Султанша тут же оттолкнула руки служанки и направилась к стулу, задрав подол. — Такие стремительные роды, всё закончится в течение часа, госпожа. Айя закричала, нижнюю половину её тела пронзила острая боль. Гюль-хатун держала руки прямо под вырезом на стуле, готовая принять ребёнка в ту же секунду. В отличие от других девушек, Айя предпочла рожать в полностью сидячем положении, от которого отказались во времена, когда она была Аллой. Такой способ гарантировал лёгкие роды для матери, но был частично опасен для ребёнка. Айя не сомневалась в Гюль-хатун. — Идёт, Гюль-хатун, — спустя сорок минут сказала Айя. — Вы чувствуете? — Да! — закричала султанша. Прошло около пятнадцати минут, и ребёнок действительно показался. Гюль-хатун отдала несколько указаний и, придерживая появившуюся голову, подставила вторую руку для тельца. Айя страшно вспотела, по её лицу и шее начали течь капли. Айя посмотрела на кричащего малыша в крови, которому Гюль-хатун тут же перерезала пуповину и понесла к тазику с тёплой водой. Её помощница вытащила из Айи плаценту и всё, что теперь внутри неё не должно было находиться. Султанша дрожала, но с восторгом протянула руки, когда Гюль-хатун завернула младенца в пелёнку и поднесла. Женщина ничего не сказала, лишь нерешительно открыла рот. Айя чуть отогнула ткань и посмотрела на половые признаки, улыбнулась. Девочка. Её маленькая дочь. Айя заплакала от счастья, прижимая дитя к груди. — Позовите шехзаде, — приказала Гюль-хатун. Долго ждать не пришлось, тот ждал снаружи. Мехмед немедленно подлетел к возлюбленной и низко наклонился, рассматривая малышку. — Мелис, это она, — нежно прошептала Айя. — Красивая, — Мехмед взял её на руки и покачал. Никто из них ни капли не расстроился, что родилась девочка, не смотря на опасения Гюль-хатун. Она не могла забыть реакцию Хюльи-султан, которая после родов отказалась видеть собственного ребёнка. Когда Айе помогли лечь на кровать и прикрыться одеялом, пришёл сам султан. Он появился с широкой улыбкой и тут же приказал показать ему внучку. — О, прелестное дитя, — Сулейман погладил пальцем лоб младенца, который начал сопеть. — Что за чудо, Аллах благословил вас сегодня. Султан задержался до середины февраля, не мог налюбоваться на новорождённую внучку. Наложницы могли родить Мехмеду хоть с десяток мальчиков, но Мелис — как дитя особого союза — оставалась бы любимицей. Остальные довольно быстро это поняли. И если Джансу лишь печально улыбалась, погружённая в собственное горе, то Хюлья норовила урвать законный кусочек внимания для сына. Она гордилась собой, ведь в отличие от законной жены смогла родить мальчика. Но какая разница? Ведь матерью Мелис была Айя Атике-султан. С отъездом Сулеймана Айя получила неожиданное и шокирующее дозволение — занять покои Валиде-султан. Те, которые предназначались для Хасеки Хюррем-султан, но в возвращение той шехзаде не верил. А если бы мать и вернулась, то никогда не стала бы жить с ним в Манисе, не оставила отца. Ни Джансу, ни Хюлья не возразили. Первой был глубоко безразличен данный вопрос, а вторая не хотела вызывать очередную волну негодования Мехмеда. Она ведь до сих пор находилась в немилости.

***

Март, 1543 Настал час. Тёмный. В Манису пришла оспа. Этого дня Айя ждала и боялась. Она отправила послание Ахмеду-аге, попросив приглядывать за Ильясом-агой. Во дворце этим занимался Эдиз-ага и его ручные евнухи. У Сестёр Милосердия прибавилось работы, они впервые в таком количестве выходили на улицы, чтобы помогать простым людям. — Он никуда не ходит без шехзаде Хазретлери, его почту тщательно проверяют, — Эдиз-ага отчитывался перед султаншей в её покоях. — Нельзя упускать его из виду. Ни на час, — Айя сидела на тахте в приёмной части. — Мы делаем всё… Раздался стук. У Айи ёкнуло сердце. Прозвучало… встревоженно. Спустя несколько секунд в покои практически влетела Ярен-калфа, выглядела она бледной. Айя глубоко вдохнула, её тело напряглось, в горле встал ком. Отчего? — Айя-султан, я должна вам сообщить. Во дворце оспа. — Больного нужно немедленно вывести. Отправьте во дворец Милосердия. Бедняжке там помогут. — Госпожа… — Ярен-калфа опустила голову, не решаясь смотреть султанше в глаза. — Заболела Гюльгюн-султан. Мгновение застыло. Айя прикрыла глаза, в них защипало, но слёзы она сдержала. Для неё оспа звучала смертельным приговором. Как бы во дворце ни пытались найти гениального имперского лекаря, никто из ныне живущих не сможет вылечить оспу. Либо победа, либо смерть. В большинстве своём больных ждала холодная земля. — От кого она могла заразиться? — Айя нерешительно поднялась. — От служанки Хюльи-султан. Видимо та покидала гарем без дозволения. — Она подпустила к дочери ту, которая покинула стены дворца во время эпидемии? — спросила Айя. Ярен сглотнула, видя, как султанша начала закипать. Её глаза расширились от гнева и она надвигалась на ункяр-калфу, будто готовилась вцепиться в горло. Девушка впервые видела госпожу в таком состоянии. В её глазах плясали листья пламени, взгляд дарил обещание смерти. — Ничего не могу сказать, — промямлила Ярен, испуганно отступая назад. — Нарин! — Айя громко закричала, отчего из смежных покоев нерешительно выглянула искомая. — Будь с Мелис и никого к ней кроме Мехмеда не подпускай. Никого! Узнаю, что к ней приближался кто-то чужой и спущу шкуру с каждого ответственного. Айя выскочила из комнаты как птичка, Ярен-калфа быстро последовала за ней. У султанши щипало в глазах, сжималось горло, но она старалась держать себя в руках. От впадения в отчаяние её останавливало то пламя, которое распалилось внутри. Пальцы невольно сжимались, желая разодрать Хюлье лицо. Гнев придавал Айе сил. Хюлья стояла у собственных покоев, её сына унесли служанки. Внутри находилась Гюль-хатун, осматривавшая маленькую госпожу. Айя молча приблизилась к матери девочки и со всей возможной силы ударила по лицу. Хюлья вскрикнула и прислонилась спиной к стене, прикрываясь рукой. — Эгоистичная дрянь! Айя не могла остановиться. Схватив Хюлью за волосы, она вновь ударить её по лицу. Хюлья обеими руками вцепилась в запястье Айи, останавливая. Но супруга шехзаде отпустила чёрные длинные волосы и, сжав пальцы в кулак, ударила другой рукой. Хюлья закричала, падая на пол. Сзади подскочила Ярен-калфа, но в пылу гнева так же получила хлёсткий размашистый удар и отлетела назад. Хюлья сидела на коленях, склонившись над мраморной плиткой и тяжело дышала, осторожно трогая скулу. Айя подошла со спины и вцепилась султанше в шею. Хюлья дёрнулась вперёд и ногти Айи оставили борозды. Вырвавшись, мать больной госпожи поползла прочь, начиная плакать от боли. Хюлья уже поверила, что её решили оставить в покое, как на её голову опустилась рука и сильно надавила. Лицо девушки несколько раз сильно соприкоснулось с полом, послышался хруст, а после сильные руки Эдиза-аги подхватили Айю и оттащили в сторону. Хюлья поднесла дрожащую ладонь к носу, по ней начали стекать густые капли крови. Девушка застонала от дикой боли и сжалась. Она увидела перед собой ноги, а после они быстро прошли мимо. Хюлья кое-как пришла в себя и оглянулась. Мехмед заключил кричащую и рыдающую Айю в объятия. — Зачем ты отдал Гюльгюн ей? — Айя пыталась вырваться, но не так активно, как из хватки евнуха. — Она убила её! Хюлья подпустила к дочери служанку, которая бывала на улицах города! Там, где эпидемия. Хюлья расширенными глазами смотрела на султаншу. Вероятно, она первый и последний раз видела Айю в таком состоянии: отчаянном, истеричном, безумном. Мехмед гладил возлюбленную по голове и шептал то, чего Хюлья не могла услышать, а разум Айи не воспринимал его слов. Из покоев вышла Гюль-хатун, поражённо наблюдая картину в коридоре. Женщина поправила тканевую маску на лице и попросила следовать за собой. Женщина ушла в дальнее помещение лазарета, где умылась и переоделась. Передав заботу о Хюлье другой лекарше, Гюль-хатун глубоко вздохнула и доложила: — Хюлья-султан поздно обратилась ко мне. Как я узнала, служанка, которая принесла заразу, слегла и не выходила из своей комнаты восемь часов, никому не было до неё дела. Болезнь у Гюльгюн-султан развивается примерно столько же времени, оспины покрыли всё тело. Служанка и госпожа лежали в одной комнате всё это время. Но где была Хюлья-султан всё это время… Все взгляды тут же обратились на виновницу. — Я… — нос Хюльи осматривала молодая девушка. — Я находилась в ташлыке. Немного погуляла в саду. — Восемь часов! — Айя закричала и сделала шаг вперёд, но за руку её схватил мрачный Мехмед. — Да как можно забыть о собственном ребёнка на восемь часов? Ладно бы за ней присматривало три или четыре служанки, а ты оставила дочь с одной. Ещё и с той, которая покидала дворец недавно. Я для кого ввела карантинный режим? Право покидать гарем имело только несколько лиц… — Госпожа, — Гюль-хатун обратилась к разгневанной фурии, — позвольте осмотреть и вашу дочь. — Отправляйся в баню, после придёшь. — Айя провела пальцем по нижнему веку, на котором вновь начали скапливаться слёзы. — С кем Мелис? — Мехмед выглядел на грани, словно и сам желал расплакаться. — Нарин-хатун с ней сидит, — тихо ответила Айя, начиная тереть глаза. — Она не покидала гарем несколько недель. И я запретила ей подпускать кого-либо к дочери. Следующие часы прошли в напряжении. Гюль-хатун осмотрела Мелис и вынесла вердикт — здорова. Следом она отправилась к Джансу-султан и её годовалому сыну, который так же требовал внимания. За Гюльгюн приглядывала одна из немолодых лекарш, никого иного не подпускали. — Не стоило так обращаться с Хюльёй, — тихо сказал Мехмед, пока они сидели на тахте в покоях Айи. — Из-за неё у Гюльгюн оспа, — Айя скривилась и отвернулась, не соглашаясь. — Я обошлась с этой шайтановой дочерью мягко. Можешь обижаться на меня, наказать, но я не стану извиняться. Если бы кто-то мог повернуть время вспять… я бы снова ударила Хюлью. — Виновата не только она. Остальные так же не доглядели. — Она оставила всех служанок с сыном, — Айя оскалилась, резко повернувшись к мужу. — На дочь родную ей стало плевать в тот же миг, как её чрево извергло Мусу. И не требуй от меня уважения к Хюлье. Джансу-султан до сих пор в трауре по мертворождённой девочке, вот кто настоящая мать. Я — мать. А Хюлья… не заслужила иметь детей. — Я понимаю, она тебе не нравится… — Мне много кто не нравится, но тут дело в ином. Я всем своим естеством презираю Хюлью. Истоки в Гюльгюн. Ты отдал её матери, которой она была не нужна. Хюлья не доглядела и вот что произошло. Я бы простила ей это, будь она заботливой и любящей матерью. Но всё случилось не из-за одной случайности, а из-за серии случаев, когда Хюлье было просто плевать на дочь. И ты видел её лицо? Она и слезинки не проронила о Гюльгюн… — Напротив, её глаза были красны… — Пф, от физической боли. Когда я пришла, она была почти спокойна. Словно не её дочь заболела оспой. Мехмед хотел бы возразить, но не мог. О сыне Хюлья хлопотала с той минуты, как он появился на свет. Вызвалась кормить его грудью и практически всегда держала при себе. Мехмед не хотел ни о чём думать, его тошнило от волнения и страха. Он мысленно молился Аллаху, но знал, что если решение принято, то никакие мольбы его не изменят. Ближе к полуночи, когда Айя и Мехмед переместились в его покои, где сначала взволнованно обсуждали Гюльгюн, а после занялись своими делами, чтобы не думать слишком много о маленькой госпоже. Айя занималась расчётными книгами и десяток раз сделала одно и то же вычисление, а после раздался быстрый топот и кто-то постучал. Прибежала Муаззез-хатун и по её лицу стало понятно сразу. Печаль, сочувствие, нотки страха — они смешались в эмоциях хазнедар. Айя сделала глубокий вдох, прежде чем услышала следующие слова: — Гюльгюн-султан отдала душу Аллаху. Она думала, что сдержится. Но в действительности прижала руки к груди, горько заплакала и упала на колени. Мехмед прошёл мимо и тут же вылетел прочь, промчавшись по коридору. Муаззез-хатун поклонилась и так же убежала. Айя осталась сидеть на полу. Уткнувшись лбом в ковёр, она громко закричала. Айя медленно встала и побрела по коридору. Часть её сознания плыла, ей хотелось просто лечь и заснуть на ледяном мраморе. А проснувшись, облегчённо выдохнуть — всё оказалось бы страшным сном. Когда она пришла, у входа в покои уже столпились люди. Хюлья выглядела скорбной и морщилась от боли в перебинтованном носе. Стражники держали под руки рвущегося к телу дочери шехзаде. Он кричал на них, но те не позволяли подойти. Айя увидела тело годовалой девочки, которое заворачивали в белый саван, её разгладившееся и спокойное лицо. Её вдруг затошнило, она пошатнулась и прикрыла глаза. На её плечи опустились руки кызляра-аги, поддерживая. — Это не её судьба, — Айя обратила твёрдый и полный злобы взгляд на Хюлью. — А твоя. Ты должна была умереть. — Имей уважение, — проговорила Хюлья. Айя наклонила голову, взглянув на девушку исподлобья. Её тёмный взгляд, подобный смерти, испугал Хюлью, заставив вздрогнуть. Она невольно коснулась своего обезображенного лица и отвернулась. «Ты ответишь. Придёт час и ты получишь по заслугам» — подумала Айя. Через некоторое время Мехмед успокоился, расслабился в руках стражников. И низко опустил голову, не показывая никому своего лица. Ночью дворец не спал, а утром вынесли маленький гроб. Айя наблюдала за этим с апатичным выражением лица, Эдиз-ага видел её разбитый взгляд. Когда Айя вернулась в покои, то сразу легла в постель и закрыла глаза. Она винила себя за то, что в последние минуты не оказалась рядом. Но её и не пустил бы никто. Она хотела ещё раз увидеть красивое лицо Гюльгюн… Айя тихо плакала, когда в покои постучался и вошёл Эдиз-ага. Она приказала ему немедленно уйти, но евнух покачал головой и протянул бумажный свёрток. Вырвав его из рук евнуха, Айя со злостью его развернула, а прочитав, замерла. «Та женщина, которая желает мне зла и у которой взрослый сын, скоро прибудет в Манису. Она будет ждать меня чуть западнее корпуса янычар, в пролеске у столетнего дерева. Я не приду» — гласило послание. Айя раскрыла рот, а после сжала зубы и порвала записку. В гневе она скинула с прикроватного столика небольшое зеркало в серебряной оправе. Она потеряла Гюльгюн, но Мехмеда она никому не позволит забрать.