Кости из стали, кровь из лавы

Апрель, 1543 Айя узнала об этом довольно скоро, слуги нашептали слухи, да и Мехмед не стал таить радости. Айя облачилась в тяжёлое тёмно-синее платье свободного и скрывающего фигуру кроя, сверху надела накидку в цвет с золотой крупной вышивкой на широких рукавах. Голову прикрыла полупрозрачным белым платком, сверху разместила скромную и невысокую корону. Она — в числе многих — стояла перед покоями султана и ждала дозволения войти. Михримах, Мехмед и Джихангир светились от радости, их счастье ничто не могло омрачить. Забылись ссоры и склоки. Гюльфем-хатун немного напряглась, но старалась держаться достойно и не волноваться слишком явно для чужих глаз. Через некоторое время стражники отворили двери и позволили процессии войти. Айя замерла, оставшись за спинами бросившихся навстречу матери шехзаде и Михримах. Она с затаённым трепетом и насторожённостью ждала появления Хюррем-султан. Та выглядела величественно и гордо, но плен оставил отпечатки на лице. Она постарела, но сохранила пламя на волосах и в глазах. И продолжала оставаться ценнейшей из роз в султанском гареме. Её тёмно-красное платье не так подходило к цвету волос, как могло бы зелёное или жёлтое, но сидело строго идеально. — Кто эта девушка? — Айя отмерла только к тому мигу, когда все обняли друг друга, и Хюррем-султан обратила на неё внимание, заставляя оглянуться каждого присутствующего в комнате. — Айя-султан, госпожа, — девушка склонила голову. — Моя супруга, — Мехмед подошёл к девушке и взял её руки, гордо представляя матери. — Айя Атике. — Айя-султан, — брови женщины взлетели, — полагаю, вы крымская принцесса… Хюррем-султан чуть нахмурилась, пытаясь поимённо вспомнить всех родичей покойной Хафсы-султан. В голове перебирала имена детей, которые могли вырасти. — Нет, — вмешался султан, — она не принцесса, обычная девушка. Их брак заключился по любви, а не политическим соображениям. Брови женщины — казалось — взлетели ещё выше. Она тихо хмыкнула, удивлённая. Но толком ничего не сказала, да и Айя хранила уважительное молчание. Не в её планах — наживать врага в лице Хюррем-султан. Если та будет достаточно сдержанна и нейтральна, то Айя поступит аналогично. В ином случае… Даже если Хюррем и испытала какую-то неприязнь, она её искусно скрыла. Куда больше её волновали внучки, которые находились в столице. Она с радостью встретила Айше Хюмашах и с трепетом покачала на руках Мелис — дочь Мехмеда и Айи. Её настроение поднимала так же ситуация с Махидевран. — Как ты заставила её признаться? — Хюррем отдала дочь — Мелис — обратно матери. — Махидевран больше жизни сына любила. Они дислоцировались в покои женщины, мужчины занялись подготовкой большого праздника и оставили их. Михримах попросила служанку увести Айше Хюмашах, а Айя передала дочь Нарин-хатун, которая так же вскоре удалилась. — Смесь трав и пары ядов, госпожа. — Умерла, ещё и Мустафу подставила, — Хюррем-султан зло усмехнулась, смотря голубыми глазами на девушку. — Ты молодец. Сделала достаточно, чтобы приблизить Мехмеда к трону. — За ним я и в ад, — Айя склонила голову. Михримах кашлянула. Она бы хотела задеть жену брата, но ей ещё предстояло рассказать матушке о покушении, которое она не заказывала. Хотела первой рассказать историю. Михримах уже не верила, что могла бы победить Айю в открытом споре о произошедшем. Потому она расскажет всё вдали от чужих ушей и постарается настроить Хюррем-султан против лгуньи. Айя знала — вечно ей ладить с Хюррем-султан не выйдет. У девушки не находилось ни капли жалости к младшим сыновьям женщины, которых Айя рано или поздно уберёт с дороги. Если уж она пришла в это время и стала супругой шехзаде Мехмеда, то кто-то хотел его триумфа на троне. А в вопросе борьбы за престол не должно было быть лишней мягкости и милосердия. Если она пожалеет одного, то он ответит ножом в спину. Через несколько дней приехали Селим и Баязид. Прибыли раньше основного экипажа, верхом. Счастливое воссоединение семьи — картина, которую Айе пришлось наблюдать. Она немного отдалилась от происходящего, не чувствуя себя причастной. Возвращение Хюррем-султан? Айя видела в этом только проблемы, ведь стоит Мустафе уйти со сцены, и они с женщиной станут врагами. — Отчего ты не с остальными, а одна? Айя сидела в саду на скамье, когда к ней подошли. Подняв глаза, она с интересом взглянула на шехзаде Мустафу, который стоял, сложив руки за спиной. Его чёрный кафтан — символ скорби. Он не потерял связи лишь с шехзаде Джихангиром, остальные его опасались и сторонились. Парень с серьёзным недугом продолжал верить в брата, желая тому победы в борьбе за трон. Это раздражало Айю… и злило. Родным братьям Джихангир предпочёл Мустафу. — Дышу свежим воздухом, — расслабленно улыбнулась она. Айя практически уничтожила Мустафу. Ей оставалось выждать пару лет и провернуть трюк с поддельным письмом, из-за которого шехзаде потеряет честь и голову. В связи с последними обстоятельствами, шехзаде Мустафу без лишних стенаний и раздумий объявят предателем. — Я знаю, кто ты. — Мустафа сурово посмотрел на неё. — И сделаю так, чтобы узнал и мой брат. — Это очаровательно, — Айя тихо посмеялась. — Что именно? — он нахмурился. — Твоё предположение того, что Мехмеду ничего не известно. Я и дьявол, и святая, но Мехмед любит меня любой. Моё лучшее качество — верность. Безоговорочная верность. И мир уже успел доказать ему, что веры достойна я одна. — Ты ему что-то сказала, — уверенно заявил Мустафа. — Поэтому он меня избегает. — И он правильно делает. Ты лишь помеха на его пути к трону, не более. — Ты смеешь так со мной разговаривать? — Мустафа удивлённо покачал головой, хмуро сводя брови. — Я — первый шехзаде султана Сулеймана, первый в наследовании. — Разве что первый с конца, — Айя встала и подошла к нему вплотную, а после насмешливо улыбнулась. — Да и что ты мне сделаешь за дерзость? Попытаешься, и я уничтожу остатки твоей репутации в глазах отца. Да и будем говорить откровенно… реши ты кому-то рассказать правду, то тебе никто не поверил бы. — Как быстро ты вознеслась, так быстро можешь и упасть, — Мустафа сжал кулаки, словно хотел наброситься на неё. Айя хмыкнула. Какая банальная фраза… Её и Мустафу кое-что кардинально отличало — условия, в которых они родились и сформировались как личности. Уже не парня, но мужчину растили с мыслью — он особенный, снизошедший с небес, достойнейший, любимый всеми безусловно. Но безусловно и вопреки способна любить только мать. Айя родилась в нищете, в ней она росла. Никогда не считала себя особенной лишь из-за того какой или кем родилась. И она никогда не верила, что люди будут уважать и склонять головы перед ней просто так — из-за статуса. И потому — в определённом смысле — она была сильнее его. Осторожнее, хитрее, беспринципнее. И в борьбе репутаций она планировала победить. Айя ничего не ответила, ушла.       

***

Май, 1543 В начале месяца они вернулись в Манису. К этому моменту земля в саду окончательно высохла, перестав пачкать обувь. Айя и Мехмед часто прогуливались по каменной дорожке, вдыхая свежий запах розовых кустов. — Что насчёт Ильяса-аги? — спросила в одну из прогулок Айя. — Я не знаю, что с ним делать. С одной стороны он прибыл сюда убить меня, с другой осознал, что это была ошибка… Он выдал Махидевран, раскрылся и тем самым подверг себя смертельной опасности. Следует казнить его, но разве это — справедливая награда за разоблачение султанши? — Он был верным сторонником шехзаде Мустафы, но решил переметнуться. Однажды он может поступить так снова, — Айя не верила в высокие и светлые мотивы Ильяса, а считала, что достаточно запугала его, чтобы тот раскрылся. — Я уже потерял брата, а теперь встал вопрос казни друга. Айя удивлённо распахнула глаза. Она не верила, что ей вот так легко и быстро удалось убедить супруга в том, что Мустафа ему более не союзник. Ильяс-ага приложил к этому свою руку, без него она потратила бы годы на то, чтобы разобщить братьев. — Решение за тобой. Прими его ответственно. Айя и сама не знала, какой финал Ильяса принесёт ей больше пользы. С одной стороны он мог бы стать самым верным сторонником Мехмеда, а с другой стороны предатель всегда оставался предателем. Она пришла навестить его, чтобы… успокоиться? Айя заметила его сидящим на матраце и прислонившимся спиной к стене. Глаза его были прикрыты, но по дыханию становилось ясно — он не спал. Девушка подошла тихо, решив рассмотреть парня. Он чуть побледнел, его короткие тёмные волосы растрепались, но при этом… выглядел хорошо. Айя ненавидела таких людей. Они могли провести в мусорной яме неделю, но вылезти из неё такими, словно грязь — новое веяние моды. — Айя? — тихо спросил он, не поворачивая головы и не открывая глаз, чем заставил её вздрогнуть. — Я узнал по шагам. — Неплохо держишься для того, кто провёл тут месяц. — И может проведёт остаток жизни. Меня выпустят? — Я не знаю, — покачала она головой. — Если тебе интересно, то я не жалею о выборе, — Ильяс встал и подошёл к решётчатой двери. — Я поступил так, как велело мне предчувствие. Пусть теперь меня и ждёт неизвестность. — Скажи, — Айя решила перевести тему, — ты всё так же одержим мной? Или твои глупые чувства прошли? — Глупые? — уголки его губ поднялись, а после он издал смешок. — Не ожидал услышать подобное от той, которая поставила всё на кон из-за любви. — Ты мою любовь со своими инфантильными чувствами не сравнивай. И ты не ответил на вопрос. — У меня всё в порядке с головой, — он постучал себя пальцем по виску. — Я не буду лезть к девушке, которая мне отказала. Оставлю в покое. Айя хмыкнула. Это ещё раз доказывало, что его влюблённость в неё была ветреной. По-настоящему любящий никогда бы просто так не смирился с судьбой, а постарался её изменить. Или же она… неправильно размышляла. Зачем заставлять кого-то себя любить? Ильяс правильно думал, но Айя этого не понимала. — Если он даст тебе шанс, а ты им не воспользуешься… Я заставлю тебя молить о смерти, — Айя посмотрела на него из-под бровей. — Мне казалось, что я дал понять, на чьей стороне. Или на сей раз Аллах не ниспослал на тебя видение об этом? Про Махидевран тебе всё было известно… Опустим шутки и религию. Откуда? — Мы не можем опустить религию, — Айя самодовольно улыбнулась и ушла. Несколько мучительных недель прошло, прежде чем Ильясу вынесли приговор — помилование. Айя оказалась встревожена решением сильнее, чем ожидала. К сожалению, — или к счастью — Ильяс никогда не являлся значимой фигурой ни в сериале, ни — тем более! — в анналах истории. Айя не знала его так хорошо, как других лиц, имеющих место в предстоящих событиях. Как он поступит? — Я понимаю, почему ты простил его, — сказала Айя, когда они с шехзаде вместе обедали в его покоях. — Простил? — Мехмед не поднимал глаз. — Я помиловал его, а не простил. Ильяс имеет право ходить туда, куда хочет, но как прежде он сопровождать меня не будет. И он не смеет просить большего. — Он и не попросит. Его счастье — дарованная жизнь, которую иной господин мог и забрать. Мне только жаль, что ты потерял друга. Я никогда не заменю тебе его, как ты никогда не смог бы заменить Нарин-хатун.       

***

Май, 1543 Он не посмел бы отказать. Хюлья была в этом свято уверена, направляясь в покои наследника с сыном на руках. Она выполнила свой главный долг перед династией и несправедливо — отказывать ей во встречах. Его отношение к ней холоднее, чем морозы зимой. Но что бы ни происходило, Хюлья — мать его младшего сына. — Мой господин, — она склонила голову, когда стражники позволили войти в покои. — Я соскучилась по вам, как и Муса. — Я всегда рад видеть сына, — Мехмед подошёл и забрал дитя из рук девушки. — Ты хорошо за ним присматриваешь, Хюлья-султан? — Разве слуги не докладывают? — после этого вопроса он бросил на неё хмурый взгляд, заставив Хюлью сглотнуть. — Да, я всегда рядом с Мусой, присматриваю день и ночь. — Будет обидно, если ты делаешь это лишь потому, что он мальчик и за тобой следят, — Мехмед подошёл к накрытому обеденному столику и сел на тахту, покачивая спокойного и сонного мальчика. — Я люблю Мусу, кто бы что ни говорил, — Хюлья недовольно поджала губы, но уважительно опустила голову при этих словах. — Так же как любила и дочь. — Айя Атике её любила, — Мехмед недовольно взглянул на девушку. — Она скорбела и горевала как настоящая мать, не ты. Хюлья нахмурилась. — Если я не кидалась из угла в угол в истерике, не значит, что не переживала. Нас — рабынь империи — воспитывали иначе. Нельзя плакать и жаловаться, нельзя показывать свой вздорный нрав — в том числе скорбь. Рождённой султанше разрешено больше, но не так много как шехзаде. Ты можешь быть гневным, яростным, милосердным, добрым или злым. А рабыни обязаны быть всегда довольными положением и обстоятельствами. И нам приходиться притворяться, но Айя-султан… её воспитывали иначе. Она не привыкла скрывать ни гнева, ни разочарования, ни горя. О том, что я рабыня не напоминает только ленивый. Моё дело: молчать, улыбаться, и когда дозволено, говорить, что я всем довольна. Так говорят калфы и евнухи. И если ты считаешь, что испытывают эмоции только те, кто их свободно показывает… смею расстроить — это не так. Мехмед будто взглянул на неё по-новому. Хюлья держалась стойко и смотрела в его глаза уверенно, непреклонно. Он мало знал о воспитании рабынь, но должен был… согласиться. Его мать так же когда-то упрекали в дерзости лишь за то, что та посмела быть раздражённой дольше секунды. Как и Михримах пыталась осадить Айю каждый раз, стоило той просто открыть рот. — Я кажусь жестокой, знаю, — Хюлья вновь заговорила спустя минуту мучительного молчания с обеих сторон. — Но впечатление может быть обманчиво. Милые люди бывают страшно жестоки, а холодные хранят тёплое пламя в душе. Ты мог бы попытаться разглядеть меня за всеми этими слоями брони. — Мог, если бы ты пришла с такими словами раньше, — Мехмед опустил взгляд на сына, прикрывшего веки. — Сейчас я уже не желаю узнавать других женщин. Я женат и более чем счастлив быть в браке. — Но! — Хюлья сделала шаг вперёд, сомкнув пальцы в кулак. — Но это идёт в разрез с традициями! Шехзаде обязан звать других наложниц для продолжения рода. Многовековые устои… — Мне нет до них дела, — Мехмед мягко улыбнулся, вновь подняв взгляд на девушку. — Как не было и моей матери. Да и обязан я богу, отцу и жене. А гарему ничего не должен. «Если бы только это слышали остальные наложницы» — покачав головой, подумала Хюлья. Хюлье ничего не оставалось кроме как покинуть шехзаде после трапезы. Вернувшись в покои, она передала сына служанке и подошла к шкафу. Достав овальное зеркало с ручкой, присела на тахту и посмотрела на собственное отражение. Прекрасна, как и в большинстве других случаев. Девушка зло отбросила зеркало и, закрыв лицо ладонями, зарычала.       

***

Июнь, 1543 — Как ты только уговорила Гюль-хатун? — Нарин держала на коленях маленькую султаншу и играла с той, строя рожицы. — Не понимаю… — Я умею быть убедительной, — Айя крутилась перед большим зеркалом и гладила живот. — Буду скрывать беременность так долго, как смогу. Гюль-хатун, как главная гаремная лекарша, имела доступ к менструальным журналам всех жительниц гарема. И мимо её зорких глаз никак не могла бы промелькнуть запись о последнем цикле Айи, с которого прошло около трёх месяцев. — Было бы спокойнее, будь я сейчас в столице. До туда ни одна интрига Хюльи или Джансу бы не добралась. — А как же Михримах-султан? — спросила Нарин. — Нет никакого смысла вредить ребёнку брата. Конечно, есть настолько жестокие и ревнивые сёстры, которые готовы на зверства во имя семьи и любви, но… Михримах-султан не из них. — Некоторые не считают дитя в животе живым человеком. Айя замерла, её плечи напряглись. Она медленно обернулась на близкую служанку и тяжело сглотнула. Нарин сказала то, о чём Айя не думала. Она верила, что в шестнадцатом веке не существовало сторонников такой точки зрения. Но она сама — исключение из всех правил. Она хранила тайну ещё несколько месяцев. Ближе к августу живот округлился достаточно, чтобы другие начали замечать и наседать на Мехмеда. Тот — подобно любому мужчине — был слеп и искренне считал, что раз Айя ничего не сказала про ребёнка, то просто набрала вес. Ей пришлось раскрыть сию маленькую тайну, поскольку откладывать уже было невозможно. И удивился в гареме один Мехмед, потому как остальные начали давно подозревать. Джансу и Хюлья отреагировали по-разному. Первая осталась практически безучастной, только поморщилась. А вторая разразилась бурной тирадой перед служанками и ходила ещё неделю хмурая.       

***

Сентябрь, 1543 Они арендовали здание суда для благотворительной раздачи еды. Айя — вместе с Сёстрами — накладывала полные тарелки похлёбки и раздавала их вместе с кусками лаваша. Поправив белый платок, за которым прятала волосы и шею, девушка старалась мило улыбаться. Бедняки любили её, принимали как госпожу Манисы. — Да благословит вас Аллах, — старушка склонила голову, взяла деревянное блюдо и отошла в сторону. — Мне нравится заниматься подобным, — тихо сказала Нарин, когда основной поток людей закончился. — Это благо. Возможно, благодаря этому Аллах простит меня за грехи. — А у тебя они были, Нарин? — Айя приподняла брови, посмотрев на служанку. — Как же иначе? — девушка мягко улыбнулась, её тёмные оленьи глазки засияли. — Я не была праведным ребёнком. — Не думай о прошлом, — Айя покачала головой и положила руку на плечо Нарин. — Дети не рождаются добрыми и сочувствующими. Это приобретаемые черты, кто бы ни говорил иначе. Обязанность родителей — привить ребёнку нормы морали, научить ценить чужие жизни. Если они этого не делают… финал несколько печален. И… Нарин, ты пожалела о сделанном? — Значительно позже, — кивнула девушка. — Что ты сделала? — Я… — Нарин сглотнула, но не убрала улыбку с лица. — Я поделюсь этим во дворце, госпожа. К ним вскоре подошёл Ильяс-ага — один из многочисленных сопровождающих. Он держался сбоку, наблюдая и выискивая подозрительные лица. Айя не обратила на него особого внимания, вместо того достала очередную плошку и наложила еды. К ним — хромая — приближался мужчина в потрёпанной накидке. Ильяс невольно положил руку на саблю и напрягся. Он и сам удивился. Незнакомец-калека вызвал затаённое чувство опасности. Ильяс постарался расслабиться и убрать пальцы с рукояти, но лишь крепче их сжал. Мужчина подошёл вплотную и прислонился к столу, за которым стояли Айя и Нарин. Первая сделала крошечный шаг назад, практически незаметный. Она вытянула руки, которыми держала тарелку. Незнакомец благодарно склонил голову, но не потянулся в ответ. — Ваше милосердие несоизмеримо, госпожа, — хрипло произнёс бродяга. — Некоторые называют вас самим милосердием. И от лица простого люда хотел бы выразить благодарность, преподнести дар… Мужчина сунул руку под накидку и пошарил там. Раздался странный звук, который Айя не узнала. Ильяс — проводивший в корпусе янычар долгие годы — тут же сориентировался и успел перехватить руку мужчины, который вытащил и вскинул мушкет. Айя отпрянула назад в ужасе, увидев дуло. Ильяс успел отвести оружие в сторону, прежде чем раздался выстрел. Но сделал он это не совсем удачно — задело его руку. Волна боли прошлась от запястья до плеча, ему содрало кожу. Потекла кровь. Женщины тут же закричали и начали бросаться в разные стороны. Несостоявшийся убийца, увидев плоды своей неудачи, бросился наутёк. Выход перекрыли дворцовые стражи-евнухи, а толпа мужчин-бедняков набросилась на нападавшего и повалила на пол. Обзор ей закрыли другие охранники, которые до этого расслабленные стояли у дальних стен, а теперь прикрывали её с обнажёнными клинками. От пережитого испуга Айя не догадалась угомонить разбушевавшуюся толпу, а присела около упавшего на колени Ильяса. Он болезненно стонал сквозь сжатые зубы. — Вставай, — приказала девушка, — надо срочно ехать во дворец. — Больно-то как… — Ильяс начал стонать громче, баюкая раненную руку. — Сёстры прикроют тебя, иди. Я… — Решил остаться? — Айя нахмурилась. — Вот уж нет, я не позволю тебе истечь кровью и умереть героем. Хочешь оставить у меня чувства вины и благодарности? Вставай! Айя и Нарин подняли его на ноги и, придерживая, повели к выходу. Сёстры Милосердия последовали за ними, прикрывая. Ворвалось оставшееся на улице сопровождение — дворцовая стража. И прежде чем уйти, Айя увидела бездыханное тело нападавшего. Его забили кулаками за минуту. И никто не сумел вовремя помешать этому действу. В карете Айя смогла рассмотреть лицо парня. Тот побледнел, кривился, не мог не шевелиться и секунды. Султанше стало жаль его. Айя покачала головой, Ильяс ещё не отдал Аллаху душу, а она уже чувствовала себя должницей. Возможно, не будь она одержимо влюблённой в шехзаде, то однажды могла бы дать шанс Ильясу. Во дворец они его практически втащили. Айя остановилась в коридоре и приложила ладонь к животу. Стражники подхватили парня и унесли к личному лекарю шехзаде. Айя отдышалась и направилась на поиски мужа. Тот возвращался с собрания по налоговым вопросам и удивился, увидев девушку. Ожидал её более позднего возращения. Айя рассказала о случившемся. Первым делом Мехмед проверил её на наличие возможных ран, а после уточнил об участии Ильяса в спасении. Айя сквозь яростное нежелание рассказала правду, чем выгородила парня перед наследником. Сначала Мехмед разозлился, он хотел тут же броситься на поиски истинного негодяя. Но Айя смогла немного привести его в чувства. — Он спас тебя и нашего ребёнка. — Мехмед заговорил об Ильясе. — Нужно… позаботиться о нём. — Люди жертвуют акче в поддержку Сестёр Милосердия, я смогу найти сумму для достойной награды. — Незачем, — Мехмед вскинул ладонь. — Я сам позабочусь об этом. Лучше посети Гюль-хатун и пройди осмотр. Так нам обоим будет спокойнее. Айя кивнула. На следующий день она пришла в кабинет главного лекаря, Ильяс лежал на койке у стены и спал. Там уже стоял Мехмед и обсуждал что-то с пожилым мужчиной. Увидев её, они оба умолкли. — Я прервала что-то? — Нет. С Ильясом будет всё в порядке, правда останется шрам. — Руку сохранили, — прохрипел лекарь, — и благо. — Я послал Сунгура-пашу всё выяснить, — заговорил Мехмед, когда они подошли ближе к койке. — Жаль только, что преступника не допросить. — Я слишком поразилась произошедшему и не успела остановить толпу. Мне жаль. — Ты не должна винить себя в подобном, — покачал головой Мехмед. — Проблема во мне. Кто бы ни пытался избавиться от тебя и ребёнка… всё из-за меня. Я виноват. — Нет! — прикрикнула Айя и, схватив его под локоть, развернула к себе лицом. — Не смей винить себя в чужих грехах. Никто не должен отвечать за чужие проступки и… брать за них вину. Тот мужчина и человек, который ему заплатил, избрали свой путь самостоятельно. И не важно, из ненависти к тебе было совершено покушение или из ревности. Мехмед не успел ответить, Ильяс открыл глаза. Парень сморщился и кашлянул, Мехмед тут же налил в жестяной стакан воды и подал… другу? Ильяс приподнялся и сел, облокотившись на спинку, шехзаде подложил ему под спину подушку. Смочив горло, парень поднял усталые глаза на наследника и его жену. Айя поглаживала живот, взволнованно ожидая каких-то слов. — Шехзаде Хазретлери, рад видеть вас. — Ты отлично проявил себя, молодец. Как себя чувствуешь? — Рука болит, — Ильяс сглотнул, морщась; рана неприятно саднила, не позволяя отвлечься. — Она… будет меня слушаться? — С твоей рукой всё в порядке, — ответил Мехмед, не решаясь ни нахмуриться, ни послать улыбку. — Боль сильнее, чем реальный ущерб. Останется шрам, но воинам не привыкать. — Госпожа себя хорошо чувствует? — спросил Ильяс, не поднимая глаз. Айя открыла рот, хотевшая — было — возмутиться. Она стояла рядом, и он мог спросить напрямую. — Да, — ответил Мехмед. — Благодаря тебе. Айя… — Я в полном порядке, — произнесла девушка, хмуро глянув на мужа. Вышла Айя в несколько раздражённых чувствах. Она не любила, когда кто-то говорил за неё и от её лица, если она не просила о подобном. Тряхнув плечами и сбросив с себя негодование, она кивнула ждавшей снаружи Нарин и направилась к себе в покои. У дверей, сложив руки, недовольно топала ногой Хюлья-султан. Увидев хозяйку комнаты, девушка расплылась в странной улыбке. — Хюлья-султан? — Айя вальяжно приблизилась и вопросительно вскинула брови. — Что привело тебя сюда? — Может, войдём? — та указала рукой на двери. Айя обернулась и кивнула Нарин, та подошла и открыла двери, пропуская девушек вперёд. Айя вошла первой и тут же направилась в приёмную часть, где заняла тахту. Хюлья облюбовала софу — пониже — чуть поодаль и присела. — Наглая, как и прежде, — фыркнула Айя. — Тебе садиться никто не позволял. Но я спущу эту дерзость с рук… на сей раз. Зачем ты пришла? Говори. — Ха, — Хюлья усмехнулась на недовольство Айи. — Я пожелала выразить сочувствие. То, что с вами произошло… Мне так жаль. — А ты уже всё знаешь, — Айя грубо посмеялась. — Интересно откуда? Но ничего, нападавшего допросят… — Правда? — Хюлья вскинула брови и удивлённо покивала. — А я слышала иное. Прихожане забили человека насмерть ради своей святой. Восхитительно! Айя нахмурилась. — Не воспринимай слова о прихожанах и святой буквально, — Хюлья вскинула ладонь и улыбнулась. — Я сказала образно. Эта девица неимоверно раздражала Айю. Ей стоило бы поучиться у своей бывшей подруги смирению и манерам. Джансу — какое счастье! — не доставляла неудобств и не приходила с глупыми речами и утешениями. Никогда. За это Айя её почти любила. Бахвалящийся после сокрушительного и окончательного поражения человек выглядел не сильным, а глупым. Именно такой Хюлья казалась супруге шехзаде. — Послушай-ка меня хорошенько, девочка, — Айя взглянула на соперницу свысока. — Не приставай ко мне со своими играми. Они для глупых деток, подобных тебе. Эти сладкие речи заставляют желать размозжить твою милую головушку о мраморный пол. Я не наложница и не рабыня, потому не люблю витиеватые, фальшивые и пустые слова. Кроме нас здесь никого нет, потому нет и нужды выражать сочувствие. Я поняла бы, сиди Мехмед рядом с нами. — Это старая как мир игра. Нужно соблюдать её правила, — Хюлья усмехнулась, сглатывая. Как Айя посмела назвать её девчонкой? Они были примерно одного возраста! — Кто сказал, что нужно? — Айя закатила глаза, хмыкнув. — Люди, которые давно умерли и чьи тела сожрали черви? Я их слушать не собираюсь. Потому говори прямо и открыто, Хюлья. Позволь подать тебе пример… — султанша задумалась на миг над следующими словами. — Посмеешь мне докучать и я заставлю тебя молить о смерти. О Мусе всегда будет кому заботиться, ты не нужна. Хюлья затряслась от гнева. Коротким диалогом Айя умудрилась привести мать младшего шехзаде в ярость. Хюлья оскалилась и сжала пальцы в кулаки, еле держа себя в руках. Единственное, что останавливало девушку от драки — беременность Айи. За нападение на беременную супругу наследника её могли выслать в Старый дворец. А в худшем случае и казнить. И спасение Айи — плод в её животе. Так думала Хюлья… — Ну! — Айя поторопила девушку. — Скажи мне правду. Раскройся. Я так и сделала. — Жаль, что ты не сдохла там, — прошипела сквозь зубы Хюлья. — Жаль, что пуля не пронзила твоё мерзкое сердце. Жаль, что… — Ура! — Айя театрально похлопала в ладоши, улыбаясь. — Устаёшь от всех этих фальшивых улыбок. Хочется иногда услышать правду. И все же… — она хитро посмотрела на фаворитку мужа, — откуда тебе известно про мушкет? Евнухи бы не рассказали, а после случившегося служанкам запретили покидать гарем. Стоит об этом рассказать Мехмеду. — Пф, — Хюлья фыркнула, но плечи её напряглись, — это не доказательство моей причастности. Я мать шехзаде, у меня хватает власти узнавать новости от евнухов. — Вот как, — Айя с улыбкой покивала. — Их оскопили, но видимо стоит и языки отрезать, — она пожурила пальцем в воздухе. — Но в любом случае… если мои подозрения на твой счёт возникнут вновь… Я не буду милосердна и заставлю тебя страдать. — Из-за подозрений? Это так… — Хюлья скривилась. — Из-за них, — перебила её Айя, — и из-за Гюльгюн. Я никогда не забуду. — Как же мне надоело, — Хюлья с угрозой посмотрела на султаншу, — что ты поминаешь её каждый раз. Она моя дочь, — голос девушки стал рычащим. — Не твоя! Говоришь так, словно сама выносила её и выстрадала. Но это не так. Она родилась моей и умерла моей. Айя вскочила с тахты и, подойдя к девушке, ударила по щеке. А после объяснила: — Я услышала непочтение в твоих словах. Это ещё более грязно, потому как непочтение ты проявила к покойной. Хюлья часто задышала и, вскочив, замахнулась для ответа. Айя перехватила её руку и оттолкнула. Девушка сделала несколько шагов назад и оступилась из-за изменившейся высоты — она покинула зону приёмов. Чуть не упав, Хюлья вернула себе равновесие и зло уставилась на противницу. Их ссору прервал стук в дверь. Вошёл шехзаде Мехмед. Он вскинул брови, не ожидая увидеть двух девушек в одной комнате. Те редко общались, и уж тем более он не верил в то, что Айя решила наладить контакт. И была полностью права в своём желании держаться подальше после всего, что позволила себе Хюлья. — Милый, — взгляд Айи тут же смягчился. Разгладилось и лицо Хюльи. Она поправила волосы и любяще улыбнулась, поклонилась. Она, было, открыла рот для добрых слов, но Мехмед опередил её, попросив уйти. Хюлья через силу не позволила улыбке сползти, кивнула и вышла. — Ты не просто так пришёл сейчас. В чём дело? — Пришли новости от Лала Сунгура-паши, — Мехмед прошёл и сел на тахту, рядом с ним примостилась супруга. — Нападавший — одиночка. Мы заплатили Каину, но тот его не узнал. Ни одна из банд наёмников не знала этого человека. — Как удобно, — покачала головой девушка. — Да. Такие люди менее обучены, потому в большинстве случаев проваливают покушение. Но если такой человек умирает, то и спросить не с кого. Вот только… откуда у него мушкет? Это не дешёвая вещь. И для такого наёмника… Поверить не могу. — Хюлья-султан знала, что меня пытались застрелить. Сначала в глазах Мехмеда появилось недоумение, после гнев, а следом и усталость. Он опустил глаза на руки, те дрожали. — Ты в порядке? — Айя положила руку ему на плечо, еле ощутимо гладя. — Я устал, — ответил он, не поднимая взгляда. — Не спал всю ночь, переживал. Всё закончилось неплохо, пусть преступника и не взяли живым. Ты здорова, дитя тоже… Но я всё равно не могу успокоиться. Теперь ещё и тень подозрения упала на Хюлью. — Нужно продолжать расследование. После выяснения всех обстоятельств мы оба получим покой. — Если не найдётся доказательств вины Хюльи-султан, я всё равно не смогу до конца доверять ей. Да и о каком доверии может идти речь после всего ею сотворённого? Айя кивнула. Верно. О каком доверии могла идти речь? И это было хорошо. Мехмед не доверял Хюлье. Не верил он и брату Мустафе. Всё шло прекрасно. Как Айя и желала. Расследование продолжилось, но ничего не дало. Единственный человек, который мог что-то рассказать, был мёртв.