Кости из стали, кровь из лавы

      Ноябрь, 1543       — Мы однажды завели разговор о грехах. Помнишь, Нарин? — Айя полулежала на кровати, подложив под спину подушку, а рядом на стуле сидела служанка и вышивала цветы на белом полотне.       — Я… — девушка возвела глаза к потолку и задумчиво кивнула, — да, помню. Желаете услышать мой рассказ?       — Желаю, — Айя захлопнула книгу, которую ранее читала и отложила в сторону.       — С чего начать? — Нарин воткнула иглу в вышивку и сложила руки на коленях, с её лица пропало привычное выражение покоя и покорности. — Думаю, с самого начала. Меня звали Герой когда-то, Герой с острова Родос.       — Гера… — удивлённо прошептала Айя.       — Мне выпала судьба родиться первой. Не знаю, известно ли вам что-то о том, какого это быть первой девочкой, когда родители мечтали о мальчике… Сначала я росла самым счастливым дитя на всём белом свете, а когда мне исполнилось пять лет, появились близнецы. Желанный мальчик и милая девочка.       Айя начала догадываться к чему шла история.       — Хм, — Нарин сглотнула и напряглась. — Родители уже не так любили меня, не так лелеяли. Какое-то время я надеялась, что это потому как близнецы только-только родились. Но шли годы… Если случалось что-то дурное, то виноватой оказывалась непременно я. Не та глупая пятилетняя Делия, а я. Она вила верёвки из отца с матерью, из брата-близнеца… из меня. Для своих лет оказалась чересчур умна, научилась управлять людьми. Грозилась наклеветать на меня, если не по её желанию я что-то делала.       Нарин вдруг замолчала. Айя поняла, что история приблизилась к той самой черте. Сейчас она услышит то, что…       — Я была глупа, говоря откровенно, госпожа, — Нарин сглотнула, чувствуя как начала потеть. — Повела сестру к речке, будто надеялась на… Хватит увиливать мне. Я подвела её к перилам деревянного моста и, схватив за ноги, перекинула. Делия плюхнулась в воду, течение тут же начало уносить её. Ей было… пять лет, она не умела плавать.       — И чем всё закончилось? — спокойно спросила Айя, чем удивила служанку, которая тут же посмотрела на свою госпожу, словно не веря в такое преступное безразличие к судьбе маленькой девочки.       — Аллах наказал меня в тот же день. Тело Делии не унесло течением, как бывало со всеми другими. Она запуталась в ветвях упавшего дерева, её нашли уже через несколько часов. Я помню, как брат обвинил меня, сказал, что именно я с ней ушла.       — Что ты ответила?       — Что Делия упала случайно, подскользнулась. Глупость какая, однако. Мне не поверили и правильно, ведь будь то случайность, то мне надлежало если не броситься за сестрой в воду, то побежать за помощью. Тем же вечером я подслушала разговор родителей с соседкой… — Нарин крепко вцепилась пальцами в ткань платья и опустила глаза. — Та просила мать забыть о случившемся и сделать вид, словно Делия повинна в собственной гибели. Мать рыдала навзрыд и с криками прогнала соседку. А на второй день после случившегося… ночью, отец вытащил меня из кровати и, в чём было, выволок на улицу. Притащил на пристань.       Айя нахмурилась. Она не хотела думать о том, как решили поступить родители её бедной Нарин.       — Он смотрел на меня так, словно видел не дочь, а чудовище. — Нарин говорила это без ненависти или гнева, почти спокойно, чуточку взволнованно. — И я тоже перестала брыкаться и спрашивать, куда и для чего он меня ведёт. Вскоре подошёл корсар и сунул отцу мешок монет, но тот их не принял. Вот так меня задаром отдали в рабство. Напоследок я сказала, что… ему никогда не забыть меня. Что он и мать доживут свой век в мучительных терзаниях. Кто знает, какая их постигла судьба…       — Не таишь на них зла? — сощурившись, спросила Айя.       — Нет. Бытность служанкой меня устраивает куда больше, чем то, что я могла получить на Родосе. Помню, как одна девушка вышла замуж лишь потому, что её изнасиловали. Вышла именно за того, кто и взял её силой. Если я правильно помню, то она отказала ему в браке больше десятка раз. Вот он и решил не оставить ей иного выбора.       Айя скривилась. Среди мужчин находились столь жалкие экземпляры, но что действительно ужасно — большинству людей данного отрезка времени либо плевать на подобные преступления, либо они и преступлением это не считают.       — Если интересно или важно, то я не виню тебя ни в чём, Нарин. Сделанного не воротишь.       — Как? — удивилась девушка. — Я была не настолько юна, чтобы не понимать жестокости свершённого деяния.       Айя хмыкнула. Она была куда старше, когда лишила жизни свою сестру. И о том она — по-настоящему — никогда не жалела. Молилась, как научила её матушка Гюльнуш, но… то было неискренне. Айя вообще истинно молилась лишь за себя, матушку Гюльнуш, Мехмеда и Мелисс. Последняя мирно спала в своей кроватке и не подавала знаков того, что чужие разговоры её хоть каплю беспокоили.       — Святы лишь новорождённые дети, — ответила Айя. — Потому как даже двухлетние начинают колотить ребёнка, который посмел забрать их игрушку. Грех — наша суть и то, что делает нас индивидуальными.       — Но разве пристало вам так говорить? — Нарин сглотнула, неуверенно и боязливо смотря на госпожу. — Простите, я не имела в виду, имеете ли вы право… Просто доселе вы выказывали иную позицию относительно того, как следует каждому прожить свою жизнь. Говорили, что от греха надобно отречься и хранить свою душу…       — Пусть её хранят те, — Айя не разозлилась, но перебила служанку, — у кого она ещё осталась незапятнанной, а я наделала много того, от чего вовек не отмыться. И даже не жалею о свершённом. Раскаяние и спасение души — для кого-то иного, нежели я.       — Разве можно так говорить?       — Но я говорю, — пожала плечами Айя. — Знаешь, попытки создать из себя святого — провальная затея, во многом порождённая страхом перед высшим судом или гордыней, якобы так ты станешь лучше и выше остальных. Да и сколько можно лгать… мой рай здесь — рядом с Мехмедом, иного мне не надо.       Айя задумчиво помолчала несколько мгновений. Нарин кивнула, не решаясь дать комментарий, и опустила взгляд на вышивку на коленях.       — Да и есть ли посмертный рай мне неведомо, хотя умирать приходилось.       Нарин резко вскинула глаза, они расшились не то от удивления, не то от ужаса. Она вдруг оглянулась на приёмную часть и на двери, словно в покоях внезапно мог оказаться кто-то кроме них. Она приложила руку к груди, ощущая разогнавшееся в быстром ритме сердце.       — Тише, госпожа, — Нарин и сама заговорила шёпотом. — Не дай, кто услышит такие еретические слова. Я могу вас понять, другие — нет.       — Вот почему ты мне понравилась, — Айя протянула руку и погладила девушку по щеке, мягко улыбнувшись. — Я сразу ощутила это в тебе. Что-то милое, потустороннее и тёмное. Родное мне. Мехмед пока не может соперничать в этом плане с тобой, пока что. Я уже коснулась его души, и однажды он станет подобен мне.       — А что если… — Нарин неуверенно пожевала внутреннюю сторону щеки. — А что если кто-то заберёт его? Другая женщина.       — Я… — Айя нерешительно подбирала ответ. — Я не знаю, что сделаю с ним. А вот ту женщину я убью, меня ничто не остановит.       — Но если придёт одна, то последует и другая.       — Тогда, — Айя сглотнула вязкую слюну и решительно вздёрнула подбородок, — я убью его и брошусь в ту же могилу. Она угомонит его страсти, и после он уже не предаст меня.       Как верной династии служанке, Нарин следовало бы тут же выпорхнуть вон и доложить об этих словах шехзаде. Но и Айя-султан — династия. Нарин бы хотела сказать, что члены султанской семьи — неприкосновенны и не стоит помышлять об их истреблении, каковым бы не представал повод. Но правда в том, что о таких словах Нарин и думать лишний раз не желала — противно, обидно. Она ненавидела неприкосновенность господ и все эти глупые речи о равенстве перед Всевышним. Что ей Всевышний, если в земной жизни знатные люди только и ждали возможности наказать? Придумать жестокую расправу и… наблюдать за ней. И из-за чего? Не вовремя поданный обед…       Их беседу прервала проснувшаяся Мелисс, она открыла тёмные глаза — подобные матери — и села в кроватке. Её маленький ротик раскрылся в зевке, а коротенькие чёрные волосы на макушке забавно топорщились в стороны. Она тут же начала хныкать и слезливо тянуть ручки к матери. Нарин взяла маленькую госпожу и усадила на кровать — рядом с Айей. Та прижала дочь к боку, Мелисс приложила крошечную ладошку к животу и блаженно улыбнулась.       — Как бы я хотела, чтобы ты не была старшей, — Айя болезненно улыбнулась, в её глазах собралась влага. — У тебя могла быть старшая и заботливая сестра. Но её отняли… И счастье, что тебе не удалось узнать её, потому как потеря — ужасное чувство.       Мелисс промычала что-то невнятное и прикрыла глаза.       На утро следующего дня Айя вышла в сад. Несколько служанок помогли надеть тёплое пальто коричнево-оранжевого цвета, повязать тёплый платок. Нарин и ещё одна девушка вызвались в качестве сопровождения. Айя держала руки внизу живота так, будто придерживала тот от падения. Она прогулялась по холодным и твёрдым от холода земляным тропкам и посетовала на то, что на рассвете упало буквально три снежинки, да и те вскоре растаяли.       Она услышала тихие разговоры: мужские голоса и двинулась на звук. Айя хотела бы остаться незамеченной и выглянуть из кустов, но листья давно опали, и в саду её спрятать мог разве что фонтан. К счастью, её не заметили по первой. Потому Айя смогла тихо приблизиться, дав знак служанкам замереть и ждать поодаль.       — Признаться, да. Из-за погоды верно. Но мне теперь жить с этим до конца.       Она услышала середину разговора, потому не поняла о чём шла речь. Но Мехмед на эти слова Ильяса кивнул и поднял руку, чтобы хлопнуть по ближайшему плечу — левому, но остановился. У того из-за морозов и без того разболелась рука, не стоило ухудшать положение.       — Мазь помогает?       — Да, но боли — полагаю — скоро перерастут в хронические и начнут неизменно меня сопровождать каждую зиму.       — Все живы, а ты выполнил долг. Это многого стоит, — Мехмед улыбнулся, чем удивил супругу.       Айя задумчиво сощурилась. Неужели лёд между прежними друзьями начал таять? После того, как Ильяс спас жену шехзаде, ему полагались почести. И будь он на хорошем счету, то получил бы куда большую награду, чем мешочек монет и пара добрых слов.       — Любовь моя, — Айя произнесла эти слова достаточно громко, чтобы объявить о своём присутствии. — Так неожиданно увидеть тебя тут. Ильяс-ага, приветствую. Полагаю, рана затянулась?       — Атике…       — Госпожа, — Ильяс поклонился, — да, затянулась. Немного докучают фантомные боли, не больше.       Айя сощурилась, но постаралась улыбнуться. «Докучать» — это слово она часто применяла в отношении Ильяса, который успел порядком ей надоесть своими чувствами… ранее. Отныне он успокоился и перестал обращать на девушку лишнее внимание. Или так ей только казалось. Одной части Айи льстило внимание, знание о собственной привлекательности. Но Ильяс видел лицо Малхун — умершей дочери Гюльнуш-хатун — считал её Атике, но Аллу знал лишь Мехмед. По крайней мере, часть Аллы. В первую очередь глупой Айя считала привязанность Ильяса именно из-за привлекательной внешности тела, которое получила во второй жизни. Парень видел её, но не знал.       Айя благодарна ему за Каталину, за Махидевран и за непострадавшее дитя в чреве. Ильяс поднял глаза и их взгляды соприкоснулись. Если бы только на её пути не появился Мехмед, если бы только не глупое сердце с тягой к тому, кто имел в распоряжении целый гарем… Тогда, в иной реальности она бы непременно обратила внимание на его правильные черты лица и на ту защиту, которую он старался дарить. Ильяс мог бы стать достойным мужем и заботливым отцом для её детей, но этого уже не узнать.       Айя перевела взгляд на улыбающегося Мехмеда. Его ангельское и светлое лицо было тем, что дарило покой душе. Если бы её решила проклясть ведьма, то между: видеть до конца дней лишь его лицо, либо видеть мир, но не видеть лица мужа… Она выбрала бы первый вариант. И сколько бы ни прошло лет, лишь его глаза будут для неё ярче драгоценных камней и только его улыбка станет лучшей наградой за страдания. Свою любовь она пронесёт сквозь года, даже если он не сможет. Мехмед никогда не оставит Айю-Аллу, как не смогла Аня.       Без слов Мехмед подошёл и подал руку, Айя улыбнулась и приняла помощь. Ей не нужна была поддержка, она не устала, но…       — Как прошло утро? — спросил шехзаде.       — Мелисс немного капризничала, больше ничего не произошло.       — Ты не обращалась к Гюль-хатун?       — Милый, я знаю когда у моей дочери что-то болит, а когда она лишь устраивает сцены.       — Я просто беспокоюсь, — Мехмед неловко почесал затылок.       — Не стоит. Приключись что, я бы мигом сообщила.       — Ильяс-ага, — Мехмед посмотрел на парня, — увидимся позже.       Тот поклонился и ушёл. А пара направилась вдоль тропинки, меж голых кустов.       — Повелитель приедет? — спросила девушка.       — Ближе к сроку, хочет застать роды. Матушка обещала, что их планы ничто не изменит.       — Полагаю, если родиться мальчик, то придётся доверить выбор имени падишаху. Не то что бы я против…       — Он одобрил то имя, которое могла получить Мелис, родившись мальчиком, — Мехмед мягко улыбнулся, успокаивая. — Дитя получит имя, которое ты выберешь.       — О, слава Аллаху, — Айя посмеялась и чуть оступилась, но Мехмед её придержал. — Просто я против, чтобы моего сына в случае чего назвали Мустафой, Ахмедом, Ибрагимом или твоим именем. Считай, что у меня пунктик.       — Чем плохо моё имя? — Мехмед притворно возмутился.       — Тем, что уже ты его носишь. Мехмед есть, на конюшне имеется и Завоеватель. Хватит с нас, — Айя громко расхохоталась.       Парень сначала улыбнулся, но после опустил лицо и посмеялся. Положив руку на живот, он хохотал какое-то время, а после выдохнул и они направились дальше.       Айя не слишком любила позднюю осень и зиму. Она предпочитала ходить по мягкой, но сухой земле и вдыхать свежий живой весенний воздух. Холода в шестнадцатом веке несли с собой болезни и смерти. Обострялось состояние тех, кто сражался с чахоткой. Умирали дети… И уже второй её ребёнок собирался родиться в это время.       Позади раздалась достаточно громкая речь, которая заставила супругов остановиться и оглянуться. К Нарин и паре служанок подошёл евнух, которого Айя много раз видела, но имени не помнила. Он недовольно ругался с Нарин, которая качала головой и держала в воздухе протянутую руку.       — В чём дело? — громко и строго спросила султанша, недовольная прерванной прогулкой.       — Письмо, госпожа, — евнух повернулся и низко поклонился. — Из столицы, лично вам.       — От кого? — Айя устало выдохнула.       — Хасеки Хюррем-султан прислала его, — после взмаха рукой он подошёл и, достав из грудного кармана футляр, протянул его девушке.       Айя вскинула брови, удивился и Мехмед, но ничего не сказал. Его интересовала причина, по которой мать писала его жене, но парень прекрасно понимал, что не время было спрашивать и вмешиваться. Если там что-то значительное, то Айя расскажет позже… Она всегда рассказывала ему обо всём. А если в письме нечто, не имеющее для него значения, то Айя лишь вскользь бросит пару слов о содержании послания.       Девушка забрала футляр и махнув рукой, отвернулась. Улыбнувшись супругу, она кивнула на каменную дорожку впереди и, взяв его под руку, пошла дальше.       Уже в покоях Айя раскрыла письмо и прочитала.       «Дорогая моя Айя Атике-султан,       Мои ежедневные молитвы хранят дворец Манисы вместе со всеми его обитателями. Я от всей души…»       Айя пропустила эпитеты, благостные пожелания, витиеватый поток бессмыслицы и перешла к той части, ради которой всё и затеялось.       «Полагаю, тебя тяготит неприязнь моей луноликой дочери Михримах-султан. Она бывает импульсивна и остра на язык, но подобное простительно госпоже по рождению. Она дочь самого султана Сулеймана, того кто велик подобно Мехмеду II Завоевателю. И любому, не только женщине, но и мужчине, стоило бы простить ей всё и забыть. В конце концов, она — династия.

Ожидающая встречи, Хасеки Хюррем-султан»

      — Прощение? — Айя произнесла это вслух, чем привлекла внимание Нарин-хатун. — Я сестру не простила, а поступок этой дряни и подавно не забуду.       — Госпожа. Письмо вас разозлило?       — Да, — Айя порвала пергамент и бросила на пол. — Хюррем-султан предложила забыть о покушении, которое организовала её дочь.       — Забыть? — Нарин удивлённо распахнула оленьи глазки. — Разве она сама о чём-то хоть раз забывала?       — О, нет, — Айя встала с тахты у камина и прошлась по комнате, замерла у окна. — Хюррем-султан не простила врагам ни единой обиды, но требует от меня подобного. И почему? Михримах-султан — династия. Та самая, с которой Хасеки боролась больше двадцати лет.       — Немного лицемерно, — прошептала Нарин, приблизившись к госпоже.       — Немного? — Айя зло фыркнула, не оглядываясь. — Это самое откровенное и явное лицемерие. Она, видимо, вообразила, словно её милая дочурка чем-то отличается от остальных женщин, рождённых в султанской семье. Но Михримах не красивее Хатидже-султан, не умнее Шах-султан, не изящнее Бейхан-султан и не веселее Фатьмы-султан. С ними она равна, только если сравнивать уровни высокомерия.       — Но она похожа на мать.       — Вспыльчивостью, — кивнула Айя, поглаживая живот. — В остальном проигрывает. Не так хороша собой и не так харизматична. В ней нет ничего кроме фальшивой загадочности.       — Иным хватает красоты. Девочек-рабынь изначально именно по таким критериям отбирают в гарем.       — Да, — кивнула султанша. — Но в гареме много красавиц, из-за чего это понятие начинает терять смысл. В деревне ты можешь быть первой, но в стенах дворца станешь серой на фоне других или подобной им. А насчёт Михримах… давай говорить откровенно, она не так хороша собой, как принято говорить. Лесть — главное оружие, когда люди выходят на бескровный поединок с чинушами. И будь Михримах самой страшной девицей столицы, никто не смел бы и слова лишнего бросить.       Айя вдруг зло улыбнулась и расхохоталась. Ей нравилось злословить. И стоило в голове всплыть новому нелицеприятному словцу, как она с радостью готовилась поделиться им с Нарин. Раньше она делала это скрыто, словно желала наставить кого-то на путь или упрекнуть в греховности. Но отныне Айя не собиралась лишний раз притворяться, словно ей кого-то жаль, будто сохранность чьей-то души её волнует.       — Рустем ей подстать. Но дурочка хочет мужчину, который будет в сотню раз привлекательнее её.       Нарин, вероятно, чего-то не понимала. Она считала Рустема-пашу — которого видела от силы два раза — привлекательным мужчиной. И пусть не внешность, а что-то незримое — любовь — становилось решающим фактором в отношениях, она всё-таки не понимала недовольств Михримах-султан. Благодаря госпоже, Нарин была в достаточной мере осведомлена о личной жизни Михримах-султан и Великого визиря. А ещё Нарин знала, что если распустит язык, то лишится его…       

***

      Декабрь, 1543       Ожидаемо, в начале месяца, прибыла делегация из столицы. Ни Айя, ни Джансу, ни Хюлья не обрадовались возможности увидеть матушку шехзаде. Та прибыла не только в компании супруга, но и с дочерью.       Хюррем-султан в тот же день устроила ужин для трёх девушек. Она увидела внуков и готовилась поближе познакомиться с фаворитками сына. Джансу держалась скромно и тихо, чем удивила Михримах. Ранее наложница проявляла куда больше амбициозности и заинтересованности, а теперь периодически отводила взгляд, словно находилась где-то далеко. Айя внимательно слушала речь Хюррем, улыбалась и иногда кивала. А Хюлья казалась самой активной: комментировала, когда возникала пауза, излишне громко смеялась над шутками и остротами, строила восхищённые глазки.       — Джансу, ты такая тихая сегодня. В чём дело? — Михримах постаралась привлечь внимание матери к собственной фаворитке в гареме брата.       — Я немного смущена такой благородной компанией. Не больше, — Джансу выдавила улыбку и вновь смолкла.       — Такими темпами ты многого не добьёшься, — Хюррем-султан со знанием дела усмехнулась. — Иная окажется расторопнее и заберёт твоё будущее.       Джансу опустила взгляд, ничего не ответив. Михримах удивлённо посмотрела на мать, но улыбнулась. Фаворитке стоило немедленно взять себя в руки, иначе та грозила проиграть войну, которая только-только началась.       Михримах поняла, что все трое понравились Хасеки. Каждая по разной причине, но факт оставался фактом. Джансу привлекла внимание скромностью, демонстрирующей её с выгодной стороны. Покорная, послушная, неконфликтная. Хороша тем, что поддаётся управлению. Айя — воин, готовый пролить кровь ради Мехмеда. Она одна сделала для него больше, чем Рустем с группой заговорщиков. Это сильно привлекало Хюррем. А Хюлья ластилась как кошка, искала внимания и практически заглядывала в рот матери шехзаде.       И в каждой находилось то, что не понравилось Хасеки. Одна не выглядела готовой к сражению, вторая вряд ли позволит управлять собой, а третья… неприятно навязчивая и скользкая, словно змея.       — Джансу-султан образцово-показательная фаворитка, — Айя мягко и вместе с тем фальшиво и насмешливо улыбнулась, сощурив на миг глаза. — Ни разу не подвергалась наказанию, в отличие от Хюльи-султан, которая уже долгое время в немилости у самого шехзаде Хазретлери.       — Вот как? — Хюррем удивлённо приподняла брови. — И почему же?       — Это совершенно неважно, — Хюлья сглотнула и сжала губы, исподлобья глянув на соперницу, которая решила поднять тему.       — Было бы, получи ты прощение, — Хюррем легко взмахнула рукой. — Расскажи мне, чем ты заслужила холодность моего сына.       — Не стесняйся, — начала подначивать Айя, — весь гарем в курсе, а госпожа ещё нет.       — На самом деле, я ничего не сделала, — Хюлья собралась с силами и гордо вздёрнула подбородок. — Клевета распространена здесь так, словно нет ни единого мусульманина, и никто не молится. Таков гарем, госпожа, слово тут, слово там и вот все верят в твою виновность.       — Так получается, дым без огня? — Хюррем хмыкнула.       Айя мысленно фыркнула. Хюррем-султан, которую когда-то несправедливо обвинили в убийстве, насмешливо и пренебрежительно отнеслась к словам той, которая якобы попала в подобную ситуацию. Как предполагала Айя, султанша на своём веку не раз видела тех, кто оправдывался, будучи полностью виновным и потому не спешила верить чужим заверениям в чистоте и непорочности.       — Получается так.       — Свидетели врут? Калфы и евнухи врут? — Айя испытывающе смотрела на девушку, даже с некоторой претензией.       Хюррем недовольно взглянула на невестку. Та пыталась разжечь пламя конфликта и вывести Хюлью, начавшую подрагивать от злости, на негативные и яркие эмоции. Айя пользовалась тем, что находилась на сносях, и никто не смел ей и слова поперёк вставить. Опасались последствий.       — Может и врут, — вдруг сказала Михримах. — Гаремом ведь ты управляешь. Чего стоит пригрозить или подкупить слугу?       Хасеки сначала закатила глаза, а после посмотрела на дочь взглядом, заставившим ту умолкнуть. В глазах не было гнева, скорее упрёк, усталость и капля хитрецы. Дочь султана кашлянула и подобралась, сделала вид, словно ничего не случилось.       На том ужин завершился. Айя вышла из покоев довольно быстро для своего положения и направилась к Мехмеду, придерживая живот снизу. Терпеть дрянное отношение его сестры? Ни за что. Если Айя не могла бросить Михримах в темницу и не могла заставить стражу высечь её хорошенько, то ей придётся действовать более гуманными методами.       — В чём дело? — спросил Мехмед, когда девушка забралась на его кровать и чуть согнув ноги в коленях и раздвинув их, гладила живот.       — Михримах подвергла сомнению то, что Хюлья пыталась настроить против меня гарем. Выдвинула предположение, якобы я могла подкупить и запугать слуг. Что прикажешь чувствовать? Я в ярости.       Мехмед упёр руки в бока, возвёл глаза к потолку и глубоко вздохнул. Он надеялся, что со временем сестра утратит интерес к вражде и начнёт игнорировать его супругу. Если однажды он станет султаном, то Михримах забудет дорогу в Топкапы.       Шехзаде вздрогнул. Эта мысль появилась так резко и неожиданно. Раньше он пытался откреститься от титула главного наследника, но события последних лет заставили передумать. Он не мог доверять ни старшему брату Мустафе, ни единоутробной сестре Михримах. Единственным человеком из династии, который оставался аполитичен, был Джихангир и тот… Мехмеду было неприятно, что младший брат оставался на стороне Мустафы после всего. В нём просыпался гнев. И если Мустафа действительно был причастен к планируемому покушению, а Джихангир — не смотря на все опасения и подозрения — продолжал быть на стороне сына Махидевран… Мысли парня совсем запутались. Кому он вообще мог доверять, кроме… жены?       — Я понимаю твои чувства.       — Правда? — Айя иронично вскинула бровь. — Вот только это меня все ненавидят.       — С каких пор Михримах стала «всеми»? — Мехмед усмехнулся, готовый «потушить» перепалку. — Ведь стоит мне прогуляться по корпусу янычар или среди простого народа, то ничего кроме слов восхищения я не слышу. Где найти ещё девушку, способную приручить целый гарнизон? Воины Манисы — твои верные слуги. И народ… никогда не любил мою мать, так как превозносит тебя.       Айя кивнула и опустила глаза, успокаиваясь. Нежно гладя живот, она пыталась успокоить начавшего пинаться ребёнка. Мехмед подошёл и, положив ладонь на живот, поцеловал её в лоб.       — Не переживай. Михримах может сказать много, но я останусь на твоей стороне. И наложницам не позволю сплетни распускать, да и ты сама не должна.       — С обычными рабынями я в состоянии справиться. Но твоей сестре мне нечего противопоставить.       — У тебя есть я.       Айя кивнула.       — Жаль, что она приехала без мужа, — произнесла девушка, стоявший над ней Мехмед удивлённо вскинул брови. — Рустем-паша смог бы её отвлечь от лишних склок.       — Да-да, — Мехмед хмыкнул и улыбнулся. — Скорее Михримах переключилась бы на склоки с ним.       Айя покачала головой. Михримах стоило бы благодарить судьбу за рождение в султанской семьёй. Далеко не у каждой женщины в шестнадцатом веке было право отказать мужу в интимной связи. Большинство смирялось с судьбой и рожало детей от тиранов и деспотов.       Через полторы недели случилось то, ради чего султан и прибыл. У Айи отошли воды, и пришла пора рожать. В томительном ожидании увидеть ребёнка, она заняла место на родильном стуле. Вокруг принялись семенить служанки, и Айя верила в то, что всё закончится быстро и благополучно. Но когда веры хватало?       Адская боль нарастала с каждой минутой всё сильнее, но при этом никаких признаков выходящего ребёнка не появлялось. Гюль-хатун всё говорила и говорила: как дышать, как сидеть, как молиться. Единственное, чего ей в тот момент хотелось — ударить кого-нибудь.       — Всё, — Айя тяжело дышала, находясь в полубреду, — я больше не могу.       — Не прекращайте тужиться, госпожа.       Ощущение… походило на объятие пламенем. От паховой области расходились волны, и в какой-то момент девушке показалось, что от боли у неё парализовало ноги. Она словно перестала чувствовать собственное тело, только разрывающую изнутри боль.       Солнце заходило за горизонт, когда всё началось. И появились первые лучи рассвета, когда ребёнок, наконец, показал голову. На некоторое время девушка потеряла сознание, но руки Нарин-хатун не позволили накрениться вперёд и упасть на принимавшую ребёнка Гюль-хатун. Внизу живота всё горело адским пламенем, слёзы высыхали на щеках от жара.       Плач Айя услышала, словно сквозь толщу воды. Она не почувствовала рук, которые о ней позаботились. Когда Мехмед вошёл, его любовь сидела на родильном стуле, по её ногам стекала кровь, образовывая лужу на полу. От страха он позабыл, что только-только у него родился ребёнок. Шехзаде бросился к бессознательной супруге, убрал волосы и взял её лицо в ладони, приподнимая. На минуту он решил, словно Айя умерла. Потому когда Гюль-хатун подошла, он накричал на неё и приказал немедленно спасти его жену.       Женщина в ужасе отпрянула и передала свёрток с рыдающим дитя служанке. Гюль-хатун взяла ватку, нанесла немного дико вонючей смеси и поднесла к носу султанши. Та вздрогнула и распахнула мутные глаза. Мехмед тут же обнял её, плечи его тряслись от беззвучных рыданий.       Он подхватил девушку на руки и уложил в кровать. От вида пятен крови на ночном платье к горлу подкатывала тошнота.       — Тебе тут не место, — на его плечо опустилась рука Хюррем-султан.       Мехмед медленно обернулся и посмотрел на незаметно пришедшую мать. За ней тихо стояла и Михримах, молча. Шехзаде нахмурился, заторможено обдумывая слова матери. Через несколько мгновений он тяжело сглотнул и сбросил руку Хасеки с плеча, вместо того вновь посмотрел на жену. Возле той уже суетилась Гюль-хатун с несколькими служанками.       — Ты должен быть готов к любому исходу, — вдруг сказала Михримах, практически безразлично глядя на находящуюся в тяжёлом состоянии девушку. — Как шехзаде…       — Так, — Хюррем-султан громко хлопнула в ладоши и бросила на дочь недовольный и усмиряющий взгляд, — покажите мне ребёнка.       — Вот, — подошла темноволосая служанка, — это мальчик.       — О, чудесно. Ещё один шехзаде родился, — Хюррем-султан улыбнулась. — Мехмед, у тебя родился крепкий сын. Подойди и посмотри на него.       Мехмед либо не услышал, либо — что вероятнее — сделал вид, что не услышал. Он продолжал с тревогой наблюдать за работой Гюль-хатун, за бледным лицом супруги и за её слабо вздымающейся грудью. Её дыхание — всё, что волновало парня в тот момент.       Хюррем осторожно подошла сзади и, встав по левую сторону, сказала:       — Она выполнила свой долг, Гюль-хатун сделает всё возможное. Нам остаётся только молиться Аллаху за её здоровье. От того, что ты глядишь на Айю, она глаза не откроет. А вот твой сын… он требует внимания.       Мальчик тихо сопел на руках бабушки. Мехмед взглянул на него печально, судорожно сглотнул и отвернулся. Ему сейчас требовалось только ежесекундное подтверждение того, что его любовь живёт и дышит.       И всё-таки ему пришлось отвлечься, когда пришёл султан. Стоять спиной к падишаху, пусть и отцу — признак неуважения. Он обязан был хоть на пару секунд повернуться и поклониться. Сулейман махнул рукой, чтобы слуги продолжали заниматься своим и подошёл к сыну. Тот пусть и пытался сосредоточиться на отце, но то и дело поглядывал на постель. Мужчина ничего не сказал, вместо этого обнял Мехмеда.       — Аллах будет милостив, я уверен.       — Молюсь на это.       Сулейман присел на край постели и наклонился к девушке. Находясь без сознания, та выглядела как бедное и брошенное всеми в мире дитя. Такая хрупкая и маленькая. Сулейману нестерпимо захотелось вызвать лекарей из столицы, лишь бы те что-то сделали, как-то помогли.       Падишах встал и обернулся к жене, которая покачивала на руках новорождённого. Тот прикрыл глаза и успел погрузиться в слабый сон. Падишах подошёл к супруге и забрал дитя. Наклонившись, он достаточно громко для присутствующих заговорил:       — Твоё имя Алаэддин, твоё имя Алаэддин, твоё имя Алаэддин…       Айя пришла в себя только к вечеру того же дня. Она еле-еле открыла глаза, которые болезненно слипались, и скривилась от резкой боли как между ног, так и в мочевом пузыре. Ей ужасно хотелось пить, но так же к горлу подступала тошнота. У каждого человека возникало такое ощущение хотя бы раз в жизни, когда ты не мог точно сказать в чём дело, но ощущал себя ужасно. Ни температуры, ни давления, ни боли в горле, но при этом хотелось сделать хоть что-то для облегчения состояния.       Если она сейчас никого не позовёт, то справит нужду прямо в постель. Но самой ей точно не воспользоваться горшком. Что унизительнее: позволить обращаться с собой как с беспомощным дитя или испортить постыдным образом простыни? Ответ напрашивался сам собой.       — Н… — Айя кашлянула, горло пересохло. — Нарин!       — Госпожа, — дверь в смежные покои приоткрылась и оттуда выглянула сначала только голова, а следом показалось тело целиком, которое тут же подлетело и оказалось рядом. — Вы очнулись? Ох, я отошла от вас всего на минутку. Но я так рада видеть, что вы открыли глаза. Конечно, Гюль-хатун уверила всех, что вашей жизни ничего не угрожает, но мы всё равно переживали.       — Где…?       — Мехмед или ребёночек?       — Оба, — Айя тяжело задышала, она сказала лишь пару слов, но уже смертельно устала.       — Повелитель и Хасеки пригласили шехзаде на ужин, он не посмел отказать. Господин не отходил от вас целый день… А малыш, он в соседней комнате со служанкой, спит. Принести его?       — Да.       Нарин тут же исполнила приказ, но не передала ребёнка в руки, а держала возле лица. Айя подняла руку и провела пальцем по лбу младенца. Тот забавно сморщился, но не проснулся. Как бы она хотела взять дитя на руки, но умом понимала, что удержать не сможет.       — Я положу его рядом, — Нарин обошла постель с другой стороны и уложила малыша. — Сейчас позову служанок, они принесут немного еды.       — Чего-то жидкого, — тихо ответила Айя. — Кашу или куриный бульон. Ничего иного, поняла?       — Конечно, — Нарин поклонилась и исчезла за дверьми буквально на минуту, а вернувшись, подала госпоже стакан воды.       — Ах, — ей стало немного легче, баланс жидкостей чуть восстановился в организме, — так получается… это Алаэддин. Его назвали действительно так, как я того желала…       — Всё верно, — Нарин улыбнулась.       — А Мелис?       — У кормилицы, которую нашли для мальчика. Я отнесла её ночью, она проснулась от колик в животе. Гюль-хатун дала ей отвар из ромашки. Жара не было, Мелис не срыгивала и кал обычный — не переживайте. К утру Мелис успокоилась, но я не стала её забирать, ведь сейчас вы не в том состоянии, чтобы о ней позаботиться.       –… — Айя кивнула, а после устало сказала. — Я сейчас и о себе позаботиться не могу. Нарин, я должна тебя кое о чём попросить, — щёки султанши покрылись стыдливым румянцем.       — Да? — Нарин улыбнулась, готовая исполнить любой приказ.       — Помоги сходить на горшок…       — Конечно.       После сия действия Айя натянула одеяло до носа и отказывалась смотреть собственной пейк в глаза. Та лишь с мягкой улыбкой покачала головой и продолжила хлопотать вокруг. После лёгкого приёма пищи пришла Гюль-хатун и осмотрела мать двоих детей. Удовлетворённо кивнув, она дала несколько лекарственных настоек и приказала строго соблюдать постельный режим.       — Айя! — стоило лекарше выйти, как на порог заявился шехзаде: взволнованный, испуганный и радостный одновременно.       — Мехмед…       Он бросился к ней и присел на край кровати, наклонился и соединил их лбы. Айе — как по волшебству — немного полегчало. Ей очень важно было увидеть его, ощутить заботу и участие… особенно в этот тяжёлый час. Он не отстранился, не спрятался в скорлупу как мог сделать любой иной мужчина на его месте, особенно в этом веке. Мехмед начал расцеловывать её лицо, Нарин тихо удалилась.       — Я думал, что ты умрёшь… — его голос дрогнул, а глаза заблестели.       — Если бы так случилось, ты бы страдал?       — Жить бы не смог. Ты — важная часть моей жизни и меня самого.       — Мехмед… — Айя улыбнулась, навернулись слёзы. — Из чего бы ни были сотворены души, моя и твоя — едины.       — Я бы никогда не сказал лучше, — он мягко коснулся её губ своими.       По щеке девушки скатилась слеза. Мехмед — её награда, но заслужила ли Айя её? Или она заняла чужое место, забрала мужчину, которого иная должна была получить?