Останься со мной до утра

      Ведя ладонями по телу, девушка медленно, но верно, приближается к плечам и мягко те обнимает, ощущая, как по спине собственной тянутся мурашки от капелек горячей воды. Шум даёт возможность абстрагироваться от внешних раздражителей, что так или иначе в последнее время заняли собой ее внимание.              Это что-то, что совсем не было ее работой, или обязанностью, но одиночество накатывало с такой силой, что иногда Сиён казалось, что она попросту сходит с ума, раз каждый раз оборачивается на дверь и ждёт, что ее вот-вот откроют и бархатисто-раздражающий голос вновь позовет ее приторно-сладким «Птичка». И этот запах краски и холод перебьют таким родным запахом кофе и мяты, от которого голова закружится только сильнее.              Такую, как она, можно было бы понять, только она сама себя не понимает. Словно сходит с ума. Словно идёт по сценарию без правок на лучший исход. И это убьет ее скорее, чем очередной вампир, возжелающий позаботиться о чужой птичке в клетке. Ее крылья оторвут. Ее глаза продавят. Ее сердце съедят и после нее ничего не останется, кроме как воспоминания, которые совсем скоро останутся позади, как и все другие птички, вроде нее. Если, конечно, она не одна такая в его клетке.              Сиён покидает обитель горячего водопада мыслей и чувств, покидает тяготеющую тишину и выходит наружу, показывается миру такой домашней и одинокой, стоящей на краю выступа, с мокрой головой, с сигаретой в зубах и огоньком рядом, делая затяжки. Делая глотки обжигающей свободы и одиночества, от которых хочется спрятаться в теплые объятия и снова приносить каждую пятницу стакан в пропахшую чем-то родным комнату, где она замрёт.              Остановится. Молча будет следить за тем, как мерно вздымается грудная клетка и как мирно-прекрасно лицо того самого, что занял собой девичье сердце так безрассудно. Без разницы, она просто заложник собственной глупости и дурости, ведь когда была возможность и ещё было не поздно — Сиён не помчалась прочь, унося свои ноги на край света, дальше от льва, а теперь она стоит в этом шуме машин, голосов, над ними всеми, словно королева этого мира, но не королева сердца, которому готова возложить свое сердце, душу, разум и жизнь.              Шум сменяется тишиной и блаженной прохладой, тьмой и извечным одиночеством, которое уже стало совсем родным. В последнее время единственный собеседник девушки — лев, оберегающий ее двери, и вороны, смотрящие с балок на одинокого человека. Они видят ее боль, видят ее суть, но ничем помочь не могут. Могут лишь сесть рядом, положить морду на колено и прикрыть глаза, создавая мнимую компанию, с которой можно поговорить и рассказать всякую чушь, которую никому бы никогда не рассказали.              Сиён замирает, всматривается в темноту зала и тут же распахивает глаза, опуская на пол пачку сигарет. Зажигалка и без того шумно падает, но звук расходится по всему театру, словно похоронный марш для прижавшей к себе руки Хан. Мужчина медленным, размеренным шагом, поднимается к своей жертве, даже не поднимая своих глаз на девчонку, что так же, следом за ним, шагала назад, пока не упёрлась спиной в что-то жесткое, которое так просто не обойти и не оббежать.              — Если ты к Льву, то его нет. Приходи через неделю. — Уверенная в том, что это лишь ее собственная паранойя, Сиён старается держаться гордо, с высоко поднятой головой, закинув локти на балку позади себя, словно внутри нее не бушует сердце и мысли не взывают к спящему где-то глубоко внутри здания Даниэлю. — Ты меня не услышал? Баала тут нет. Иди прочь.              — О, я не к Льву. Вовсе нет. Я к тебе. — Молодой человек замирает в паре шагов от своей жертве и поднимает голову, заставляя стоящую перед ним Сиён чуть напрячься, но сделать вид удивления на своем лице, чтобы не показывать страх, что врубил на всю инстинкт самосохранения.              (Блять…? Гребанный Баал, где же тебя носит, когда так нужен. Я же предупреждала, идиот.)              — Ммм, раз тебе не нужен Баал, а я, то это не проясняет ситуацию что ты делаешь тут. Разве он не говорил, что со мной любые дела проходили строго через него? Или ты решил противиться словам Льва? — Приподняв бровь, девица осматривая снизу вверх вампира и тут же хмурится, поддавшись чуть телом вперёд. — А я помню тебя. Ты тот парнишка, что тогда прервал наш разговор. Я смотрю, что ты не только без доли воспитания, но ещё и очень смелый, раз идёшь против слов своего…              Сиён хватается за запястье руки вампира, ощущая, как из-под ног уходит земля, а из груди воздух, предвещая не лучший исход этой беседы. Похоже было на то, что молодой человек не только смелый, глупый и невоспитанный — но ещё и нетерпеливый, что явно является его огромным минусом. Парень, осматривая свою жертву вновь, второй рукой ныряет под футболку, касаясь теплой и бархатистой кожи своими пальцами, вынуждая Хан замельтешить от страха и непонимания.              — Ну-ну, что же это ты такая испуганная, милашка? Чего ты рот то свой закрыла? Язык проглотила? Совсем больше не хочется сказать мне пару ласковых? — Усмехаясь, вампир прижимает стоящее на цыпочках тело к себе, проводит носом по мокрым волосам, щеке, шее, к плечу Сиён, оттягивая все той же свободной рукой ворот футболки, вдыхая запах женского тела. Молодого женского тела. — Какой же он дурак, что не обратил тебя, а оставил дразнить нас всех своей кровью. Ты так пропахлась им, но все ещё пахнешь так до одури вкусно. Сладко. Наверное, прикоснись он к тебе — высосал бы все до последней капли, не удерживаясь от соблазна. Ничего, Птичка, это сделаю я. Ты больше не будешь так одинока.              (Гребанный Баал, ну почему я должна переживать эту херню?! Почему тебя нет рядом?! Время… Мне нужно время…)              — Тебе это не сойдет с рук! Когда он найдет меня, он заставит тебя заплатить за то, что ты сделал! — Держась на последнем издыхании, Сиён старается дотянуться до лица вампира, чтобы выдавить ему глаз, сделать что-нибудь, чтобы выиграть себе время на побег и зов Даниэля, но молодой человек быстро перехватывает руку, крепко сжимая хрупкое запястье.              — О, не волнуйся, как только я закончу с тобой, им больше нечего будет искать. — Приторно-сладко усмехаясь, вампир опускает голову к открытому плечу вновь и проводит языком по бархатистой коже. Мурашки сами покрывают все тело своими табунами. Ему нравится реакция. Нравится вид того, как жертва, думающая, что ей все сойдёт с рук — принимает свою смерть. И все же, молодой человек снова поднимает голову и заглядывает с возмущением в глаза дамочки. — Ну так вовсе не интересно. Почему ты не умоляешь меня оставить тебя? Дать жить? Не пить твою кровь? Ты что, совсем жить не хочешь?              (Ну наконец-то…)              Сиён усмехается и тянет ладонь к лицу парнишки, ведя пальцами по его щеке. Ее губы такие манящие. Такие мягкие и на вид нежные. Она вся такая, что хочется коснутся, целовать, кусать, наслаждаться ею с головой, но она совсем не такая, как все остальные девчонки, вроде нее.              — Да потому что ты ебанный идиот. — Милая улыбка раздражает вампира и тот возмущённо вбирает воздух в грудь. Ещё пару секунд и он вот-вот вгоняет клыки поглубже в плечико девушки, но не тут то было. Он косит взгляд на лицо над своим плечом и сглатывает.              — Кажется, я успел на пир, не так ли? Добыча сегодня действительно удивительно-вкусная. — Скосив взгляд с лица Сиён, Лев поворачивает голову чуть на виновника отсутствия лёгкого дыхания девушки и ее черезчур громкого сердцебиения. Рука расслабляется и Хан опускается наконец полной стопой на пол. Вампир, улыбаясь, стряхивает с плеч девушки «пыль», глядя на лицо совершенно спокойного Баала.              — Господин Баал, вы все не так поняли. Эта девчонка… — Вампир, желая оправдаться за совершенное или ещё не совершенное — оправдывался черезчур паскудно, от чего и без того уставший Лев не стал черезчур долго возиться с очередным идиотом, решившим кинуть глаз на принадлежащее ему. Голову долой и проблемы решены.              (С ума сойти…)              Опустив глаза, девушка сглотнула как можно тише слюну, хотя бы потому что сейчас ее действительно проняла дрожь. И только лишь потому что она увидела силу, которую Баал так умело скрывал от нее. Не было надобности. Вампир, почивший остатками пыли на чистом полу, казался Сиён до невозможности сильным, но сейчас, глядя на то, как одним щелчком пальца Баал превратил его в пепел — Хан поняла, что стоящий перед ней молодой человек неимоверено силен.              — Ну чего встала? Это нужно убрать потом. — Вздохнув, словно это совершенно обыденное для них дело, Баал сует руки в карманы штанов и поднимает глаза, чтобы только не встретиться со взглядом Сиён, зная, что не сможет смотреть на то, как она плачет. Или страх в глазах. Это достаточно невыносимо для его сердца. — Он…              — Слыш, невежество… — Привлекая всё-таки взгляд Баала на себя, Сиён толкает его в плечо кулаком и шумно вздыхает, ощущая, что внутри нее наконец копится гнев, помимо восхищения его силой. Хан поднимает голову и сжимает крепко губы, даже и не зная, что и сказать Баалу. В голове перемещался адский коктейль, от которого не избавиться молчанием. — Ты гребанный идиот!              (Ха… Чего это она?) — Приподнимает бровь вампир. — (Неужели действительно настолько сильно испугалась? Она сейчас опять устроит мне тираду о том, что это я виноват…)              — Спасибо… — Выдыхает девушка и Баал замирает, сжимая руки в карманах в кулаки, чтобы уже через несколько секунд из вытащить, отнять прижавшееся к нему тело, опуская голову на макушку хрупкого человека. — На секунду мне показалось, что он действительно последнее, что я увижу в своей жизни. Теперь ты понимаешь то, о чем я говорила? Мы когда-нибудь должны продолжить этот разговор и сейчас самое время…              (Ага, это ещё лучше, чем тирада.)              — Сиён, я тогда сказал свое слово, и оно окончательное. — Мужчина давит на плечи девушки и заставляет ее отступить, внимательно глядя на лицо вампира. — Нет — значит нет. Я не позволю тебе стать вампиром, даже и не проси меня об этом. Я не стану брать такую ответственность на себя, чтобы потом смотреть на то, как ты увядаешь из-за этого дурацкого срока. Я практически бессмертен, но ты будешь жить пять лет…              — И дай бог я проживу эти пять лет, переставая оборачиваться на двери и со страхом закрывая комнату на все замки, вглядываясь в темноту и оборачиваясь на переулки, что я прошла. Я проживу эти пять лет, зная, что мне не нужно, чтобы ты был всегда рядом со мной. И никто больше… — Указывая на одежду, что валялась на полу рядом, девушка поджимает вновь губы. — Никто больше, слышишь, не посмеет тронуть меня, ведь я буду не просто птичкой, которая может наговорить смело пару ласковых. Я буду птичкой, способной не хило укусить руку, что желает ей навредить. Неужели ты хочешь, чтобы меня словили в какой-то подворотне и обратили те, кто в жизни своей никогда не знают кто я и что я? Неужели ты не понимаешь, что уж лучше ты, чем кто-либо другой.              Молодой человек молчит в ответ, весьма понимая то, о чем говорит ему девушка. Сиён и вправду беззащитна, словно ребенок, когда никого нет рядом и нет никакой гарантии того, что он сможет спасать ее вечно. Первый раз. Второй. Третий. Но на четвертый, да и даже второй ему может просто не повезти и вернуться придется вовсе не к Сиён, а к остаткам ее. А может не к чему будет возвращаться. И театр вновь станет пуст, словно мертвый.              Баал обхватывает личико девушки ладонями, смотрит на нее, разглядывает, собирается с теми мыслями, что терзают его душу и сердце, пока Сиён смотрит на него с пылающей надеждой на понимание того, что его «нет» подписывает ей смертный приговор в одночасье, и никогда не узнаешь, когда он будет исполнен. А если все же она выиграет — но подпишет он приговор, тоже смертный, но уже со сроком, четко зная, что надо делать.              Спасать ее.              (Прошу…)              — Хорошо. — Словно слыша женскую мольбу, Лев вздыхает и проводит большими пальцами под глазами девушки, опуская свои на ее приоткрытые губы. — Но обещай мне, что всегда будешь слушать меня и выполнять то, что я скажу, а иначе я запру тебя тут и ничто тебя не вызволит. Я хочу быть уверен, что твой гнев, разочарование, злоба, ненависть — они останутся позади и страх больше никогда не будет вести тебя.              Сиён делает вдох, чтобы наконец ответить, но если бы не поцелуй — уж точно бы Баал вновь услышал колкостей вагон.