Право на жизнь

Он просыпается от неиллюзорной тяжести, привалившей грудь — разлепляя глаза, словно время замедлилось, вспоминает прошедший день, но момента, когда отключился, вспомнить не может. Тяжесть тёплая, живая, смеющаяся и помимо давления на грудь, прикосновение ощущается и на лице. Трётся не очень-то ласково о щеку.       — Ну и чего? — бурчит Хадвар, прищурившись было, но через миг снова закрыв глаза.       Мгновения ему хватает, чтобы рассмотреть в немилосердном через незакрытое ставнями окно солнечном свете растрёпанные золотые волосы и силуэт, склонившийся над ним — а потому уверенно вывернуться и попробовать перевернуться, освободившись.       Смех становится громче.       — Неужели ты уже выспался? — дёргается Хадвар, но перевернуться не получается. — Сегодня мы, вероятно, имеем право встать за полдень.       — Ты знаешь, — мурлычет Хейг, ёрзая, и Хадвар опускает руки, нащупывает его бедра и понимает, что Хейг его просто-напросто оседлал чуть выше пояса. — Даже не жалко карту, как забавляет меня это.       Что же — хочет спросить Хадвар, голову обернув на бок, с усилием разлепляет веки — и видит поблёскивающую скромно чернильницу у самого своего носа. Она немного плывёт из-за близости и фокуса, но прекрасно видно, что она открыта. И, вероятно, пуста.       — Талосовы яйца, — вскидывается Хадвар, и Хейг со смехом отползает, давая ему сесть, но не более того.       Ухватывает сильными руками теперь за шею, держа близко, лицом к лицу, и приподнимает бровь — измазанную мутным, въевшимся, как давний синяк, пятном. Пятно тянется ниже, по щеке, заливает крыло носа, подбородок, губы. Он улыбается криво, обнажая зубы, видимо, на то, как изменился в лице Хадвар.       — Ты тоже очень красочно выглядишь, яхонтовый мой, — шершавым шёпотом сообщает он.       Имперские чернила, отличные — сотник выдал из личных запасов — значит, отмыть их мыльным корнем и щёткой можно даже не пытаться. Выжечь магией — может быть. Иначе ходить им до следующей луны как пегим кобылам.       Хадвар касается щеки, которую до этого скрёб Хейг, но впитавшиеся чернила не ощущаются под пальцами ожидаемо — и желание посмотреть на свой новый облик тем сильнее, чем больше Хадвару вообще об этом знать не хочется.       Внизу, смятая их телами, так и лежащая поверх покрывала, залитая этими же чернилами карта.       — Много же было в такой малышке, — качает головой Хадвар, поднимая чернильницу.       Карта испорчена безнадёжно, благо, покрывала сваляны из тёмной шерсти и на них пятен не видно вовсе. Зато вот на их бледной коже…       — Совершенно не помню, как заснул, — вздыхает Хадвар и отдаёт Хейгу чернильницу, чтобы вновь освобождённые руки уложить ему на бедра и прижаться лбом к его плечу. — Надо было убрать всё это.       — Так вроде убрали, — давит Хейг смешок. — Но мало помогло.       Так, обнявшись, устроившись тепло и удобно, они сидят минуту за минутой, и прижатый к чужому телу Хадвар, пригревшись, ощущает, что начинает вновь засыпать. Сквозь сонное марево уже не так важны чернила, измазавшие им обоим кожу. Жаль только безвозвратно залитую карту… Но и то не особенно.       Хейг не шевелится. Его лёгкие пальцы, гладившие было Хадвара по позвоночнику, лопаткам, замерли теперь теплом вокруг плеч, словно воротом закрывая, и Хадвар замирает тоже. Он не пытается подобрать слово, оно приходит само. Тихое, осторожное, перебивающееся по слогам, как шорох падающего по лестнице шерстяного клубка.       Безопасность.       Сохранность.       Защита.       Он весь расслаблен, каждая мышца и каждая жила, он — словно боевой лук, скрипучий от частых выстрелов, с которого вдруг сняли вечно натянутую туго тетиву. И борозды без петель тетивы зудят — как зудят руки Хадвара, без оружия, без щита, — но и это ощущение приятно. И давно забыто. Отголоски его бывали, мимолётные, внезапные, такие бледные отражения этого полного, поглощающего ощущения, что едва стоили внимания, но Хадвар помнит их. Не помнит только, когда так отдавал себя в чужие руки настолько полно, без остатка.       Захлестнуть себя сну он не позволяет, так и держится на грани, обхваченный руками и ногами Хейга, закрытый его телом, вдыхая запах его кожи, чувствуя его тепло.       До тех пор, пока дверь не открывается, как с пинка, не грохает в комнату тяжёлым шагом сотник — и не начинает дрожать от смеха Хейг, стиснув Хадвара в руках, когда сотник вздыхает, как воздухом подавившись, и берётся мямлить, смущённый и озадаченный то ли увиденным, то ли измазанным лицом начальства.       Карджо, каджит с серёжками в ушах похрипывает, шевелит пушистыми щеками и пробует когтистым пальцем Хейга по щеке, сизой от чернил. Но не смеётся, только издаёт эти короткие мурлычащие звуки. И не комментирует. Хадвар, спрятавший лицо под капюшоном (после осмотра в кинжал, тут же, сразу после неожиданного вторжения сотника, выяснилось, что большая часть чернил скрыта у Хадвара под щетиной, но и так выглядело совсем неподобающе легату) поглядывает смущённо на вышагивающего с улыбочкой на лице Хейга. Тот щетинист с ночи, но щетина эта такая же медово-золотистая, и не скрывает ровным счётом ничего. Но собственный видок Хейга совсем и не смущает — он шлёпает по лапе любопытного Карджо и они уже втроём продолжают путь к пёстрым палаткам каджитов.       Их комичный вид у Акари не вызывает вопросов.       — М, — говорит она, пальчиком отодвигая шарф Хейга и осматривая шею. — Лицо только?       — Не только, — вздыхает Хадвар, а кошка так же проверяет и его шею, где сизые пятнышки протянулись до кадыка. — Но остальное не столь важно.       — Как извозились? — поскребя коготком Хадвара по щетинистой щеке, мурлычет Акари. — Маленькие мальчики забавлялись с чернилами?       Почему-то Хадвара совсем не нравится это «забавлялись» из её уст — но он только хмурится.       — Заснули на чернильнице, — поджимает губы Хейг и пожимает плечами на внимательный взгляд Акари. — Усталость — она такая.       Сотник застаёт их почти уже чистеньких. От чернил остаются только бледные пятна, похожие на пыль или не растворившиеся на солнце тени, а обработанная заклинанием кожа горит, как от ожога.       — Ну, — говорит сотник, втиснувшись в выстуженный шатёр, разбитый каджитами для защиты скарба от снега, пока чинились телеги. — Это.       — Доброе утро, — помахивает ему рукой Хейг, и Хадвар трогает его за плечо.       Он смотрит на сотника и кивает, давая разрешение говорить, но тот как замер и уставился в землю в величайшей задумчивости, так и стоит, ничего не видя. Потом отмирает, бросается вперёд и грохается на задницу на сырую землю у тюков, рядом с ними троими, и вытаращивается на то, как Акари поблёскивающими от магии лапками хлопает Хадвара по щекам, остужая пылающую кожу.       — От Хроллода письмо-то, — мямлит сотник, отводят взгляд и вытаскивает из-за ремня помятую бумагу.       — Давно прибыл гонец? — ломая печать и разворачивая, не глядя спрашивает Хадвар, и сотник кашляет, словно давится.       — Так это, я ж пришёл-то. Ну, отдать. В комнату.       Отвернувшаяся от письма Акари напоследок прихлопывает Хадвара по оттёртым от чернил губам и поднимается, собрав лапами юбки, проворно выскакивает наружу. Они остаются наедине, но сотнику это смелости не прибавляет — а Хейга, наоборот, так и распирает поддразнить.       — Вчера ж ты был велеречив, — щурится он. — А сегодня чего, язык немеет?       Голову Хадвар поднимает вовремя — таким странным, хмурым взглядом Хейга окидывает сотник и отводит глаза.       — Глаза мои враги мне, — вздыхает он. — Легат, я должен спросить о звании этого человека.       — О, — усмехается Хейг.       И вопрос должен бы хотя бы встревожить — но нет.       — В скором времени его звание будет несравнимо выше наших с тобой, — сворачивает письмо Хадвар и не даёт сотнику слова. — Мы с отрядом из пятнадцати человек после полудня выдвигаемся к лагерю. Отдай распоряжения.       Когда сотник, проморгавшись и покивав, оставляет их в шатре одних, Хадвар поворачивает Хейга за подбородок и рассматривает бледное напоминание о том, из-за чего потеряно столько времени.       — И какое звание? — шепчет Хейг — Довакин?       Хадвар гладит его по губам подушечкой большого пальца и отпускает.       — Если я знаю Туллия, — говорит он, поднимаясь, и отряхивает от сора плащ. — То он не оставит тебя без почестей и чинов.       Он подаёт Хейгу руку, и внимательно наблюдает за его лицом. Но никаких изменений на нем нет.       — Это почётно, — поясняет на всякий случай Хадвар.       — Преступник, вор, Соловей, гильдмастер, Довакин, — пожимает плечами Хейг безразлично. — Достаточно званий. Не так интересно.       — А что интересно? — поддерживая полог, с интересом оборачивается Хадвар.       — Посмотреть, как ты живёшь, — походя обняв его за пояс, говорит Хейг.       И ухватывает за плащ, вытягивая за собой на улицу, где солнце ушло за мягкие, низкие и белые снежные облака, свет его рассеивается и всё вокруг выглядит равномерно бледным.       И Хадвар следует за ним, в уме раскладывая на составляющие все, что нужно сделать до отбытия и что нужно сделать после. И добавляет тихо, скорее для себя, но то, как Хейг чуть поворачивает к нему голову, заставляет думать, что и он услышал.       — Ну, — шепчет Хадвар. — Смотри.