Право на жизнь

Усталость после беспокойной ночи наваливается на них всех. Каджиты ночуют рядом с повозками в стороне от деревни, в пролеске, и в темноте далеко впереди свет их костров расплывается в мареве влажного тумана. Солдаты не выходят на посты, оставив караулы тем, кто и без того должен их нести: в доме старосты и в таверне спят прямо на дощатом полу и лавках, словно попадав, кто где был.       После короткой инспекции, выявившей только усталость в их рядах, Хадвар всё-таки возвращается в комнату с низким потолком и большой кроватью, где ему предстоит ночевать и где играется с картой из местного штаба, перенося пометки с неё на свою личную карту, Хейг. Он в рубашке с туго зашнурованным воротом, непривычно взъерошенный, подложив под карту для твёрдости, чтобы не прорывало пером бумагу, толстый том, лежит в шкурах на кровати и увлечённо шевелит губами, прослеживая пальцами по карте.       Когда Хадвар садится рядом, становится ясна эта взъерошенность: Хейг пахнет мылом. Кожа уже согрелась, но сомнений в том, что мылся он не в местной бане, нет никаких.       — Ты опять таскался к реке? — толкает его локтем в предплечье слабо Хадвар, стягивает сапоги. — В такой холод? Подхватишь хрипунец, и что делать с тобой?       Хейг только рвано пожимает плечами, прикусывает уголок пушистого короткого пера. Чернильница рядом стоит подозрительно неустойчиво, тоже подложенная книгой, и Хадвар начинает двигаться чуть осторожнее.       — Есть заклинания, помогающие не замёрзнуть в ледяной воде, — спокойно говорит он, перерисовывая местоположения лагеря Империи на Белом берегу. — А после пожара в Гильдии ниже шеи я почти ничего не ощущаю: ни прикосновений, ни холода толком. Так что мне терпимо. Уж лучше, чем запах.       И он улыбается, чуть наморщив нос. Хадвар вздыхает, зашвыривает сапоги ближе к двери и падает на кровать рядом, не без оглядки на чернильницу.       — Расскажи мне, что случилось, — ровно говорит Хадвар.       Не просьба и не приказ — нечто среднее. И Хейг дует на свежие чернила на карте, и захлопывает металлическую крышечку на чернильнице.       — В Вайтране случилась неприятная неожиданность, — укладывает голову на сложенные руки он и закрывает глаза, вытянувшись, расслабившись.       Чтобы слышать его тихий голос, Хадвар ложится рядом, на спину, повернувшись к нему и глядя на слабо шевелящиеся губы.       — Солдаты ярла убили дракона, и развернулось то светопреставление, которое ты лицезрел на стоянке. Мне тут же рассказали, что я — Довакин, и едва не утащили за руки и ноги к ярлу, как грянул гром. Земля дрогнула, небо потемнело. Кто-то сказал, что так зовут Довакина Серобородые из Высокого Хротгара. Ни идти к ярлу и светить там лицом, ни тащиться на гору к мифическим дедам мне не улыбалось, и малой кровью удалось уйти. Нужно было на пристань и кораблями добраться обратно домой. Но внезапно все эти нордские бредни оказались правдой. Я остановился в Рорикстеде всего на пару дней — и имел счастье встретить ещё одного дракона. Деревня здорово пострадала, дракон улетел. Я бы подумал, что это он один преследует меня, если бы не разное дыхание и разные размеры. На седьмом драконе я понял, что никакой Хай Рок мне больше не светит. Никто не видел драконов толком, ходили слухи — а за мной они носились наперегонки. Тут поверишь во что угодно. Высокий Хротгар оказался в ужасных кущерях, я полз туда больше десяти дней, и до сих пор не понимаю, как не сдох или меня не задрали саблезубы.       Хейг вздыхает, облизывает сухим языком губы коротко и продолжает, даже не посмотрев на замершего, боящегося пошевелиться, чтобы не прервать его, Хадвара:       — Деды оказались боевыми. Ушёл я оттуда уже не совсем таким, как был, синяков прибавилось однозначно. Драконы носились за мной точно так же, я всё ещё надеялся уехать, потому что идти мне было больше некуда. Война как раз закипала, дороги были опасны, леса кишели дрянью. У подножия Глотки Мира на стоянке жгли костры каджиты Акари. Они шли в Рифтен и дальше, а я притягивал драконов с невероятной силой. С тех пор мы с Акари знакомы, с тех пор она умеет убивать драконов, а я знаю, как грамотно пользоваться этими криками, рвущими мне горло в мясо, чтобы после каждого не терять сознания. Деды не рассказали почему-то, что страх и поспешность могут сотворить с Довакином, если он не дожидается, пока глотка остынет.       До Рифтена шли долго, останавливаясь в каждой деревне, каджиты торговали, я смотрел. Люди уже тогда устали от войны, что же творится сейчас… В Рифтене Акари отправила меня в город, как знала, что я не смогу удержаться, чтобы не размять руки.       — Размять руки? — переспрашивает Хадвар и прикусывает язык.       Хейг ухмыляется.       — Ты же понял, что мамаша Дорти была права, и рисунки, которыми я весь был расписан, служили не для красоты? — косит он светлым глазом на Хадвара. — Или для тебя будет сейчас новостью и ударом, что я действительно вор, и всегда им был? Вскрываю замки, подрезаю кошельки, облапошиваю кретинов в карты?       — Иногда спасаешь солдат Легиона, — разбавляет весело Хадвар, и Хейг смеётся. — И в Рифтене? Тебя поймали?       — Да если бы, — фыркает Хейг. — Я встретил Бриньольфа. Дальше толком можно не рассказывать. Акари с радостью оставила меня отдыхать в городе, у них уже было костей и чешуи больше, чем нужно для продажи, и я пока был без надобности. Бриньольф следил за мной день, потом подошёл и предложил обстряпать вместе дельце. И спустя несколько таких дел, пока я откровенно веселился, привёл в Гильдию.       — Он уже был главой? — прерывает его внезапное молчание Хадвар осторожным вопросом.       — Нет, — качает головой Хейг, задумчивый и невесёлый вдруг совсем. — Тогда главой был Фрей. Гильдия больше напоминала выгребную яму. Ни влияния, ни денег, а едва ли не каждый член — бесталанное тупое отродье, желающее только лёгкой наживы и готовое предать в любой момент и сдать всех поголовно.       — Гильдия, о которой в последнее время слышал я, была вовсе не такой.       — Были проблемы. Главной проблемой был Фрей. Жадный выблядок. Бриньольф, ссыкливый сукин сын, столько лет лежал под ним и не двигался, даже ухом не повёл, пока всё разваливалось. А когда развалилось — вдруг решил, что нужно действовать.       Он злится, злится так явно, что дышит тяжелее и чаще, сжимает челюсти после каждого слова.       — Когда Фрей наконец-то сдох, а мы всё-таки выжили и почистили Гильдию от того сброда, который столько лет собирался, стало ясно, что это не все проблемы. Гильдия набирала силу, но в Рифтене не могло быть противодействующих сторон — была Мавен, и она следила за этим. Всё должно было принадлежать ей. Все деньги, вся власть, любой понравившийся ей человек. Как знак подчинения, она требовала отдать то, что приходилось ей по душе. Кроме драгоценностей в Гильдии по душе ей пришёлся я.       — Что? — поднимается на локте Хадвар, едва не нависая над распластавшимся по кровати Хейгом.        — Зачем ей вор?       — Пф, — вздрагивает будто бы от смеха Хейг. — Не вора она хотела, а мужчину. Она… она знала, что Бриньольф неровно ко мне дышит, и решила подложить любимчика Главы под себя. Очень просто, топорно, но действенно. Поиметь, так сказать, Гильдию косвенно.       — И? — сглатывает Хадвар.       — И получила отказ. Я не понимал ещё, чем это закончится. Понимал бы, убил бы её сразу. Её люди залили масло в водные каналы, в трубы, чтобы «Буйную Флягу» залило сверху. И подожгли. Ни один лес не пылал при пожаре так, как пылало полное воды подземелье. Та шваль, которую мы с Брином не знали, как лучше убрать из Гильдии, почти вся погибла тогда. Не только шваль… Я пришёл в себя уже в храме Мары. Руки мне спасли, я чувствую ими так же чутко, как и всегда. А вот от остальной кожи осталось грустное месиво. По словам Меллори, они не ждали, что я выживу. Но лицо починили всë равно. И вот я пришёл в себя, весь перешитый, перебинтованный, и от прошлого Хейга осталась только голова и руки. Мавен не получила, так хоть испортила, чтобы никому уже…       Он вздыхает сквозь зубы и утыкается лбом в сложенные руки.       — Не смертельно, — поправляется он, словно виновато, словно дал слабину и теперь ему стыдно за это. — Брин перепугался и позволил Мавен рулить, как ей хотелось, на шее у него кататься. Чем она с удовольствием воспользовалась. Потом мы возвращались от гробницы у Айварстеда, вместе с караваном Акари, и ожидаемо попались дракону. Только в этот раз нас видели люди — и это оказались люди Мавен. Каджитов допросили, что за человек был с ними — Довакин, сказали каджиты. Знать, мол, не знаем, откуда, просто прибился к каравану, а потом ушёл. И Мавен начала искать Довакина. Как оказалось, весьма дальновидно: чтобы потом запродать его Туллию. Потом прислали вас, Мавен потребовала информации, и, если бы Гильдия начала рыть носом землю…       — Тебя бы нашли? — хмурится Хадвар.       — Пришлось бы делать много лишнего, чтобы сохранить свою роль таковой, какой она была.       Хейг вздыхает, переворачивается набок, лицом к лицу с Хадваром.       — И ты решил убить Мавен, чтобы не дать Империи найти Довакина? — спрашивает тот.       — Ах, ты опять втыкаешь сюда Империю, — хмурится Хейг. — Нужно было спасать моё положение и избавляться от Мавен, которая совсем злоупотребляла властью над Гильдией.       — То есть если бы она не пригласила меня в поместье и я не пошёл бы на шум тогда, на второй этаж, то вернулся бы к Туллию ни с чем? — щурится на него Хадвар.       — Ты бы не вернулся к Туллию, боюсь, — Хейг прикусывает губу и тоже щурится. — Сколько человек ты привёл в город, где ярл не скрывает симпатии к Братьям Бури? Так же, как сейчас Бриньольф повернул произошедшее с Мавен, он мог повернуть и то, что Гильдия убрала бы ненужных людей. Не потребовалось бы усилий, по солдатам Империи никто бы не стал горевать.       — Почему? — холодеет Хадвар.       — Потому что вы были связаны с Мавен и знали, что она задействовала Гильдию. Это нить, а все нити нужно обрывать.       От этих новостей очень не по себе; от того, как спокойно рассказывает это Хейг, становится ещё хуже. Видимо, он бледнеет или заметно спадает с лица, потому что Хейг вдруг настораживается, подвигается ближе, осторожно и коротко целует в сомкнутые до белизны сжатые губы.       — Этого бы не случилось, я бы не допустил, — шепчет он. — Я бы успел к тебе раньше, помог уйти.       Хадвару до сих пор непонятно, зачем было Хейгу уходить из Гильдии, если он был там так важен; но есть у него странное ощущение, что он этого и не поймёт, даже если спросит, даже если Хейг скажет.       Поэтому лучше увести тему сейчас. Хейг говорит много, не всё из этого нравится Хадвару, но сейчас есть другие цели. Потом, если война кончится и они останутся живы и останутся вместе, Хадвар обязательно найдёт время для выяснения всех подробностей. Пока что важно добраться до Туллия. Там, дальше, начнутся настоящие боевые действия — и будет ясно, насколько Хейг честен, насколько он готов быть на его, Хадвара, стороне.       Нужно успокоиться.       — Что с Мзулфтом? — спрашивает Хадвар, закрыв глаза.       Дыхание Хейга на его губах становится едва ощутимым, слышно, как он отодвигается.       — Армию там не спрячешь, но для провизии и сотенного отряда места хватит. Нужно замуровать пути вниз, чтобы не лезли фалмеры, и научить людей опасаться пара — иногда там хлещет из-под потолка. В остальном эти руины могут послужить лучше крепости.       — Нужны карты, планы. Инструкции.       — Всё будет, — вздыхает, потягиваясь, Хейг. — Мне же ещё нужно доказать тебе, что я не предатель или просто не какой-нибудь мудак себе на уме.       — Ты там бывал, в этих руинах? — вроде как пропускает это мимо ушей Хадвар, но улыбки всë равно сдержать не может. — Зачем ты туда лазил?       — О, — Хейг прижимается к нему боком, накрывает их двоих пошитым из шкур тяжёлым одеялом. — Это одна из самых больших страстей в моей жизни.       Это звучит веско, и Хадвар смеётся всё-таки, закрыв лоб рукою.       — Воровство, двемерские руины, липовый мёд и ты, — подытоживает весело Хейг. — Можно было бы иметь всё это сразу, и я был бы, наверное, абсолютно счастлив.