Право на жизнь

— Знает, значит? — хмурит Хроллод. — Откуда знает?       — Он, — начинает было Хадвар и запинается, на ходу фильтруя, что выдать можно, что нет, и тут с двух сторон от него шевеление сменяется голосами.       Мурлычет Карджо, впущенный в тепло к очагу и вычёсывающий шерсть многорядным гребешком. Приветливо и открыто говорит Хейг, обтачивая камнем кинжалы.       — Наш караван умеет такое. Драконов много, кость прочная, чешуя блестящая. Хорошо продавать, ни у кого больше не бывает.       — Я путешествовал с ними долго как охранник, и застал время, когда появились первые драконы. На караван они пытались нападать чаще, чем хотелось бы.       — Др-р-раконы любят каджитов.       — Пришлось придумывать способы защиты от них.       — И чтобы добыть блестящую чешую…       Хроллод слушает, руки скрестив на груди и даже позабыв пока о трубке, а потом тянется, механически словно бы, и щёлкает Карджо по батарее серёжек на пушистом ухе.       — Кошки умеют арканить драконов, а Легион — нет, — задумчиво тянет он, а Карджо наклоняет голову, и серёжки снова звенят.       — У Легиона дел много, — мурлычет он. — У каджитов не так много…       Хроллод заметно веселеет, возвращает в рот трубку, оценивающе окидывает взглядом Хейга и кивает одобрительно.       — Тогда рассказывайте, бывалые, как нам быть, чтобы эту тварь отвадить нападать или вовсе, прикончить.       Оружие — если свободные цепи с тяжёлыми звеньями и крюки можно назвать оружием в полном смысле слова, — примитивное, но в кузнице до рассвета пылает огонь и кипит работа. Хейг чертит схемы, подписывает длину цепей, необходимый их вес — и стоит Хадвару остаться у горнов на несколько часов, помогая, как схемы Хейга превращаются в сложные рисунки.       Точность, не обделённая красотой — он изображает, под взгляды усталых, только сменившихся в кузне солдат, как именно стоит арканить драконов. Чешуйчатые спины с острыми гребнями.       — Гребни костяные, крюком такой можно пробить, только выстрелив им, по примеру арбалета, и усилив магией, — обводит пером драконью спину на пергаменте, сплошь покрытом линиями, Хейг. — Если у дракона дыхание ледяное, его кость станет хрупче от огня. И, если он дышит огнём — верно обратное.       Чумазые, растрёпанные, потные имперцы, меры, норды — все слушают Хейга и смотрят с интересом и, мерещится Хадвару, даже неким обожанием. Так они внимательны — и так многословен, велеречив и улыбчив Хейг, увлечённый своею наукой.       — Если пробили гребень или крыло, то, считай, дракона заарканили. Тогда главное не потерять цепи. Для этого цепи крепить на кольях, колья забивать заранее… Крюки куются двух видов — одни для дракона, другие, вот которые поменьше, ты, Ардий, жаловался, что больно мелкие они? Это чтобы цепи скреплять меж собой, те, что в руках, и те, что закреплены на кольях.       Всё восхитительно просто, и от этой простоты кажется, что они со всем справятся. Заметившие Хадвара, стоящего у их спин, солдаты подвигаются, пуская его в их маленький круг на прогревшихся досках под навесом, закрытым от ветра с трёх сторон поленницами и пышущей жаром кузней.       — Если цепь обмотается вокруг лапы и крюк войдёт между звеньев…       Хадвар усаживается, а Хейг рисует длинные когти на гибкой четырёхпалой лапе, и солдаты склоняются вперёд, чтобы смотреть. Потом, пока Хейг вычерчивает, как и на какую глубину вбиваются колья, как они объединяются в сети, как скрепляют мелкие крюки от трёх до пяти таких цепей с несущей — с цепью, которая уже на драконе… Ни одного слова извне. Гремит работой кузня, ржут кони, перекликаются часовые и сыплет, тая на полполета, тяжёлый мокрый снег.       Хадвар слушает недолго, потом уходит обратно, продолжать приготовления там, где потный Хроллод и его люди с прибаутками уже столько часов плавят металл и льют его в формы, перековывают в то, что будет теперь полезным. Увлечённый и едва замечающий хоть что-то за пределами узкого круга света от масляной лампы и своих пергаментов, Хейг даже не поднимает на него глаз.       Утро приходит со снегопадом — и с разумным перераспределением сил и вахт. Большинство в лагере спят, остальные либо рассматривают планы и схемы Хейга, либо стоят на постах; спит даже кузня, негаснущий огонь едва шевелится в тёмном жерле.       И не спит Хроллод, глядящий в огонь в тёплом срубе, куда накануне пустил ночевать гостей. На той же низкой табуретке о трёх ногах, с той же трубкой, не то что не подожжённой, даже не набитой табаком. Задумчивость его глубокая и такая тяжёлая, что он не замечает вовсе ничего, и Хадвару, едва вошедшему и дрожащей от усталости и труда рукой стряхнувший с плаща снег, приходится потрясти его, ухватив за плечо.       — Ага? — отмирает тот и роняет трубку, впрочем, тут же поймав её тёмной от копоти ладонью.       — Спать, — говорит ему Хадвар без лишних вступлений.       — А, — Хроллод кивает и оглядывается медленно, словно до него доходит сказанное, пусть и было там всего одно привычное слово. — Ага.       — Сейчас, — хлопает по плечу его Хадвар. — Спать.       И показывает на так со вчера и разобранную лежанку. Хочет было проследить, ляжет ли старик или снова впадёт в своё задумчивое оцепенение, и держит эту мысль в уме, уже улёгшись, до тех пор, пока Хроллод, пожевавший мундштук и прошептавший что-то под нос, поднимается и задвигает ногой табурет в дальний угол. Тут уже Хадвар подкладывает под голову руку, глядит на пустое место рядом — место для Хейга. И засыпает стремительнее, чем заканчивает мысль.       Сон ему снится неожиданный. После Хелгена из выживших, каковых нашлось немного и с которыми, по прибытию в Солитьюд и после, уже покинув Замок, он имел возможность обсудить нападение дракона, всем снились кошмары. Исключением был генерал Туллий — с Хадваром о Хелгене он беседовал лично, пусть и недолго и всего единожды; и либо не признался — тут не было бы неожиданности — либо действительно оставил тот случай в прошлом и не был напуган.       Хадвар был напуган. Это было одно из страшнейших зрелищ в его жизни — как плавились стены каменной крепости, как дробились, летя к земле, летя на них, каменные глыбы. Как опускались кожистые крылья и скрипели в рёве пламени и грохоте разрушений когти, когда дракон зависал на вертикальной плоскости — на стене или на башне — изворачивал шею чудовищно и открывал огромную пасть.       Запах палёной плоти, крики, грохот, плач — Хадвар был на войне много лет и навидаться успел. Но здесь всё приобрело какой-то чудовищный размах, совершенно другой вид. Он, подобрав лук, стрелял в небо, как стреляли и другие — и выжившие Братья Бури, и солдаты Легиона. Лук треснул пополам, повис на тетиве — и тогда Хадвар посылал в небо плохо сформированные сгустки огня, самое разрушительное, что умел сотворить. Но он знал — и все вокруг знали! — им не ранить, не сбить, не усмирить этот ужас. Когти скрипели о камень, чудовищный рёв, похожий на отдалённый перелив низкого голоса, перебирающий неясные слова, разносился над головами и сбивал с ног. Пылали дома, пылали тела, летела поднятая чёрными крыльями пыль, и вокруг был нестерпимый жар. Клубы дыма, тяжёлые и удушливые, заполняли пространство, не давали дышать. Вокруг гибли те, кого Хадвар знал, гиб город — а потом чуть не погиб он сам. Мальчишку, им закрытого, поднял на руки отец — и убежал, и Хадвар только кивал им вслед, трогая острый, скользкий от крови край осколка, пробившего бок.       А потом его подняли — две пары сильных рук, и увлекли в крепость. С ними был Ралоф — точнее, это Хейг был с Ралофом и остальными, и Ралоф ушёл к своим, а Хейг остался. Хейг протащил его по пещерам, Хейг лечил его, пока мог — и волок на себе.       Хадвару снился Хейг — но не Хелген, горящий, полный чёрного дыма и мерцающих чёрных крыльев…       А теперь он видит. Голова огромная, горят глаза — такие яркие, такие алые, как полные крови ковши. Пасть раскрывается и низвергает пламя — в грохот рушащейся башни вплетается тонкий, резкий крик умирающей женщины.       Словно всë заново. Пробитый бок он зажимает ладонью и ждёт.       Но никого нет. В этой дымной тёмной не-реальности он один жив посреди пылающей мёртвой крепости. Словно в ковше, залитом огнём, за каменными стенами. И это конец, и чёрная пасть распахивается снова — и тут его, как и в тот раз, подхватывают руки.       Светло и трещит пламя, и Хейг подбрасывает ещё полено в печь, а потом переступает через сипло похрапывающего рядом Хроллода и садится рядом, возвращая руку Хадвару на плечо, за которое только что растолкал. Смотрит он спокойно и пристально, лицо его, отвёрнутое от света, не выглядит усталым. Только короткие волосы липнут к влажно блестящей коже на лбу.       — Сон? — шепчет он, рукой проводя от плеча к груди.       — Насмотрелся на рисунки твои, на драконов, — кивает Хадвар, хрипло втягивает воздух и прочищает горло. — Вот и привиделось.       — Как тут не привидеться, только и разговоров о драконах.       Его губы трогает спокойная улыбка. Хадвар переворачивается на бок, чтобы смотреть на него, и следит, как Хейг укладывается рядом — и вспоминает о времени.       — Поздно уже?       Хейг качает головой и подбивает под ухо плащ.       — Час, как солнце взошло. После полудня сменятся часовые, нас разбудят.       Это ещё несколько часов, и слабость во всем теле вполне даёт понять, что сон для этих часов — лучший вариант. Беспокойство только ещё сильное, и сердце дрожит и запинается в груди, словно от пережитого наяву. Хадвар дышит глубже, чтобы себя успокоить, смотрит спокойному Хейгу в глаза и считает сиплые выдохи спящего Хроллода. А потом Хейг берет его руку и прикладывает к губам, словно считая отдающиеся в запястье удары сердца.       Так делают матери, только своею рукою — целуют запястье и прикладывают ребёнку к губам. Так делал Хейг в Ривервуде. Хадвар теряется на мгновение, не совсем веря, хмурится даже — а потом Хейг прикрывает глаза и приоткрывает рот, запечатлевая поцелуй на его коже. И прикладывает опалённое своим дыханием запястье к губам Хадвара.       И не отпускает его руки — так и засыпает, обхватив осторожными пальцами.       Карджо пахнет холодом, снегом, — а его когтистые лапы впиваются через слои грубой ткани в плечо Хадвару, когда он распахивает глаза.       — Полдень уже давно, — мурлычет Карджо, а позади него слышно, как смеётся глухо Хроллод, явно наблюдавший и развеселённый Хадваровым лицом. — Ждёт работа.       Хейг рядом смотрит, приоткрыв один глаз, и фыркает со смехом, когда Карджо пушистыми пальцами проходится ему по лицу, словно пытаясь открыть и второй глаз.       Их действительно ждёт работа. Едва выйдя, умывшись снегом, Хадвар оказывается захвачен в такой водоворот, что время пролетает как миг — и сгустившаяся ночь расцвечена факелами, а ящики и короба, куда сгружены едва остывшие, готовые орудия, только начинает засыпать снег. Снова сменяются постовые, Хроллод заканчивает обход и манит от жилых срубов и палаточных рядов Хадвара к себе рукой — массивная тень в опускающихся мутных сумерках.       — И вот, мы готовы, — гладит усы он. — И оружие есть, и даже стратегия… И надежда.       — У нас есть шансы.       — Да, да. — он замолкает на миг, а потом кивает и оборачивается к Хадвару, становится ближе и смотрит сверху вниз, ровно ему в глаза. — Спасибо, что привезли его, Хадвар. Мои люди, вся когорта… Давно мне видеть-то не приходилось такого у них оживления. А тут сплотились, появилась вера… Словно бы цель появилась.       И Хадвар только кивает — ему нечего сказать. Он знает это чувство, как знает и то, что солдаты, да и офицеры воюют уже словно сомнамбулы. Туллий, возможно, их неприступный с каменным лицом командир, ещё хранит веру в эту кампанию и искренне работает на её благо — а они, исполнители по большей части, движутся по инерции. Просто чтобы не упасть. Повторяя всë уже давно известное. Как слепые, идущие, прощупывая стену, одну и ту же, каждый раз — знакомый путь. Словно чтобы не останавливаться и не думать. Чтобы не ощутить вдруг всей тяжести той усталости, той беспросветности и безнадёжности, которая окружает их.       Он понимает прекрасно это оживление, этот восторг солдат. Он сам чувствует его, когда слышит, как Хейг рассказывает о драконах или как Карджо уверенным замахом, арканя высокую сосновую ветвь, показывает на практике.       Это вдруг будоражит его — осознание, что действительно, все устали. Что всем им нужно одно и то же.       Хроллод меряет его взглядом, в ответе особо не нуждаясь, тоже всë поняв, и басит:       — Посты усилены, если тварь ночью нелёгкая принесёт… Но не было ещё такого. А мы уже готовы. И завтра будем готовы, от самого утра ждать будем.       Просыпается он совершенно выспавшийся, лежит и смотрит в низкий потолок сруба, залитого светом очага — и светом солнца, текущим из узкого оконца. Тепло, пахнет можжевелой, шкурами, потом. И очень спокойно.       Повернувшись, видит Хейга, старательно и внимательно двигающего пером, сидя за столом. Лежанки его и Хроллода свёрнуты, задвинуты в угол.       — Всё драконов чертишь? — хриплым со сна голосом спрашивает Хадвар, садясь, а Хейг бросает на него взгляд искоса, не отрываясь от работы, и улыбается.       — То дело прошлое, — окунает перо в чернильницу и постукивает о её край. — Всё, что касается драконов, Хроллод ещё вчера писарю приказал скопировать. Видимо, хочет отправить вашему генералу.       Хадвар хмурится на это — ему ничего не известно, Хроллод не говорил. Наверное, не успел ещё сказать — дел было других по горло…       — Это твоя карта, — постукивает пальцем по столу Хейг. — Взамен той, что в деревне чернилами испортили. И ещё кое-что.       Он поднимает со стола пергамент, разрезанный на прямоугольные полосы — словно они готовятся под переплёт. Они покрыты линиями, это явно чертежи — уже поднявшись, Хадвар подбирается ближе, разглядывая узкие свободные пространства между густо испещрёнными слоями. Словно бы трубы, словно бы шестерни, и много мелких, ювелирно выведенных надписей. Догадка Хадвара более чем обоснованная.       — Это Мзулфт? — восхищённо забирает он бумаги из рук Хейга, перелистывая, всматриваясь в линии. — Сколько здесь горизонтов?       Закончив острый угол пика, Хейг закрывает чернильницу и отодвигает карту, укладывая сложенные руки на стол и на них устраивая голову.       — Три горизонта, — говорит. — Два входа: от Большого Мзулфта и от Кладовых. Кладовые южнее, ближе к лагерю.       — Невероятно, — качает Хадвар головой, а потом отрывается и смотрит на карту.       Она идеальная, словно на станке пропечатана, ровная. Изящная.       — Невероятно, — повторяет и берет Хейга за руку, смотрит на гибкие, с хорошо очерченными суставами пальцы. — Красиво невероятно.       — И ещё точно, — скромно улыбается Хейг, прищурившись.       Хадвар хочет показать карты Хроллоду, потому как вероятно, что ему с Мзулфтом и работать — но находит его в лагере не сразу. Снег остановился, день уже переваливает за вторую половину, и серый свет заливает затоптанный снежный настил, и серебрятся под вуалями защитных заклинаний и барьеров крыши срубов и убранные сложенные палатки, закрытые в куче коврами. Хейг идёт след в след, надевает плащ на ходу, выдыхает пар и губы его, ноздри, скулы и отчётливо видные, не прикрытые короткими волосами уши стремительно рдеются на морозе.       Чертежи Хроллода впечатляют тоже, и после долгого изучения он наконец берет слово.       — Это, конечно, скажу я вам, — смотрит он на Хейга и в бумаги, зажатые в руках, и снова на Хейга. — Это вот ого-го! И при драконах ещё какое ого-го! Целые подземные крепости! Для нас! Ещё и карты…       Он переводит дыхание, через его руки осторожно заглядывают мельтешащие вокруг солдаты, глядят в карты. А Хадвар оборачивается на Хейга и сам не сдерживает улыбки — так уверенно и довольно расплылся тот.       — Отправимся в гномью крепость, как только тварь заарканим, — решительно говорит Хроллод. — Пусть прилетит только.       День уже клонится к вечеру, в лагере стоит мирная, наполненная спокойствием возня. Когда опускаются сумерки вновь начинает медленно стелиться снег, а ночью снегопад усиливается, закрывая шапками укрытые защитными заклинаниями крыши.       А дракон так и не прилетает.