Homecoming

Джон давно мечтал, чтобы его вот так обняли. Объятия брата или сестры получить было легко, но они быстро исчезали, а это было чем-то редким и сокровенным. Он так долго не понимал, что его нервы жаждут именно этого — не разговора, не удовольствия и даже не сна. Нет, это странное ощущение, почти как призрачный холод на коже во все те пустые ночи, было тактильным голодом. Гений, подумал он, должен был догадаться об этом с самого начала. Но, конечно, момент, когда его нервы наконец-то испили эликсир, который они так долго искали, наступил, когда он карабкался с самого дна. Все еще оплакивая три вещи, которые до этого момента привязывали его к этому миру, он рыдал в потоке слез на плече человека, которого когда-то почитал, как какого-то непокорного зверя. Нет, сейчас был самый неподходящий момент, чтобы понять, что он вечно жаждал прикосновений другого человека. Плач продолжался, возможно, несколько часов, иногда Джон говорил, как он «мог бы спасти их» или «должен был пойти с ними». И хотя Лавкрафт ни на что из этого не отвечал и ничего не подтверждал, он водил рукой по спине Стейнбека, иногда осмеливаясь запустить пальцы в светлые волосы, а затем снова спускался к воротнику. Джон не протестовал. «Гений, должен был догадаться об этом с самого начала», — первая связная мысль Джона, первый признак того, что чувства возвращаются к нему. Теперь у него были цели. Теперь он мог поговорить с Говардом и выяснить, зачем тот настоял на встрече. Не могло же это быть просто объяснение силы камня… не так ли? Он бы задал вопрос, если бы его не накрыло волной неловкости от осознания того, что он и объект городских сплетен сейчас сцеплены в объятиях, которые обычно предназначены для влюблённых. Говард почувствовал, как он затих, а затем напрягся. Плечо белой рубашки промокло от слёз Джона, а теперь дрожь и скуление стихли до тяжёлого дыхания. — Лучше…? — спросил Говард. — Да, думаю, да, — пробормотал Джон. — Хочешь, чтобы я отпустил? — …Пока нет. Джон поднял голову с плеча Говарда и посмотрел на стоящего перед ним мужчину, снова перебирая все воспоминания о нём. Разглагольствования Натаниэля о том, что он не то «демон», не то «ведьмак» (причём ни один из этих вариантов не соответствовал действительности), то, что городские улицы пустели, стоило ему появиться, то, что молодые люди не решались даже приблизиться к его страшному дому. Что ж, подумал Джон, меня затащили туда на Бог знает сколько времени, и я вышел оттуда целым и невредимым. Даже лучше. Так что, думаю, всё не так уж плохо. Странные впалые скулы теперь не казались такими уж странными. Это была большая особенность Лавкрафта, не сильно отличающаяся от сияющих глаз Джона или его светлых волос (чего не было ни у брата, ни у сестёр), но не более того. Просто то, как было создано его лицо, как было создано его совершенно нормальное тело, даже солёный морской запах в его волосах… теперь это не волновало Джона. Этот человек, несмотря на свою эксцентричность, был единственным во всем городе, кому было не наплевать на него и его чувства, а не только на то, что он вытащил из земли, или как поживают его брат и сёстры. Никто больше не заботится о тебе только ради тебя самого, когда ты становишься взрослым. И может быть, просто может быть, то, что Говард был так отстранён от всего общества, было хорошо. Потому что это отбросило все предрассудки, которые могли быть у других относительно Джона, и просто позволило мужчине увидеть его таким, какой он есть. И больше ничего. Лицо Говарда, хотя в основном и лишённое эмоций, выражало легкую настойчивость. У него было что-то на уме, и он хотел выразить это словами. — Ты хочешь что-то сказать? — спросил Джон. Его диалект даже сейчас возвращался. Он даже не думал о словах. Они просто пришли. Вот и всё, он выздоравливал, хотя и маленькими шажками, что очевидно в его ситуации. — Да. Я хотел сказать ещё кое-что… — и Говард замолчал. Джон понял, что должен подбодрить его. — Ну, давай. — Я ухожу отсюда. Джон выглядел искренне потрясённым. — Ч-что? Почему? — Я не могу здесь оставаться. — Готорн пугает тебя? — Нет, — Говард покачал головой. — Я с самого начала не хотел здесь оставаться. — Куда ты отправишься? — Домой. Глаза Джона расширились. — И… где это? — Не могу сказать. Плечи блондина опустились, одновременно с глазами. Как только он подумал, что всё стихло, на него обрушилась еще одна шокирующая новость. — О. Мне жаль. — О чём ты сожалеешь? — Я, э-э, не знаю. Жаль, что тебе придётся уйти, наверное. Обычно Говард не был так восприимчив к человеческим эмоциям. Но он сразу узнал этот взгляд: смесь разочарования и тоски. Он должен был заполнить пустоту, которая расширялась стремительно, как в песочных часах, — и быстро. — Ты не хочешь быть один? Откуда он знал? Может, не так уж трудно понять мысли человека, когда ваши лица находятся рядом. Джон вздохнул. — Ну, как бы, мы только начали общаться. Но да… ты был очень добр ко мне. Я не знаю, почему, но это так. — Это потому, что я хочу, чтобы ты отправился со мной. Сердце Джона остановилось во второй раз за эту ночь. Удушливый звук вырвался из его и без того пересохшего горла. Покинуть этот город и все, что он знал, ради места, о котором он даже ничего не знал. Откуда бы ни прибыл этот загадочный человек. Если это вообще было на этой Земле. — Ты бы… ты бы сказал это кому-нибудь? — Нет. — Но почему тогда я? — Потому что ты единственный здесь, кто не ненавидит меня. И снова Джону пришлось сделать паузу. Было ли это действительно правдой? Он вспомнил все те презрительные взгляды, которыми горожане одаривали Говарда. Неужели он слишком сосредоточился на Говарде и не обратил внимания на то, как на него реагируют горожане? Его брат и сёстры даже презирали его, когда были живы. Несмотря на круг ненависти, несмотря на то, что был на волосок от остракизма, Говард остался. А теперь он уходил, как, очевидно, и планировал, предлагая кому-то другому взять его с собой. Неужели отсутствие ненависти было единственным требованием? Джон не успел ответить. — Я покидаю это место через девять дней. Ты можешь сказать мне, когда примешь решение. Джон молчал, и он чувствовал, как Говард отодвигается от него, готовясь уйти. — Пожалуйста, дай мне время подумать об этом. Я не хочу, чтобы ты о чём-то жалел, — их связь разрывалась, тело Говарда сдвигалось обратно на диван, отдаляясь от него… Решение было таким же быстрым, как огонь спички, упавшей на залитый бензином пол. Говард посмотрел на свою руку и увидел, что вокруг неё обвились загорелые пальцы Джона. Джон никогда не был импульсивным, обычно он всё планировал и устанавливал порядок действий на основе того, что знал, например, урожай. Но что он терял здесь? Ничего, что не было бы уже отнято у него. — Я с тобой, — его рука сжала руку Говарда так сильно, что кровь, или то, что её заменяло, почти перестала течь через неё. Был ли он искренен, или эти слова вырвались у него инстинктивно? По собственной воле? Джон и сам не знал. Но теперь он согласился на что-то, и, судя по выражению лица Говарда, теперь казалось, что он не сможет вернуть эти слова назад. Контракт был заключён. Говард кивнул. — Если это то, чего ты хочешь. Но есть много вещей, которые я должен буду рассказать тебе в первую очередь. И я расскажу о них до того, как мы отправимся. Хорошо? Джон почувствовал, как холодная рука сжала его собственную в ответ. Назад пути уже не было. В каком ящике Пандоры он только что повернул ключ? Он мог только мрачно кивнуть в ответ. — Встретимся завтра у моего дома, снова после захода солнца, — сказал Говард. Затем он отпустил руку и отстранился от Джона, встал, чтобы убрать упавшую чашку с кофе, собрал свои вещи, в последний раз оглянулся в сторону Джона, а затем бесшумно вышел за дверь. А Джон остался смотреть на пол, одинокий, если не считать тяжесть того, что он только что сделал.