принужденный противостоять

когда тарталья приходит в школу ничто не предвещает беды. никто не здоровается с ним кроме учителя, который, впрочем, не удостаивается приветствия в ответ, и, на удивление, никто не сидит, опершись локтями о парту, стоящую прямо перед его собственной. никого там нет. и сумки чужой там тоже нет, и ручки не лежат на поверхности стола, и, конечно, ничья голова не лежит на столешнице, стараясь восстановить, отобранные будильником, минуты сна. и при этом все выглядит так, как надо. все вокруг спокойно общаются между собой, время от времени щелкаясь на фронталки телефонов и делясь друг с другом вкусностями. он никогда не попадает на эти фотографии и никто никогда не подает ему какую-нибудь сладкую гадость в руки. никто кроме скарамуччи не заботится о нем, не интересуется его жизнью и не просит у него списать домашку, которую не успел сделать из-за чего-то произошедшего дома. как будто этого скарамуччи и никогда не существовало. от этого на душе как-то слишком больно и тарталья только фонк в наушниках громче делает, чтобы как-то эти навязчивые мысли перекрыть чем-то, а через минуту на крыше школы эти ощущения еще и никотином по острым углам, что в извилины мозга больно впиваются, шлифует. чтобы не чувствовать ничего. ему не свойственно волноваться, но кулаки сами сжимаются до белых костяшек, когда какой-то напыщенный индюк ему вслед какую-то гадость шлет, не ожидая никакой реакции в ответ. и зря. потому что тарталья сейчас зол, а жесткий ритм, что бьет по барабанным перепонкам только масла в этот и так пылающий огонь подливает. и пламя гнева охватывает его всего. он горит горит горит и только врезает кулаком по смуглой морде этого ублюдка. он, может быть, и не заслужил, может быть, и просто пошутил. чайльду посрать. абсолютно. похуй настолько, что боль свою он выместить пытается максимально, набивает огромный фингал тому уродцу и в ребра чужие врезает, кровь свою от разбитых костяшек впитывая поглубже в чужую рубашку. а потом его оттаскивают. и не просто кто-то из одноклассников. директор. удивительно, его еще никто стоящим не видел, всегда сидит в своем дорогом кабинете и бабло считает, что капает с содержания этих богатых детишек. - вот это честь - быть спасенным самим директором, не правда, альберих? - аякс лыбится, совсем внимания на кровоточащую губу не обращая. ничто не важно. он понимает, что все, по сути, заслуженно. ведь непонятные оскорбления в его адрес он слышит уже не первый раз, а тут так удачно кэйа грушей для битья оказался, на удивление, очень даже неплохой, - вы мне, господин варка, вот что лучше скажите - где мой одноклассник? такой метр с кепкой, отстраненный, которого еще балладиром звать. а ему в ответ молчат. все ему блять в ответ молчат. и скарамучча этот, и кэйя, когда он его пиздил тоже молчал, и этот напыщенный хрен, к которому тарталья вообще-то с уважением относитья должен, молчит. заебали уже тем, что язык свой за зубами держат, когда не нужно блять. нет бы рот закрыть, когда он на свидание с люмин в средней школе ходил, полшколы трещали как попугаи, говоря, что рядом с ним какая-то там другая должна быть, а сейчас блять молчит и этот кэйа. это он тогда, в девятом классе все всем спалил блять, а теперь сидит паинькой с этой повязкой на глазу и молчит еблан хренов. - скарамучча ушел на домашнее обучение. его родители посчитали, что ему сейчас - по состоянию здоровья - не стоит особо ходить на людях, ради его же безопасности, - варка проговаривает это в одну минуту, а в следующую уже выписывает им обоим билет в класс на уборку спортзала после уроков. как будто хоть кто-то из них останется после уроков в этом вшивом месте. альберих еще раз извиняется и, повязку с распухшим глазом волосами прикрыв, идет на урок. им вообще-то в одну сторону, в один и тот же кабинет, но тарталья уходит в туалет. сообщений он тогда пишет много. пальцы болеть уже начинают от того, сколько всего он уже напечатал, ожидая ответа на звонки. звонков он тоже много он сделал. вообще он знает, что сегодня примерное начало чужого эпизода, но после вчерашней ночи и того, что в этом чужом доме он сам сделал, это самое чужое физическое состояние волнует его гораздо сильнее ментального. морозный воздух, что сквозь открытую форточку просачивается никак не успокаивает нервы, как тогда во дворе больницы. но он заставляет поумерить пыл свой неугомонный, во-первых, потому что пальцы уже замерзли и двигаются гораздо медленнее, во-вторых, потому что блять уже звонок и его синеволосый одноклассник его никак не прикрыл, что уж точно.

***

телефон уже ни вибрирует, ни звонит классическим рингтоном, когда балладир возвращается в комнату. он снимает блокировку экрана, с которого на него смотрит чужое селфи рядом с каким-то магазином и его вывеской "тарталья", что тот посчитал смешным, и открывает мессенджер со второго пространства в телефоне. это вынужденная мера, но кто бы не стал пользоваться чем-то подобным, когда каждые выходные тебе приходится сдавать свой мобильник на проверку. а теперь, может быть, придется не только каждую неделю, а даже вечер. как же он заебался. он набирает чужой номер и слушает гудки в динамике телефона. тарталья отвечает спустя ровно два таких булькающих звука. это не то чтобы необычно, просто скар сейчас слишком устал после совместного с семьей приема пищи и на многое реагирует с излишним количеством эмоций. или он всегда так реагирует на все. он не помнит. он устал. - почему ты не в школе и почему твои документы больше не в базе данных этой учебной параши? - аякс прямолинеен, зол и звучит как-то слишком вымученно. скарамучча представляет его в классе и на глаза почему-то слезы наворачиваются. помнится в детстве его лишали ужина за слезы, сейчас, наверное, снова сделали бы тоже самое, поэтому влагу по постельному белью он размазывает в гробовой тишине, не позволяя ни одному всхлипу вырваться дальше подушки, - скар, все нормально? неужели в семье такой пиздец? - да, - он хрипит в микрофон смартфона и простыни комкает в руках, вымещая непонятные чувства на неизвестного происхождения ткани, - торт, ты мне хоть скажи тому, кто со мной это сделал, заплатили побольше за такой погром? оно того стоило? аякс в ответ громко сглатывает. он понимает, что скорее всего балладир и сам все знает и тот факт, что тем, кто перевернул в его комнате все вверх дном, являлся он сам, тоже знал. иначе не спрашивал бы. не говорил бы ничего. другие его совсем не интересуют, они поняли это еще в классе восьмом, когда тот в драках только за тарталью волновался, который сам на самом деле тот кипиш начал. - прости, я не думал, что это обернется таким жестким пиздецом, - он забивает на факт того, что вещи его остались в классе и уже шагает в сторону крыши. нужно покурить. или напиться. а еще лучше темно-синюю макушку рядом с собой, - тебя не выпустят? - блять да иди ты нахуй, - аякс слышит его приглушенную, скорее всего подушкой, речь и впивается ногтями в ладонь. потому что скарамучча не заслужил такого отношения к себе, таких родственников и свою зависимость от какого-то там пакта, заключенного трдцать лет назад. и давиться сейчас слезами не заслужил. а чайльд в свою очередь не заслужил его самого. тарталья вообще мало чего хорошего заслужил в жизни своей, - меня вообще теперь никуда не выпустят блять даже гаджеты точно заберут при первом провале. за что ты так со мной? неужели все в этом мире ненавидят меня настолько? за что, черт возьми? аякс оно того хоть стоило блять? звонок обрывается. скорее всего балладир сквозь истерику услышал чьи-то шаги и теперь вытирает слезы своими дрожащими руками. и проклинает его. и себя. и вообще все, что с ним происходит. а тарталья стоит на пустой крыше, кутается в пиджак и хочет залепить себе сильную пощечину. потому что знал же блять, что действовать нужно было с излишней аккуратностью, а он забил хуй и документы эти просто спиздил блять, даже не просматривал. а мог бы может узнать, чей дом он вообще-то обрыл вверх-дном. в итоге возвращается в кабинет он к звонку. преподаватель разочарованно качает головой, а он отнекивается и говорит, что переволновался и кровь из носа еще пошла. он и сам знает, что он в ней тонет. сам себя топит в этой алой жидкости и даже сил не прикладывает, чтобы всплыть на поверхность. потому что не заслужил. пусть он лучше утопит себя в ней, пока будет убивать какого-нибудь бизнесмена, что перешел дорогу фатуи, чем даст себе шанс на светлое, законное будущее, а потом лет через десять сдохнет в какой-то канаве, в сраку укуренный. или пьяный. или вовсе застреленный кем-нибудь может мать с младшими и будут плакать, реветь и упиваться горем; может царица и будет разочарована тем, что потеряла такого эффективного подчинённого; может даже скара будет скорбить о нем несмотря на все, что он ему сделал, но чайльд знает, что даже смерть не сможет искупить всей той боли, что он принёс такому количеству людей. он заслужил чего-то даже более ужасного. может быть мучительной смерти. какого-нибудь сожжения на костре или смерти при пытках. он знает, что умрет быстро, внезапно, с кучей сожалений, не успев ни с кем попрощаться и будет плутать, нарезая круги по аду, думая и жалея, что не сделал то, не сказал это, что не купил тевкру ту игрушку, что не накопил маме на новый дом, что не допил тот стакан и не докурил ту сигарету. что не произнес те три слова в адрес балладира. потому что он трус и чмо бессердечное. потому что все на потом оставляет. потому что его похитили и держали взаперти целый год до седьмого класса.

***

- аякс! а-а-я-я-кс!!! - скарамучча вообще-то сейчас должен в лагере со всеми кино смотреть через проектор, греясь у костра и поедая зефир. должен улыбаться, смеяться, удивляться всяким внезапным поворотам в мультфильме, а не прорываться через заросли и пачкать, купленные недавно, кроссовки, - куда ты убежал? за теми грибами же да? ты же сейчас придешь?! его колотило от холода, его вещи промокли, а ноги в обуви хлюпали от влаги. тремор в руках не отступал ни на минуту, потому что его лучший друг внезапно пропал, оставив его с детьми, которых он не любил и взрослыми, что, наверное, его уже искали. - тарта-а-а-а-а-алья!!! зачем ты меня бро-о-о-оси-ил..? кхе-кхе - легкие уже горели, голос надрывался и хрипел. он точно заболел. после такого его больше не отпустят в походы. его вообще после такого изобьют и оставят в подвале без еды. зато с крысами. - скарамучча! вот ты где! - синеволосый оборачивается, надеясь, что сейчас из-за деревьев покажется рыжая макушка и они вместе пойдут в лагерь к остальным. но макушка зеленая и с двумя хвостиками. это фарузан - новенькая среди вожатых, зато уже нажившаяся опытом в лесах и болотах, - мы как тебя потеряли, сразу испугались. пойдем обратно. - а тарталью вы не потеряли? где он? он в лагере? - какого тарталью? я таких не помню. пойдем уже, - она берет его за руку и уводит. подальше от этой опушки. подальше от леса. подальше от аякса. поближе к остальным, - мы там уже мульт выбрали - остановились на "холодном сердце".

***

чайльд плохо помнит, что его тогда оторвало от других и куда его утащили, но он помнит свет, отражающийся от десятков лезвий, что лежат на столе и помнит толщину каждого. шрамы начинают гореть каждый раз, когда перед глазами снова встает та картина - грязный карцер, его привязанные к стулу конечности и оскал из темноты. тарталья никогда не видел ничего кроме зубов этого человека, ну или животного, а еще глаз. то ли из-за освещения, то ли взаправду, очи того, кто держал его там, были черно-красными, глубокими, будто бы залитыми смолой. теперь же его собственные глаза заливались кровью. когда он убивал, когда любил, когда напивался до обморока. кровь была везде и он тонул в ней, как когда-то чуть не утонул в болоте из которого его спас некто, кто позже стал его кошмаром. на следующий день он пропускает школу. и на следующий тоже. через неделю он забирает документы, записывается на досрочные экзамены и просится на слушание к царице. он не знает, что скажет, но знает, что поставит точку или же вовсе пробел. чайльд может перестать работать там и убить себя после, чтоб сохранить тайны его профессии. а может уйти на полное время и стать полноценным работником, рабом, правой рукой жестокой женщины с ледяным сердцем. - зачем ты забронировал время на встречу? ты буквально единственный, кому я отвечаю на звонки и смски, - она зажигает сигарету и заодно подпаляет свечу. теплый огонь освещает стол и лицо собеседницы, пока тарталья все еще стоит у двери в темноте, - говорить будешь? - мне нужен ваш сов... - нет, уход из фатуи не решит все твои проблемы, - стальной голос перебивает его и оставляет его в недоумении, - когда ты вошел у тебя было такое лицо, будто ты собрался увольняться, вот я и подумала, что щас такого сотрудника потеряю. я понимаю, какой груз лежит на твоих плечах и что ты чувствуешь, но ты не перестанешь это чувствовать, когда расторгнешь контракт и пойдешь стирать себе память у дота. - а если я решил выбрать другую стирку то... - то ты может и перестанешь чувствовать что либо физически, но сердце твое все еще будет напоминать тебе о том, что ты сделал, что не сделал, кого убил, кого не успел. все наше существование так или иначе будет полно разочарований и сожалений, так зачем мне растрачивать такого хорошего сотрудника? - тогда могу я перейти к вам в штат на полные часы? - после сдачи экзаменов - можно. когда они там у тебя кстати? - шестнадцатого апреля. я сдам досрочно, чтоб больше не посещать место, от которого меня тянет блевать. - твоя жизнь - твое решение. раз тебе нечего терять, добро пожаловать в фатуи, теперь ты - полноценный сотрудник нашей организации и я буду вынуждена платить тебе чуточку больше, - он чувствует улыбку в ее словах.