Волчья песнь

Хитшер и Валентен приехали в Звельник только через двое суток. Многие дороги занесло, но им повезло, и они добрались сравнительно удачно. Фокусник, конечно, был недоволен, что его заставили ехать куда-то через всю страну, но награда за труды того стоила. Но когда он вошел в приемную принца, эта и все прочие размышления в мгновение ока покинули его голову. Фридрин сидел в кресле, которое чем-то неуловимо, но настырно напоминало трон. Он был одет в дорогой светло-серый костюм, какой Валентен однажды видел на картинке в модном журнале. Стоила такая вещь как весь шатер фокусника. Но даже не дороговизна наряда и не холодная красота принца так ошеломили мужчину. За левым плечом Фридрина сидела Сиерр. Именно сидела, хотя сперва ему показалось, что она парит в воздухе. За креслом-троном находилась длинная ниша в стене, где, возможно, обычно стояли вазы с цветами или небольшие скульптуры. Она была укрыта темно-фиолетовым бархатом, и на нем, вытянув ноги вдоль стены, сидела смуглянка. В такой позе она очень была похожа на цепного ягуара, которого принц держит при себе на всякий случай. Валентену даже на секунду показалось, что он видит серебряную цепочку, обвивающую шею девушки. — Я прошу прощения за задержку, — проговорил Хитшер, к которому наконец вернулся дар речи. Он, как и фокусник, не мог оторвать взгляда от неподвижной фигурки Сиерр. — Нам пришлось сделать остановку в пути, мы не рискнули ехать в темноте. — В таком случае времени у нас осталось совсем немного, — заметил Фридрин. — Прошу тебя представить мне этого человека. Я хочу сразу знать самое важное. — Это Валентен де Фруа. Около пяти лет назад он был одним из самых известных фокусников в нашем королевстве. Потом он оказался втянут в одну неприятную историю. Его должны были посадить в тюрьму, но ему удалось сбежать. С тех пор он скрывается от правосудия. — Что за история? — спросил принц, и только благодаря тому, что Сиерр находилась позади него, он не увидел, как побледнело ее лицо. Зато от Валентена это не укрылось. Девушка еще ни разу с тех пор, как он вошел, не встретилась с ним взглядом, и даже на этих словах ее глаза не коснулись его лица. Его это выводило из себя, но он сдерживался и старался не подавать виду. — Его обвинили в растлении малолетних, — безэмоционально отозвался Хитшер, сверившись со своими бумагами. — Единственным доказательством были показания жертвы, но суду этого оказалось достаточно. Естественно, что такой громкий процесс имел широкий резонанс. Популярность этого человека многократно возросла. Уверен, ваш брат будет очень рад, если такой легендарный человек выступит при дворе. — Да уж, Леон никогда не отличался щепетильностью в отношении морали, — коротко усмехнулся Фридрин. Валентен чувствовал себя крайне неуютно в компании этих двоих и словно бы окаменевшей смуглянки. То, что для него имело такое больше значение, в их устах звучало так отвратительно, низко. Как будто его душу растянули на столе хирурга и сейчас ковырялись в ней грязными руками. А Сиерр как нарочно смотрела в другую сторону, не опуская пустых глаз. — Я обещаю, что верну вам вашу репутацию, — произнес принц, впервые обратившись напрямую к фокуснику. — Для меня это совсем не сложно. Люди в конце концов устают от грешников, и невинно обвиненный и пострадавший ни за что человек будет восторженно ими встречен. И в итоге правда никого не будет интересовать. — Я не делал этого, — с достоинством произнес Валентен. — И найдутся люди, которые смогут это доказать. — Повторяю, — мягко перебил его Фридрин, — правда никого не интересует. Поэтому перейдем прямо к делу. Вы знаете, что от вас требуется? — Да, меня ввели в курс дела, — сухо отозвался фокусник. Ему не нравился черный, бездушный взгляд сидящего на троне молодого человека — он изучал его как мелкую букашку, которая может случайно оказаться не тараканом, а золотым жуком. — Я лишь хочу убедиться, что между нами нет недопониманий. Чтобы потом, когда дело будет сделано, у нас не было претензий друг к другу. — Что ж, позвольте мне тогда еще раз озвучить план, — проговорил мужчина, к которому наконец вернулась уверенность в себе. — Я приезжаю в столицу как будто бы случайно. Ваши агенты подстраивают все так, что о моем приезде узнает наследный принц. Я добиваюсь того, чтобы нас пригласили во дворец. Ваша убийца притворяется моей помощницей, и во время одного из фокусов она вводит принцу смертельный яд. Он подействует примерно через сутки. За это время мы успеем уехать из столицы так, чтобы во вспыхнувшей смуте никто не смог нас отыскать. К этому времени приезжаете вы, принц, и вас коронуют. Став королем, вы немедленно снимаете с нас все подозрения. Я получаю назад свою репутацию и снова становлюсь обычным бродячим фокусником. А мое молчание становится залогом моей жизни. Я ничего не упустил? — Его голос дрожал от гнева, но Валентену удалось удержать его внутри. Фридрин не ответил. Он внимательно смотрел на стоящего перед ним человека, чья уязвленная гордость кричала громче, чем инстинкт самосохранения. Никто и никогда не смел ему дерзить. Женщины были придавлены его обаянием, мужчины — властью. А Валентен смотрел только на Сиерр, которая так и не пошевелилась с тех пор, как открылась дверь, и в его голосе не было страха. Только ярость. Что ж, этот человек знал себе цену, и наемница была права, когда выбрала его. На него определенно можно было положиться. — Я прошу прощения за то, что так принял вас, — произнес принц уже совершенно другим голосом. — Просто хотел убедиться, что вы тот, кто нам нужен. Валентен опешил. Зато Сиерр наконец ожила. Она соскользнула со своего постамента и что-то прошептала на ухо принцу. Затем выпрямилась и направилась к двери. Когда она проходила мимо фокусника, ему все-таки удалось поймать ее взгляд. Карие глаза девушки на секунду вспыхнули — там отразилась и вина, и даже как будто сожаление. Только неясно было, к чему именно относилось последнее: к конкретно этому событию или к тому, что случилось восемь лет назад. Сейчас, при свете дня, он мог хорошенько ее разглядеть. Ее лицо уже не было лицом ребенка — оно вытянулось, стало как будто острее и четче в линиях. Если раньше она была просто симпатичной, обаятельной девчушкой, то теперь на него смотрела молодая женщина, соблазнительная, чувственная, совсем взрослая. И в ее глазах теперь было совсем иное выражение. Она больше не была невинна — с духовной точки зрения. Она изменилась, и Валентен понимал, что он сам приложил к этому руку. Он хотел знать и помнить ее другой, но пятнадцатилетняя девочка, нежная и чистая, уходила от него все дальше, теряясь в глубинах его памяти. А ее место занимала другая, на которую он, наверное, совсем не имел права. Наемница выдохнула только в коридоре. Ее слегка трясло. Впервые ее прошлое и настоящее столкнулись лицом к лицу. И она могла лишь молча наблюдать за этим столкновением, не в силах вмешаться. Фридрин предупредил ее, что хочет проверить их «нового друга», и попросил не вмешиваться, что бы ни происходило. Молодой человек проявил деликатность и не стал выпытывать у нее, какие именно отношения связывали их с Валентеном. Но Сиерр бы все равно не смогла рассказать и объяснить толком. Снежная буря уже давно прекратилась, и Звельник теперь был похож на новогоднюю открытку — таинственно сверкал огоньками глаз из-под пушистых белых бровей. Накануне вечером смуглянка заходила домой за вещами, но, судя по всему, она уже давно была единственной, кто навещал это место. Хозяйка ненавязчиво попросила ее съехать и освободить пространство для других, более постоянных жильцов, но Сиерр отказалась. Она все еще лелеяла надежду, что Кера вернется и они смогут наконец спокойно поговорить и все выяснить. Красноволосая девушка так и не объявилась, зато в день приезда Валентена в особняке принца побывал другой гость. Сперва его не хотели пропускать, но наемница, спустившаяся проверить, что там происходит, быстро убедила стражу в том, что «этот человек просто не может быть опасен». Это был Бриан — раскрасневшийся с мороза, встрепанный и как всегда исполненный жизнерадостности. Первым делом он, конечно, поинтересовался, не появлялась ли Кера. — Нет, я ее давно не видела, — вынуждена была его разочаровать смуглянка. — Не ты одна, — покачал головой парень, снимая сапоги и оставляя их валяться у порога. — Шон уже начал беспокоиться. Он, конечно, надеется, что она просто слишко буквально восприняла его указания о том, что нужно спрятать голову в песок, но пауза как-то слишком затянулась. Никто ее не видел с начала ноября, почти уже полторы недели. Как ты говоришь, дома она не ночует, значит проводит время в другом месте. Было бы интересно выяснить, где именно. — Проходи вот сюда. — Сиерр провела его в свою комнату, задернула на всякий случай шторы и предложила чаю. Бриан заявил, что не отказалася бы сдобрить оный коньяком, и девушка, отдав необходимые распоряжения прислуге, которая уже привыкла ее слушаться, вернулась к разговору. — Мы с Керой поссорились, как ты помнишь. Здорово так поругались, от души. Она с тех пор не появлялась. Думаю, причина в этом. — Но это не причина не появляться на работе. Шон очень недоволен этим. Можно было хотя бы на минутку заглянуть, сказать, что все нормально. А вдруг Де Виро до нее уже добрался? — Вы что, серьезно так думаете? — недоверчиво проговорила смуглянка. — Это одна из версий. Еще мы не можем связаться с Хлоей и парочкой других ребят. Ходят слухи, что они переметнулись на другую сторону. — Не могу поверить, чтобы Кера предала нас, — покачала головой Сиерр. — Сам подумай — какой резон ей так поступать? — Ну смотри. Вы с ней поругались, последнее задание она провалила, и Шон сделал ей выговор. Да и мало ли чего еще могло случиться. Она была на взводе и сделала глупость. — Прости, — рассмеялась наемница, — просто не могу поверить, что мы говорим об одном и том же человеке. Кера, конечно, вся на нервах была в последнее время, но чтобы бросить своих и уйти к злейшему врагу Шона… Нет, она просто не способна на такое. Кто вообще придумал такую глупость? — Всякое болтают, — пожал плечами Бриан. — Я сам толком не разобрался — на минутку забежал в контору, только отметиться. Сегодня вечером у Эспер прием, я не хочу опаздывать. — Эспер Харт? У той дамы, о которой ты говорил? Она все еще прячет тебя под своим крылышком? — усмехнулась Сиерр, с готовностью переводя тему. — Кстати, вот отличная возможность вам познакомиться, — вдруг загорелся парень. — Так, собирайся, поедешь со мной. Я тебя представлю. — С ума сошел! — покачала головой его собеседница. — Куда я поеду? У меня работа. — Уверен, твой принц отпустит тебя на пару часов. Я же не предлагаю тебе составить мне компанию — хотя ты шикарно смотришься в бальном платье, я уже говорил. Я отвезу тебя к ней, вы пообщаетесь, познакомитесь. Я уже говорил ей про тебя, она жаждет встречи. — Не понимаю, зачем мне встречаться с ней. Твоя навязчивая идея продиктована чем-нибудь кроме собственной спонтанности? — Я тебе уже говорил: вы с ней чем-то похожи. В последнее время я замечаю нехорошее выражение в твоих глазах. Ты как будто уперлась в стену и теперь не знаешь, что с этим делать. С Эспер тоже случалось нечто подобное. Я думаю, тебе полезно будет вырваться из круга собственных проблем и взглянуть на мир со стороны. Так сказать, ощутить, что он не заканчивается этим бесовым домом и твоим красавцем-принцем, с которым ты явно не знаешь, что делать. — Хорошо, хорошо, — перебила его девушка. — Я тебя поняла. Дай мне несколько минут, я отпрошусь и соберусь. — Вот и здорово, — кивнул Бриан, необыкновенно довольный собой и тем, что ему удалось переубедить упрямую подругу. — Я буду ждать тебя здесь. Фридрин с большой неохотой отпустил от себя Сиерр. Он вообще не любил, когда она покидала пределы особняка, и всеми возможными способами удерживал ее там. Но сейчас ему нужно было поближе познакомиться с Валентеном и еще раз обговорить все тонкости плана. В конце недели фокусник в сопровождении наемницы отправлялся в столицу. Хитшер ехал с ними для того, чтобы помочь встретиться с нужными людьми и в итоге попасть во дворец. Сам принц не мог покинуть Звельник, чтобы не возбудить лишних подозрений. Его это необыкновенно раздражало, но поделать сделать он ничего не мог. Сиерр с Брианом шли до дома Эспер пешком. Снег скрипел под их ногами, и белое, сонное небо как будто бы отражало его в себе. На некоторых магазинчиках уже появились новогодние украшения, хотя до самого праздника было еще полтора месяца. Но они так уместно смотрелись на покрытых снегом козырьках крыш, что никто бы не посмел упрекнуть владельцев в несвоевременности их действий. Наемник болтал без умолку, но при этом умудрялся не мешать размышлениям своей спутницы, как будто беседуя сам с собой. Сиерр же думала о предстоящей встрече, и это наполняло ее предвкушением чего-то хорошего. Возвращение Валентена в ее жизнь порядком выбило ее из колеи, и ей срочно нужно было встретить нового человека, кого-то, кто не имел никакого отношения к ее прошлому. Услышать о других событиях, почувствовать другую жизнь и забыть, хотя бы на время забыть о том, что происходило в ее собственной. Дом Эспер Харт располагался в самом модном квартале Звельника. Там сливались воедино три канала и находился самый известный мост города, который был через них перекинут. Само здание дома было выполнено из светло-голубого камня и украшено изысканной лепниной. К дверям вела небольшая чугунная лесенка, по обе стороны от которой росли деревья — крошечный садик посреди оживленного каменного города. Бриан коротко переговорил о чем-то с дворецким, и их со смуглянкой впустили внутрь. — Госпожа Харт будет рада вас видеть, — церемонно произнес мужчина в форме, помогая Сиерр снять ее теплую куртку. — Я только предупрежу ее и все объясню, а потом мне нужно бежать домой, — быстро проговорил Бриан. — Неплохо было бы голову помыть перед приемом. А то я даже не помню, когда делал это в последний раз. — Ты оставишь меня одну? — встрепенулась наемница. — Эй, мы так не договаривались. — Думаю, в данном случае третий лишний. Мне совершенно не хочется слушать вашу девчачью болтовню. Да не бойся ты! Она не кусается. Он исчез, оставив ее одну в полутемной прихожей, где приятно пахло сухими цветами и средством для обуви. Впрочем, ожидание было недолгим. Уже через две минуты парень вернулся. — Вторая дверь слева, — коротко объяснил он. — Удачи. — Я тебе это припомню! — в бессильной досаде буркнула Сиерр. Бриан обаятельно усмехнулся и принялся натягивать сапоги. Девушка же, решив, что пять минут делу не помогут, вынырнула в коридор. После тесной прихожей он казался каким-то особенно светлым и просторным. И очень чистым. Со всей определенностью можно было сказать, что здесь живет женщина — и притом очень богатая женщина, которая может позволить себе удовлетворить любой каприз. Сиерр осторожно вошла в указанную комнату. Она была не слишком большой, но какой-то неправильной формы: загибалась вправо так, что стоявший у двери не видел, что происходило в том углу. Окна были занавешены легким тюлем. Нежно-голубая обивка мебели гармонировала с обоями и абажуром торшера, стоявшего подле кофейного столика. Деревянные панели на стенах были выполнены из дорогого каштадского дерева, от которого до сих пор слегка тянуло лаком. Тонконогий столик покрывала кружевная салфетка, на которой стояла ваза со свежими бордовыми розами. Диванчик и два кресла подле него были совсем миниатюрными, как будто игрушечными. На полу лежал пушистый ковер светлого ворса, на котором не было ни соринки, ни катышка. Наемница даже не решилась наступить на него и так и осталась стоять на пороге. — Ты ведь Сиерр, так? — Молодая женщина появилась из невидимой части комнатки. Она была в роскошном атласном платье цвета морской волны, которое идеально облегало ее стройную подтянутую фигуру. Ее черные волосы были аккуратно убраны и заколоты инкрустированной мелкими драгоценными камешками заколкой, которую, не стоило сомневаться, подарил один из ее обожателей. Она выглядела как картинка, сошедшая со страниц модного журнала, но то живое, что огнем искрилось в ее глазах, не давало ни шанса спутать. Наемница кивнула в ответ на вопрос. — Проходи, присаживайся, — улыбнулась молодая женщина. — Меня зовут Эспер. Бриан сказал, что тебе нужна помощь. Попросил, чтобы я поговорила с тобой. Но ничего толком не объяснил. Для меня эта просьба очень неожиданна — я вообще-то не практикую психологическую помощь, но раз он решил, что я справлюсь, значит так и есть. Сиерр села на диванчик, внутренне опасаясь, что он тут же развалится под ее весом. Но он только приятно скрипнул и внезапно оказался совсем не маленьким, а именно таким, как нужно. Эспер опустилась в кресло. Ее платье шуршало и шелестело, от нее пахло изысканными духами, и все это несколько мешало наемнице сосредоточиться. — Бриан сказал, что вы — человек, который на своем личном опыте знает, каково это — вдруг остановиться и понять, что у тебя совсем ничего нет: ни прошлого, ни будущего, ни настоящего. Еще он сказал, что ваш опыт может помочь мне. — Смуглянка выпалила это почти на одном дыхании, чтобы не передумать и не остановиться. — Мой опыт, — протянула Эспер с тонкой улыбкой на губах. — Да, мой опыт мог бы тебе помочь, если бы ты собиралась прожить мою жизнь. А так я лишь могу показать тебе, что выход есть из любой ситуации. — Расскажите! — загорелась Сиерр. — Я хочу знать, что вы сделали, чтобы изменить свою жизнь. — Хорошо, — кивнула молодая женщина. — Я прикажу подать чаю — не люблю, когда в горле пересыхает. Она позвонила прислуге, и скоро накрыли на стол. Эспер аккуратно взяла в изящные ухоженные руки фарфоровую чашку, но пока не торопилась пробовать ароматный чай. Она погрузилась в воспоминания, пытаясь собрать историю целиком, не потеряв ни одной детали. — Моя мать была из бедных, а вот мой отец принадлежал к тому сословию, о котором не принято распускать грязные сплетни. — Она хмыкнула. — Она была дочерью его конюха, и ей было всего четырнадцать, когда она забеременела. Возможно, если бы родился мальчик, ему бы повезло чуть больше, а девочку, то есть меня, сразу после рождения отправили в приют. Я уже потом сама залезла в архивные записи и узнала все эти подробности. Я жила среди сирот и подкидышей целых пятнадцать лет. И мне даже нравилась такая жизнь. — Эспер ностальгически улыбнулась. — У меня были хорошие друзья, а враги всегда называли себя в лицо. Было трудно, иногда невыносимо, но годы шли, ничего не менялось, и я совершенно привыкла к мысли, что так будет всю жизнь и что это — нормально. А потом случилось нечто из ряда вон выходящее. К нам в приют привезли необычную девочку. Ее имени никто не знал — даже она сама. Ей было около десяти лет, но она вела себя так, будто никогда не видела людей и не общалась с ними. Первую неделю она никому не давалась в руки, рычала как настоящий зверек, мы ее промеж собой называли бешеной и с необыкновенным любопытством ждали, что же будет дальше. Сперва мадам Фирре, которая руководила делами приюта, хотела отправить девчонку в лечебницу для душевнобольных, но потом по какой-то причине передумала. Ее оставили, отвели ей отдельную комнату, кое-как вымыли, одели в чистое и назвали Соней. — Соней? — подняла брови Сиерр. — Ну да, — кивнула Эспер. — Мадам Фирре была с севера, одну из подруг ее детства так звали. Соня чем-то напоминала ее. Так вот, еще через пару недель она начала выходить из своей комнаты, а потом выяснилось, что и разговаривать она умеет. Только ничего не помнит и не знает, что с ней случилось и кем она была раньше. Мы постепенно привыкали к ней, к ее причудам, взрывному характеру и бесконечным капризам. Соня вела себя как настоящая маленькая тиранка: благодаря своему обаянию, ей удалось «завербовать» нескольких младших девочек и даже одну няньку. Теперь она могла в любой момент потребовать исполнения своей прихоти, и ей никто не отказывал. Я тогда не понимала, почему и взрослые, и дети так робели перед этой пигалицей, но однажды она попросила меня о чем-то, я отказалась и… Ее глаза вдруг как будто налились чернотой, она вся позеленела и стала похожа на уродливого маленького гоблина. Даже ее маленькие ручки скрючились как птичьи когти. Казалось, еще секунда и она либо набросится на меня, либо зарычит. Я сама не понимаю отчего, но мне вдруг стало очень страшно. Этот маленький бесенок мог кого угодно довести до нервного припадка. В тот момент я подумала, что, вероятно, ее семья сама вышвырнула ее из дома. — Эспер покачала головой и наконец пригубила уже слегка остывший чай. Сиерр молчала, ожидая продолжения рассказа. — Так прошла вся зима, а с первыми проблесками весны и тепла в голову Сони пришла новая идея: она вдруг объявила себя дочерью самого короля — внебрачной и тайной, разумеется. Не знаю, откуда в ее голове взялись такие мысли. Соня была завистлива и горда, она не выносила критики или насмешек. И даже для своего юного возраста уже была неплохо осведомлена о том, что происходит в мире и как устроена жизнь. По крайней мере, она понимала, что в конце концов остальным ребятам надоест ее бояться, поэтому ей был нужен козырь покрупнее, чем просто слова и гордая поза. Она украла у кого-то из нянек немного денег и подкупила одного из старших парней — чтобы он пробрался в кабинет мадам Фирре, порылся в архивах и нашел сведения о том, как она, Соня, появилась в приюте. Не сомневаюсь, она была полностью уверена, что он найдет что-то сногсшибательное, что-то такое, чем она сможет козырять перед нами еще долгое время. Но в итоге все вышло совсем не так, как она думала. История ее появления в нашем приюте оказалась совсем не возвышенно-прекрасной и уж точно не добавляла ей престижу в наших глазах. Соню нашли под мостом в одну из холодных ночей позднего ноября. Она спала в куче тряпья и скорее всего утром бы уже не проснулась, если бы не солдаты. Они разгоняли бродяг и наткнулись на нее. Утром девочку привезли в приют, но никто так и не смог ничего сказать о том, кто она или откуда. Думаю, это был серьезный удар по самолюбию Сони. Она замкнулась, стала менее общительной, но еще более вредной. Теперь даже бывшие друзья от нее отвернулись, быстро переметнувшись в стан лютых ненавистников. Но именно благодаря ей я узнала правду о себе. Все это время меня ее история касалась лишь немного — я жила в другом крыле вместе со старшими девушками. Уже через год меня должны были отправить на работу, и я все чаще думала о своей незавидной судьбе. Когда по приюту прошел слух о том, что кто-то собирается взломать архив, я отыскала этого парня и упросила его посмотреть и мое дело заодно. Он согласился при условии, что потом ночью я приду к нему в комнату, хотя это было строго-настрого запрещено. Я согласилась не раздумывая. В тот момент цена для меня не играла никакой роли. Я впервые ощутила потребность узнать о себе больше, чем знала на тот момент. Это было первым шагом к пониманию того, что мир не ограничивается стенами приюта. Я просто обезумела, когда узнала правду. Не могу подобрать другого слова… Когда я сама лично убедилась в том, что мой разведчик говорит правду и что мой отец действительно был именитым и очень известным вельможей, у меня рассудок помутился. Я ни о чем не могла думать, ходила как в тумане, натыкалась на людей и на стены. Я была готова к чему угодно, но только не к такому. Всю жизнь я избегала мыслей и разговоров о родителях. Кто-то ненавидел их за то, что они бросили их, а я была уверена, что это произошло не иначе как от большой нужды и что они, конечно же, уже сто раз пожалели о том, что сделали. Но просто не могли найти меня. Или что-то в таком духе. Я никогда ни с кем не делилась своими мыслями на этот счет, мне важно было, чтобы никто не нарушил целостность моей хрупкой иллюзии. — Эспер на какое-то время замолчала, всматриваясь в мягко колышущийся тюль. Было видно, что она уже очень давно никому не рассказывала эту историю и отвыкла от слов, превращающих ее из неверного, смутного воспоминания в нечто совершенно реальное. Сиерр чувствовала себя очень неловко. Она уже не была уверена, что имеет право лезть в чужую жизнь, хотя история немало захватила ее, и ей было интересно узнать, чем же все кончится. Разрываясь между любопытством и чувством такта, она молчала, мучительно ожидая, пока ситуация разрешится сама собой. — Но потом меня как-то снова захватили дела приюта. Пришла весна, стаял снег, кое-где надо было латать крыши, замазывать щели и дыры в стенах и косяках. Я много работала на улице, и физическая усталость помогала мне отвлечься от дурных мыслей. Но все равно семя уже упало на благодатную почву: я больше не чувствовала, что нахожусь на своем месте и что мое существование — единственно правильное. Я стала чаще отпрашиваться на рынок вместе с кухаркой и там жадно оглядывалась по сторонам, словно ждала, что кто-то окликнет меня. По ночам мне снилось, что я встаю на подоконник нашей с девочками комнаты и, раскинув руки, выпрыгиваю… И лечу как птица куда-то, без цели, но получая необыкновенное удовольствие от этого полета. Я нечасто думала об отце, мои мысли больше роились вокруг того, как мне изменить свою жизнь, что бы такого сделать, чтобы вырваться из того порочного круга, куда меня поместила моя судьба. Ну на что я могла рассчитывать? Разве что на место горничной в богатом доме. Но это в лучшем случае. Некоторые девушки, выходя из приюта во взрослую жизнь, нигде не могли устроиться и попадали в очень скверные истории, о которых я и говорить не хочу. Лишь немногим удавалось найти себе достойное место, но и оно было куда как скромным и совсем не соответствовало моим вдруг проснувшимся амбициям. Я хотела для себя света, блеска, хотела подняться на самый верх. В моей голове роились смутные фантазии о том, как я приду к отцу, заговорю с ним, очарую его своей изысканной речью и манерами, а потом он спросит: «Скажите, откуда вы, прелестное дитя?» И я ему отвечу, опустив ресницы: «Разве вы не узнаете меня, сударь? Все, что есть во мне — от вас, ибо во мне течет ваша кровь». На этом месте у меня всегда начинало сильно-сильно биться сердце, и мне вдруг становилось так хорошо, как будто я уже все это сказала и стала полноправным членом семьи. Я грезила о таких глупостях, что самой сейчас смешно. — Эспер рассмеялась, качая головой. — Сразу видно, что мое образование ограничивалось двумя-тремя дамскими романами, которые одна из нянек читала нам вслух долгими дождливыми или снежными вечерами. Конечно, мы ходили в небольшую школу, неподалеку от приюта, но учение никогда меня не занимало. Меня больше прельщала мысль залезть на дерево и плевать на голову прохожих, чем сидеть в душном классе и зубрить арифметику. Позже я в этом горько раскаивалась, и мне пришлось приложить неимоверное количество усилий, чтобы подняться до уровня тех людей, с кем мне приходилось общаться. Это было уже много позже, но раз уж речь зашла об этом, то расскажу. Я училась сама, по книгам. Читать меня все-таки научили, за что я после была школе очень благодарна. Мне было стыдно нанимать учителей, хотя так, бесспорно, процесс пошел бы быстрее. Но уже тогда я начала выходить в свет, обо мне ходило множество слухов, которые я сама любила распускать, так что слава безграмотной неудачницы была бы совсем некстати. За год я осилила всю школьную программу по всем основным предметам, но мне пришлось для этого чуть ли не вдвое сложиться. Потом я начала читать и изучать более серьезные труды и наконец была способна поддержать хоть какой-то разговор помимо последних модных тенденций и сплетен. Я безумно собой гордилась, когда прошла импровизированный экзамен. В салоне одной именитой особы, куда я попала по знакомству, однажды вечером собралось несколько передовых деятелей науки и искусства — они о чем-то страстно спорили, сыпали сложными терминами, изысканно ругались, курили и выпивали в два раза больше, чем обычно уходило на всех гостей. Я набралась смелости, подошла к ним, сперва стояла и просто слушала, стараясь понять, о чем речь. Кое-как разобравшись, я ловко вставила заготовленную фразу в возникшую паузу. Сперва от меня отмахнулись — высоколобые мужчины не допускают мысли, что женщина тоже может что-то понимать в их ученостях. Они чувствуют себя очень уязвимыми, когда у них отнимают первое место в том, в чем они привыкли считать себя безоговорочными лидерами. Я была настойчива, и в конце концов они с большой неохотой, но приняли меня в разговор. Не могу сказать, что я сразила их наповал, но впечатление было произведено. С тех пор за мной укрепилась слава интеллектуалки, и мужчины стали меня побаиваться и обходить стороной. Но, пожалуй, стоит вернуться к основному повествованию. Я тебя не утомила? — Эспер допила чай и отставила чашку обратно на поднос. — Что вы, нет, — поспешила разуверить ее Сиерр. — Я никогда еще не слышала такой занимательной истории! Честно говоря… я вообще никогда историй не слышала. То ли люди мне не доверяют, то ли жизнь меня сводит исключительно с угрюмыми молчунами. А вы так откровенны. — Я не вижу причин утаивать от тебя что-то, — пожала плечами молодая женщина. — Если это может помочь тебе, то почему бы и нет? Тем более меня попросил Бриан, а он мой хороший друг. У меня тоже не так много друзей, как тебе может показаться, и потому я дорожу мнением каждого из них. И рада сделать для них что-то хорошее. К тому же сегодня у меня свободный вечер, а ты мне нравишься, так что все карты нам в руки. — Она подмигнула девушке, потом снова стала серьезной, вспоминая, на чем остановилась в своем повествовании. — В начале лета мне исполнилось шестнадцать лет, и мадам Фирре, призвав меня в свой кабинет, завела длинную речь о том, что мне надобно озаботиться своим будущим. Мне было так смешно ее слушать: как будто бы я не думала об этом все прошедшие три месяца! Мадам сообщила, что нашла для меня хорошее место и что там меня готовы принять хоть сейчас. Я оторопела — мне казалось, до того самого дня еще очень долго, но отчего-то ей захотелось поскорее избавиться от меня. Я до сих пор не знаю почему. В ту весну я была слишком погружена в себя, чтобы подмечать, что происходит вокруг. Возможно, мое поведение как-то изменилось, а, возможно, мадам действительно похлопотала за меня. Кто знает. В общем, не успела я опомниться, как меня погрузили в экипаж и отправили в дом одного богатого землевладельца. Его фамилия была Шворн, и он был похож то ли на бульдога, то ли на свинью. Я проработала у него в усадьбе в качестве горничной его жены почти три года. За это время я научилась держать и подавать себя, зорко наблюдая за своей госпожой. Госпожа Шворн была аристократка до мозга костей. Она не могла есть, не постелив салфетку себе на колени. У нее начинался нервный припадок, если кто-то из ее детей клал локти на стол или разговаривал во время еды. Все вокруг нее ходили на цыпочках, и я в том числе. Единственное неоспоримое достоинство этой особы заключалось в том, что у нее была собственная библиотека, набитая всякими умными книжками — в том числе и учебниками, по которым учились ее дети. Я уже тогда начала осваивать кое-какие азы, но заниматься серьезно у меня не было времени. Зато я обожала смотреть цветные иллюстрации, а более всего — картинки в модных журналах, где дамы были абсолютно идеальны с головы до пят. — Она вдруг снова засмеялась и перебила саму себя: — Один мой знакомый утверждает, что я до сих пор не избавилась от дурной привычки любоваться на красивые платья. Только теперь для этого мне достаточно подойти к зеркалу. — Она наклонила свою красиво убранную голову, продолжая улыбаться, и наемница снова поразилась тому, как изысканно был создан весь ее образ. Эспер не была блистательной красавицей, но благодаря умению одеваться и держать себя, производила неизгладимое впечатление. Бесспорно, ею восхищались все мужчины без исключения, а женщины — завидовали и даже ненавидели. Сиерр вдруг подумала, что, если бы ей пришлось общаться с Эспер регулярно, а уж тем более появляться рядом с ней на людях, она бы тоже очень скоро могла возненавидеть ее, потому что не смогла бы затмить и даже оттенить ее. — Когда мне было восемнадцать, случился небольшой эксцесс. — Молодая женщина, сдерживая смех, прикусила губу. — К нам в усадьбу приехал молодой генерал. Красавец, умница, неописуемый гордец и себялюбец. С самого первого дня своего появления он всем дал понять, что он — чудо и дар небес и его нужно обожать. Даже госпожа Шворн не рисковала в его присутствии проявлять свою щепетильность и стойко прощала ему мелкие огрехи в этикете и манерах. Генерал много курил, пил как сапожник, охотился, играл, в общем вел «активный образ жизни», как говорят в городе. За две недели своего пребывания в усадьбе он разбил четыре окна, загнал до смерти две лошади, избил конюха, соблазнил гувернантку, устроил три драки и перебил всю птицу в округе, так что кухарка замучилась ее готовить. Удивительно, я до сих пор помню все это. Меня тогда это все очень веселило, но я старалась не попадаться ему на глаза — наблюдать издалека было куда интереснее. Тем более я сразу почувствовала какое-то сердечное влечение к этому блестящему, хоть и сумасбродному человеку. Он воплощал все мои мечты о настоящей жизни — вольной, безграничной, полной забав и приключений. Я тогда была уверена, что все богатые люди живут так. По крайней мере, те, что понимают толк в жизни. Мои господа же мне сделались почти противны — мне было невыносимо смотреть на их косность и серость. — Тут Эспер замолкла, потому что в комнату с поклоном вошла служанка. — Вам пришло приглашение на бал, госпожа, — почтительно проговорила она, не поднимая глаз. — Оставить здесь или отнести в ваш кабинет? — Отнеси в кабинет, Лиззи, — кивнула ее хозяйка. — И приоткрой там окна, пусть проветрится немного. — Хорошо. — Девушка исчезла так же неслышно, как и вошла. — Когда я смотрю на нее, — Эспер кивнула в сторону закрывшейся двери, — сразу вспоминаю себя на ее месте. Только вот у Лиззи нет никаких амбиций, ее вполне устраивает ее жизнь и положение. Я как-то пыталась узнать у нее, о чем она мечтает. Она оказалась не оригинальна: сказала, что хочет найти хорошего работящего мужчину и завести семью. И чтобы детки были послушные и красивые. Да, именно красивые — как ангелочки на фреске в церкви. Она хорошая девушка, исполнительная и аккуратная. Мне ли ее судить за то, что ее небо ограничивается потолком? — А что же с генералом? — наемнице не терпелось вернуться к истории. — Он вас все-таки заметил? — Думаю, без этого история была бы слишком скучной, не правда ли? — подмигнула ей Эспер. — После истории с гувернанткой он осмелел и решил, что его чары могут сразить любую. А тут подвернулась я — молоденькая и, должно быть, глупенькая. К тому же, как он сам мне говорил, я вышла «личиком получше, чем даже господские детки». Хотя старшему из деток было всего одиннадцать, а девочке — шесть, так что сравнивать их детскую прелесть с внешними данными молодой девушки было как-то странно. Ну да ему можно это простить: он же думал, что имеет дело с наивной простушкой, которая никогда в жизни не видела таких шикарных мужчин. — Молодая женщина хихикнула, и Сиерр тоже не смогла сдержать ухмылки. Пресловутый «шикарный мужчина» почему-то напомнил ей о Хитшере. — Но в одном он был прав, — помолчав, добавила Эспер уже без прежней веселости, — я действительно никогда не видела таких мужчин и не думала даже, что можно так скоропалительно и неудержимо влюбиться в почти незнакомого человека. Любовь не входила в мои планы на жизнь, она все только путала и затрудняла, но я уже ничего не могла с собой поделать. У меня хватило благоразумия лишь на то, чтобы сразу же не кинуться в его распростертые объятия. Он считал, что я строю из себя недотрогу, и только больше распалялся, а я, прекрасно видя, как теперь страдает, ревнует и мучается несчастная гувернантка — забыла ее имя, жаль, — все упрямилась. По усадьбе поползли слухи о моем «непристойном» поведении, госпожа начала что-то подозревать и очень косо смотреть в сторону генерала, который, кстати, приходился троюродным братом ее мужа. Думаю, все бы кончилось или его отъездом, или моим увольнением, если бы на одной из своих гулянок он не свалился в овраг и не сломал себе ногу. Естественно, я тут же забыла все приличия и всю свою гордость и примчалась к нему. Ходила за ним как за ребенком, чуть ли не с ложечки кормила, а он — этот сильный и гордый мужчина — и рад был принимать помощь из рук глупой девчонки. Ну и в конечном итоге он добился чего хотел. — Эспер развела руками. — Думаю, иначе и быть не могло, ведь все-таки мне было всего восемнадцать, а этот паршивец был очень хорош собой и умел обращаться с женщинами. Я сперва себя презирала за то, что случилось, потом как-то свыклась с этой мыслью. Естественно, он про меня тут же забыл. Когда нога срослась, он уехал в город и больше не возвращался. Единственное, что было неоспоримо хорошо во всей этой истории, это то, что наша связь не имела никаких последствий, если ты понимаешь, о чем я. И поскольку этих последствий не было, госпожа со временем успокоилась и предпочитала верить в мою добропорядочность и целомудренность. Ей так было легче, и я не спешила ее разуверять. Но так или иначе я проработала на Шворнов еще всего полгода. А потом поняла, что дальше так продолжаться не может, собрала накопленные деньги и сбежала. Меня так и подмывало прихватить пару серебряных вилок, но я так и не решилась. И дело тут не в высокой нравственности, которой я бы могла прихвастнуть, а в том, что Шворны мне стали почти как семья, я к ним очень привыкла и грабить их было бы кощунством. Тем более что ничего плохого они мне не сделали. Мой побег чуть не окончился трагедией — на входе в большой город меня перехватили солдаты, а у меня с собой ни рекомендаций, ни нормальных документов. Меня арестовали, и я почти неделю просидела за решеткой в одной из городских тюрем. Но потом какой-то подозрительного вида господин выкупил меня и даже помог оформить бумаги. Думаю, планы у него на меня были самые что ни на есть поганые, так что я без малейших зазрений совести сбежала и от него той же ночью, когда мы остановились в какой-то тесной вонючей квартирке на краю города. Теперь действовать надо было осторожнее. Первым делом я отправилась в ателье, где мне за сутки сшили неплохое платье. На косметику, украшения, обувь и прочие женские прелести ушла почти половина моих накопленных де-нег. Зато в таком виде я уже могла что-то из себя представлять. Манеры, перенятые мной у госпожи Шворн, идеально подошли к моему новому образу. Мне удалось снять комнату почти в самом центре города. Правда, она была такой крохотной, что там едва ли могли разминуться трое человек. Но я ликовала — вот она, моя мечта, еще немного и я стану кем-то. Естественно, мне были нужны деньги. Путей их получения было много, в том числе и не совсем честных. Но я была неопытна, ничего не умела, но очень хотела учиться. Я стала проводить свои дни в парке и на набережной, где чаще всего прогуливались местные богатеи. В конце концов мне удалось завязать разговор. Я сказала, что приехала в город к своим друзьям, но не застала их дома — видимо, мы разминулись в пути. Рассказала, что живу в съемной комнате и что никого здесь не знаю, а денег на обратный путь уже не хватит. Тему денег я постаралась ввести как можно мягче, чтобы это не выглядело как попрошайничество. Мне посочувствовали, но пока не спешили раскрывать передо мной все двери. Кстати, именно тогда я взяла себе имя Эспер Харт. В приюте и в доме Шворнов меня все звали Зизи, но мне всегда казалось, что это какая-то собачья кличка, а не человеческое имя. Так что я предпочла его забыть. К тому же человек, который помогал мне сделать фальшивые документы, оставил графу с именем незаполненной, сказав, что мы должны обсудить эту деталь с кем-то из вышестоящих. Поэтому я не боялась, что он сможет меня найти. Тем более от той замухрышки, что он вызволил из-под ареста, не осталось и следа. Я теперь была настоящей дамой, хоть и без гроша в кармане. Постепенно мы сдружились с семьей Гаршев — той, что первая заговорила со мной на набережной. Я уже почти полностью израсходовала свой небольшой денежный запас, когда они впервые пригласили меня к себе на чай. Естественно, я нарядилась лучшим образом, тщательно вычистила свое платье и обувь и даже купила новые перчатки. Вечер прошел замечательно. Меня все расспрашивали о моих друзьях, о моей семье. Я врала так вдохновенно и так много, что под конец дня уже не помнила, что и кому говорила. К счастью, обошлось без конфузов. С тех пор приглашения посыпались на меня как из рога изобилия. Я была свежей кровью, темой для обсуждения, к тому же мои молодость и красота привлекли многих светских львов, которым уже давно прискучило общество их дам. Я была остроумна, деликатна, ненавязчива. Наблюдала за людьми вокруг себя и впитывала информацию как губка. У меня даже завелось несколько поклонников, которые посылали мне цветы, конфеты и недорогие украшения, которые я тут же продавала, чтобы обеспечить себя. Но денег все равно не хватало, и хозяин уже не раз грозился, что выкинет меня из комнаты, если я не расплачусь с ним. Поэтому я усилила атаку на нескольких особо многообещающих кавалеров, и один из них сдался на милость победительницы. Он сделал мне предложение, хотя по сути никому не было известно ни о моем происхождении, ни о социальном статусе иначе как с моих собственных слов. Но мне удавалось так виртуозно пудрить всем мозги, что никто и не подумал усомниться в чем бы то ни было. Тем более что семья у этого молодого человека была довольно свободных взглядов и не имела ничего против нашего союза. Мы обвенчались, и я с чувством небывалого удовлетворения переехала из своей маленькой комнатки в прекрасную двухэтажную квартиру с окнами на реку. За день до свадьбы я переоделась в свою старую одежду, укрыла лицо и руки и пробралась в бедные кварталы города. Там мне удалось найти лавочку знахаря, который продал мне зелье, не позволяющее зачать ребенка. Дети мне были ни к чему, ведь я не собиралась останавливаться на достигнутом. Моей целью по-прежнему был дворец отца, и я все еще лелеяла надежду однажды предстать перед ним во всем своем великолепии. Мой муж Анри Литтон, благовоспитанный, хотя и немного вздорный мужчина, быстро понял, что командовать мною не получится. Я навела в доме свои порядки. Дорвавшись до столь желанной власти, я едва не превратилась в тирана, но вовремя опомнилась и стала вести себя чуть мягче. Муж во мне не вызывал никаких возвышенных чувств — он был совсем не похож на моего блистательного генерала, который, хоть и был порядочным болваном, все равно крепко запал мне в душу. Я с нежностью вспоминала все его глупости и все, что было между нами. В конце концов он никогда меня не обижал и не пытался принудить к чему-либо против моей воли. Можно даже сказать, он открыл мне всю прелесть взаимной любви, пусть и длилась она всего одну ночь. Но мне кажется, я никогда не забуду, как, проснувшись, он ласково посмотрел на меня большими темными глазами и спросил: «Ну что, девчоночка моя, завтракать тут будем?» Это «девчоночка моя» отпечаталось в моем сердце, хотя ничего глупее я еще никогда не слышала. Анри видел мою холодность, но приписывал это чересчур жесткому и властному характеру. К счастью, он не собирался бороться со мной за власть и полностью отдал свои дела в мои руки. Он занимался лошадьми — разводил и продавал редкие скаковые породы. Дело крепко стояло на ногах, и у нас не было отбоя от клиентов — с одной стороны, таких коней закупали участники скачек и просто любители прекрасного, с другой, мы поставляли животных даже к королевскому двору. Могу с гордостью сказать, что лучшие ловчие разъезжают на лошадях из моих бывших конюшен. — Вы долго прожили в браке? — спросила Сиерр. — Около двух лет, чуть меньше. Потом мне повезло застать мужа в объятиях какой-то сомнительной девицы. Он умолял меня не предавать дело огласке, но я была счастлива найти повод для развода. Снова став свободной женщиной, я решила, что мой первый опыт общения со светским обществом был вполне удачным, а потому стоит попробовать перебраться поближе к столице. Я оставила конюшни в полное распоряжение Анри с условием, что он будет высылать мне нужные суммы денег по первому требованию. Таким образом, я развязывала себе руки и избавлялась от необходимости постоянно думать о средствах к существованию. — Эспер вдруг замолчала. — Что такое? — Наемница удивленно на нее посмотрела, не понимая, почему история оборвалась посередине. — Ты просила меня дать тебе совет, как поступить в сложной жизненной ситуации, а я уже полчаса рассказываю тебе о своей жизни и так увлеклась, что совершенно обо всем позабыла. Тебе, наверное, уже не терпится уйти отсюда. Прости, Сиерр, я иногда забываюсь. Но ты такой благодарный слушатель! — Она виновато развела руками. — Ну что вы! — горячо воскликнула девушка. — Мне очень нравится вас слушать. Я не перестаю поражаться и восхищаться вами: вы такая смелая и сильная женщина, я бы, наверное, не смогла так четко и уверенно идти к своей цели несмотря ни на что. — Да что ты, — отмахнулась та. — Если бы я пересказывала тебе каждый раз, когда начинала сомневаться в своих действиях и была готова пойти на попятный — даже вернуться к Шворнам, — мы бы никогда отсюда не ушли. Я вовсе не железная, и нервы у меня часто сдавали. Я закатывала Анри такие истерики, каких он, скорее всего, ни до, ни после меня не видел. Только став обеспеченной дамой, я принялась тратить деньги с умопомрачительной скоростью, покупая себе наряды и меняя их как перчатки. Один раз муж едва не оторвал мне голову, когда от лавочника пришел счет за все мои покупки. — Она тихо рассмеялась, прикрыв рот ладошкой, потом продолжила. — В столице я купила себе роскошную квартиру, обставила ее по своему вкусу, организовывала там встречи, салоны и даже балы — поскольку большая зала позволяла. Именно тогда я выдержала свой «экзамен» и стала считаться одной из умнейших женщин в городе. Ко мне прислушивались, меня уважали, мной восхищались, но это довольно быстро мне прискучило. Я стала искать своего отца, чтобы наконец воплотить в жизнь детскую мечту. Я была уверена, что уж сейчас-то он не сможет от меня отвернуться. — И что? — Сиерр не могла сдержать нетерпения. — Вы нашли его? — О да, — печально кивнула Эспер. — Нашла. Его склеп был самым большим и помпезным на всем кладбище. Наемница прикусила губу и отвела глаза, не зная, что сказать. — Именно там, у этого склепа я вдруг поняла, что мне больше некуда идти. Что вся моя жизнь была гонкой за чем-то, но, достигнув всего, я в итоге осталась ни с чем. В моей жизни не было настоящей сильной любви, не было материнства. У меня не было друзей — с тех самых пор, как я ушла из приюта. И больше не было цели в жизни. Я попыталась было найти свою мать, но никто не знал, что с ней сталось. Я ходила потерянная и как будто бы выброшенная за пределы жизни. Я не могла понять, чему так радуются все эти люди, собирающиеся каждый вечер для партии в карты. Не понимала, зачем они танцуют одни и те же танцы, рассказывают одни и те же анекдоты и отпускают одинаковые шуточки. Мне тогда было всего двадцать пять лет, я еще многое могла успеть и многое сделать, но я будто перегорела, меня ничто не увлекало, ничто не волновало, все казалось насквозь фальшивым. Как тогда, много лет назад, когда я узнала, что являюсь дочерью высокопоставленного вельможи с громким именем. Я десять лет шла по этой дороге, но вот она кончилась, а я не видела другой. Мне стало страшно, я даже думала покончить с собой, чтобы сбежать от этого навязчивого вопроса: что мне теперь делать? Я поняла, что мне не нужны были ни почести, ни слава, ни всеобщая любовь. Я все это время хотела другой любви и другого признания, но холодный камень склепа не мог мне их дать. Это было как прозрение, как солнечный удар, как нож в спину. Я потеряла опору, потеряла стержень, и во всем мире вокруг не было ни единого близкого человека, кому бы я могла поверить свою беду. И тогда в порыве отчаяния и безнадежности я решила вернуться в самое начало. Я поехала в свой родной город и отыскала приют, где прожила все свое детство. Оказалось, что мадам Фирре умерла от воспаления легких две зимы назад, что почти все няньки сменились, а никто из детей меня не помнил или не знал. Но сам запах этого места, его атмосфера, его покосившееся здание и темные узкие коридоры неожиданно придали мне сил. Я оставила приюту небольшое пожертвование и вернулась в столицу. Моей навязчивой идеей стал поиск смысла жизни. Я прочитала столько научных трудов на эту тему, что могла бы сама прекрасно написать не один трактат. Но найти ответ не получалось. Я снова начала отчаиваться, когда в моей жизни наконец возник тот, кто придал смысл всей этой бесконечной беготне по кругу. Его звали Теодор, он был музыкантом, играл на скрипке и время от времени выступал на светских мероприятиях. Когда мы познакомились, Тео был уже не слишком молод. Ему исполнилось тридцать семь, но он все еще не завел семьи. Он был по природе своей одиночка и говорил, что единственной его женщиной была и будет скрипка. Не знаю, чем он так привлек меня. Возможно, тем, что был не похож на всех прочих господ вокруг меня. Он был остер на язык, умен, язвителен и безумно талантлив. Думаю, все гениальные люди по природе своей немного сволочи, хотя Теодор иногда меня просто поражал своей бескомпромиссностью и какой-то беспощадностью. Он никого не жалел, никому не сочувствовал, над всеми только смеялся, и его скрипка смеялась вместе с ним. Мы с ним сперва не слишком понравились друг другу. Я любила долгие споры и дискуссии, мне доставляло удовольствие рассматривать правду со всех сторон, искать ей разные формы. А Тео считал, что многие вещи по сути своей однозначны, а я занимаюсь болтологией. У него все время так смешно дергается кончик носа, когда он злится. — Эспер улыбнулась необыкновенно нежной улыбкой. — Это так трогательно, что я совершенно не могу с ним спорить, а уж тем более обижаться на него. Тео никогда не ухаживал за мной и никак не проявлял свою расположенность, и я искренне считала, что он ненавидит всех женщин вместе взятых. А потом его друг как-то признался мне, что Теодор только обо мне и думает и уже на все лады проклял моих родителей, зачавших «это небесное чудовище». Я была в шоке — мне казалось, я умею разбираться в людях и их скрытых эмоциях. Но Тео мне разгадать не удалось. А как выяснилось позже, не только в этом. Он признался, что у него в банке лежит огромная сумма денег, доставшаяся от умершего деда, но он не хочет становиться «одним из этих вальяжных идиотов», для которых играет каждую субботу, поэтому предпочел стиль жизни вольного поэта. А я ему в ответ рассказала всю свою историю, правда в несколько сокращенном варианте. Тогда он заявил, что мы «бесовски хорошая пара», и с тех пор мы не разлучаемся. Теодор отказался на мне жениться, сказав, что не хочет потом тратить нервы и деньги на развод, а я, подумав, с ним согласилась. Как бы сказала госпожа Шворн, мы живем во грехе, но нас обоих это устраивает. Я люблю приходить к нему в его маленькую квартирку, всю грязную и пропахшую табаком, садиться у его ног и слушать, как он играет на скрипке. В такие моменты мне кажется, что моя жизнь — вся, целиком, от и до — прошла только для этого. Все мои взлеты и падения, все победы и разочарования вели только к тому, чтобы быть рядом с ним, не думая о завтрашнем дне и наслаждаясь сегодняшним. История была закончена, Сиерр и Эспер сидели молча, обе погруженные в свои мысли. Им обеим сейчас нужно было помолчать и послушать, какую мелодию играют затронутые струны души. — Я… я прошу прощения, что отнимаю у вас время, — вдруг проговорила наемница. Ее глаза сверкали плохо сдерживаемым волнением. — Но я бы хотела, чтобы вы тоже выслушали меня. Я еще никому… никому не рассказывала, но больше не могу молчать. В ее голосе звенели слезы, она чувствовала, как железные обручи, все это время стягивавшие ее сердце, трещат и лопаются. Эспер согласно кивнула: — Я почту за честь услышать твою историю, Сиерр. Если ты в самом деле хочешь поделиться со мной. — Это так глупо, мы ведь почти не знакомы. Но я как будто знаю вас. И мне очень, очень хочется рассказать вам. — Девушка с трудом взяла себя в руки и на всякий случай вытерла и без того сухие глаза. — Я слушаю тебя.