Волчья песнь

— Своего отца я никогда не видела. О матери знаю только то, что ее звали Натали. Она была из бедных. Но она была честной женщиной. А ее сестра, Эвелина, та самая, что взяла меня на воспитание... Она работала в заведении наподобие нашего «вечернего местечка». Только она не танцевала и не разговаривала с клиентами, а выполняла самую тяжелую и мерзкую работу. Я не знаю, какая нужда или какое бесстыдство толкнули ее на этот шаг и почему она была именно такой, какой я узнала ее. Она не любила меня, потому что не любила мою мать. Она говорила, что Натали была слишком гордой и слишком смазливенькой, чтобы заниматься грязным трудом. Она называла ее белоручкой и неженкой. Говорила, что моя мать мечтала о принце на белом коне, что хотела выйти замуж за благородного. Но в итоге ее встреча с каким-то благородным подонком окончилась тем, что родилась я, а она сама умерла при родах, не вынеся позора и бесчестья. Она была очень тонкой, ранимой натурой — я могу судить об этом только по расска-зам тети и по старым дневникам, которые вела мама. Я не все читала, потому что Эвелина запретила мне прикасаться к ним. Она боялась, что я создам себе культ своей матери, что стану такой же, что у меня в голове появится слишком много всего лишнего. Поэтому я не успела дочитать до того места, где говорилось о моем отце. Тетка сожгла все мамины записи. Моим воспитанием никто толком не занимался. Я год ходила в школу для бедных, где меня и научили читать по церковным книгам. Я читала очень медленно и очень скверно, а писать не умела вовсе. Я начала побираться на улицах, потом воровать, когда поняла, что милостыней не прокормишься. Эвелина иногда давала мне мелочь на еду, но это случалось нечасто. Когда мне исполнилось десять, она уже пристрастилась к опию или к чему-то такому, я не знаю, что за мода у них была тогда. Она никого не узнавала, много пила, спала со всеми подряд, забывала потом брать с них деньги. А когда мне стукнуло тринадцать, она умерла от какой-то венерической заразы. Я фактически оказалась на улице без гроша в кармане. Но тогда я уже умела о себе позаботиться. Я год прожила без крыши над головой, перебиваясь случайными подачками и мелкими кражами. А потом в наш городок приехал цирк, и я впервые встретила Валентена. Ему тогда было около двадцати двух, он был еще совсем молод, безумно талантлив и популярен у лиц женского пола. Я думаю, аристократкам нравилось мечтать о нем — в его фигуре было столько загадочного, к тому же он был довольно симпатичен. Хотя не знаю, я никогда не относилась к нему объективно и едва ли могу судить о том, красив ли он или мне только кажется. Он был тогда очень моден. В светских кругах о нем ходило столько сплетен и грязных слухов, сколько бы даже на две его жизни не хватило. Ему приписывали романы чуть ли не со всеми важными дамами и не только нашего захолустья. Легенды шли за цирком по пятам. Но больше всего всех интересовали ее помощницы. Да, он всегда брал к себе очень юных девушек — не старше пятнадцати лет. По этому поводу было тоже много размышлений. Начиная от самых невинных и благопристойных и заканчивая самыми развратными и немыслимыми. Мне тоже стало любопытно взглянуть на него. Я в своей жизни еще никогда не думала о мужчинах как об источнике каких-то возвышенных чувств. Конечно, я знала о великой любви, прочтя о ней в дневнике матери, знала и о том, чем занималась моя тетя — причем в самых ярких подробностях, потому что она никогда меня не стеснялась. Но сама я была слишком озабочена тем, где бы поесть и поспать, чтобы думать о любви. Парни, с которыми я общалась до этого, были либо намного старше меня и потому не видели во мне ничего привлекательного, либо младше или примерно такого же возраста — и вот уж в их головах точно не было никакой романтики. И Валентен меня тоже заинтересовал в первую очередь как фокусник, а не как мужчина, о котором по всей округе ходили самые пикантные анекдоты. Я всегда была падка на всякого рода чудеса. А поскольку ловкости рук мне самой было не занимать, я шла на представление с четкой установкой на то, чтобы разоблачить его. Хотя бы просто в своей голове. Я пришла в цирк в своем лучшем наряде — самом чистом и недавно чиненном. Со стороны меня наверняка можно было принять за пацаненка: я была тощей, совершенно не имела никаких женственных округлостей, к тому же волосы у меня были совсем короткие. У меня не было возможности мыть их часто и вообще ухаживать за ними, поэтому я без малейших колебаний обрезала их всякий раз, когда они становились, по моему мнению, чересчур длинными. Я честно заплатила за билет — теми деньгами, что накануне выручила, помогая лавочнику развозить продукты. Не думайте, что я была завзятой воровкой. Я пыталась жить честно и прибегала к своему искусству, только когда иного выхода не оставалось. Валентен выступал во втором акте, и я совершенно не помню, что было в первом. Циркачи были усталые, худые, очень похожи на тех парней и девушек, что я видела каждый день на наших улицах. Они выполняли сложные трюки на потеху пуб-лике, показывали свои уродства и таланты. Потом, познакомившись с ними, я узнала, что на самом деле они живут почти безбедно, но для этого им иногда тоже приходится красть, обманывать и совершенно изматывать себя на репетициях. Но речь сейчас не об этом. Валентен выступал с двумя помощницами — они были едва ли старше меня. И у обеих были такие красивые платьица, такие чудные костюмчики с блестками, такие красивые заколки… Они были разодеты как лучшие куклы в витрине магазина игрушек. И я в своей залатанной, заляпанной и растянутой одежонке на их фоне чувствовала себя прямо замарашкой рядом с принцессами. И это было так обидно, что я даже забыла о том, что хотела разгадывать секреты трюков. Наверное, эта история так и кончилась бы ничем, если бы в последнем номере Валентену не понадобился доброволец из публики. Я не хотела идти — мне было стыдно вставать вровень с такими красивыми девочками, когда я сама была похожа на мальчишку-оборванца. Но он выбрал именно меня — я была достаточно худой и высокой, чтобы он мог засунуть меня в какую-то чудо-коробку. Никогда не забуду, как он сказал: «Эй, мальчик, иди сюда. Ты мне окажешь отличную услугу, если встанешь вот сюда, крепко зажмуришься и не будешь ничего бояться». Я сделала все, как он просил, не стала исправлять его и говорить, что вообще-то я девочка. Оказавшись внутри волшебной коробки, я вмиг забыла и о красивых девочках снаружи, и о своих проблемах, и даже о том, что из-за купленного билета у меня не осталось денег на ужин. Я не стала зажмуриваться, а, наоборот, во все глаза глядела вокруг себя, ожидая, что сейчас откуда-нибудь появится пила, которая должна будет распилить меня пополам. Я понятия не имела о том, как делаются подобные фокусы, и чувствовала, что мне вот-вот станет известна какая-то великая тайна. Вдруг прямо подо мной открылся узкий люк. Оказалось, что под коробкой и под сценой был тайный лаз, где я должна была спрятаться, чтобы произвести эффект на публику. Внизу меня ждала третья девочка — не такая нарядная, но тоже очень красивая. Она буквально за ноги сдернула меня вниз. Даже несмотря на всю свою худобу, я с большим трудом протиснулась в узкий лаз. Там места было как раз на двоих. «Ты давно работаешь на него?» — шепотом спросила я у девочки. «Второй год, — отозвалась она. — После того, как он тебя достанет, изобрази удивление, скажи, что ничего не помнишь, что понятия не имеешь, что с тобой случилось. После выступления Маэстро отсыплет тебе пару монет». «Я тоже хочу работать на него, — тут же загорелась я. — Мне так интересно все, что он делает. Скажи, что мне нужно сделать, чтобы попасть в его труппу?» «Для начала надо быть девочкой», — фыркнула она, и я оскорбилась до глубины души. Но объяснить ей ее ошибку я не успела, потому что раздался тихий звон колокольчика где-то у нас над головами, и помощница фокусника также ловко и оперативно выпихнула меня наверх по крошечной лестнице в стене, которую я сперва и вовсе не заметила. Я сделала все в точности, как она сказала — изобразила удивление, да так натурально, что, кажется, даже сам Валентен мне поверил. После выступления я задержалась, дождалась, пока все уйдут и вышла на арену, ожидая, что мне заплатят. Ну и конечно подумывая о том, чтобы напроситься к Маэстро на работу. Но вышел не он, а одна из его помощниц — одна из тех, что были в красивых нарядах. Сейчас она уже переоделась, смыла косметику с лица и выглядела совсем не так волшебно. Она уже больше не походила на куколку, но все же выглядела куда опрятнее меня. «Вот твои деньги, мальчик, — произнесла она, с брезгливой гримаской подавая мне монеты. — Ты никому не должен рассказывать о том, что здесь произошло, понял?» «Я хочу работать с вами, — выпалила я, опять забыв исправить ее. — Я очень хочу работать с вами. Можно мне поговорить с маэстро Валентеном?» «Он сейчас отдыхает и не хочет ни с кем разговаривать. Он просил передать тебе эти деньги, так что бери и уходи отсюда, пока мы не спустили на тебя собак». Тон, с каким эта маленькая циркачка обращалась ко мне, меня ужасно возмутил: так со мной говорили только богатые детки, если мне доводилось сталкиваться с ними на улицах. «Я все равно с ним поговорю, — заявила ей я. — Пропусти меня». Она сморщилась так, будто собиралась зареветь, я аж опешила. Но тут вышел один из взрослых циркачей — кажется, какой-то гимнаст. Он посоветовал мне убираться подобру-поздорову, и с ним я уже спорить не стала. Но от своей идеи не отступилась. Ночью я пробралась к стоянке цирка. Вот здесь мне и пригодились мои навыки — я смогла незаметно отыскать шатер Валентена. Он спал. Честно говоря, я даже была слегка разочарована: мне виделись жуткие оргии при луне ну или хотя одна-две невинные соблазненные девицы из высших кругов. Но ничего такого. Он спал, зарывшись в гору одеял. Я уже потом узнала, что он очень мерзнет по ночам. Он очень худой, я думаю, это из-за этого. Так или иначе, но я решила во что бы ни стало добиться от него работы. Сперва я хотела подождать до утра, но потом подумала, что если меня здесь застукают его заносчивые помощницы, то мне точно несдобровать. И я решилась. Кстати, мне очень повезло в ту ночь — Робеспьер, его огромный сторожевой пес, был отдан директору цирка, потому что у того находились какие-то то ли драгоценности, то важные бумаги. В общем ему сторож был нужнее. Иначе меня бы утром собирали по кусочкам. «Маэстро! — свистящим шепотом позвала я. — Маэстро, простите меня, что я вас беспокою… Маэстро?» Я неуверенно дотронулась до его плеча. Он спал как убитый, даже не шелохнулся. А у меня вдруг и очень некстати проснулся интерес к мужскому телу. Меня бросало то в жар, то в холод, пока я вот так, без движения, сидела там и жадно разглядывала его лицо, его плечи и одну руку — все остальное скрывали одеяла. Я даже забыла, зачем пришла сюда. Наверное, впечатления от дурацких рассказов о нем и собственные желания, которые еще только-только начинали просыпаться в моей неопытной душе, все это соединилось и в итоге едва не лишило меня последнего разума. Клянусь, если бы Валентен действительно был так порочен, как о нем говорили, если бы он проснулся тогда, то мог бы брать меня тепленькую, я бы даже пискнуть не посмела и сама бы легла под него. Но мне повезло. Во-первых, он человек строгих моральных принципов, во-вторых, он уже тогда любил другую, а, в-третьих, моя тощая фигурка едва ли могла вызвать у него что-нибудь кроме жалости и желания меня накормить. Мое временное помутнение рассудка кончилось только, когда снаружи послышались чьи-то голоса. Я перепугалась, решила, что уже наступило утро и что меня сейчас поймают с поличным. Но ошиблась: это кто-то из циркачей вышел по нужде и, видимо, встретил товарища по несчастью. Так или иначе, но случившееся вернуло меня к реальности. Я вспомнила, зачем пришла сюда, и начала тормошить спящего фокусника куда активнее, чем раньше. Он проснулся, заворчал, назвал меня каким-то незнакомым женским именем и попросил убраться к бесу. Но я не отставала от него, пока он не сел и не протер глаза, убедившись, что я совсем не та, за кого он меня принял. Сперва Валентен хотел позвать кого-то, но потом, видимо, сообразил, что с таким тщедушным пацаненком справится и сам. «Чего тебе?» — угрюмо спросил он, потягиваясь. «Я хочу работать на вас», — воодушевленно поведала ему я. Думаю, излишне описывать его реакцию. Конечно, ругательства, которые он обрушил на мою голову, были мне не внове — я часто слышала подобное на улицах города, так что, по моему скромному разумению, он даже еще прилично выражался. Он схватил меня за шиворот и попытался вытолкать вон из своего шатра. Но я вцепилась в полог и заявила, что не двинусь с места, пока не получу эту работу. Сказала, что его трюки скучные и что знаю, как сделать представление интереснее. На самом деле, ничего подобного я не знала, но мне нужно было как-то его остановить. И, надо отдать мне должное, когда Валентен выпихивал меня из своего шатра, я уже ни секунды не думала о его мужском обаянии, хотя фактически билась у него в объятиях. Меня еще никогда не обнимал мужчина — даже отец. Я всегда чуралась чужих, а родственников мужского пола у меня никогда не было. Поэтому на самом деле то, что происходило тогда, было целым новым этапом в эволюции моего сознания, но я вспомнила и оценила это уже позже. В тот момент мне было важно дозваться до него. Я очень хотела эту работу, мне необходимо было вырваться с улиц. А цирк всегда представлялся мне таким волшебным местом, где чудеса происходят взаправду. Не знаю, что в итоге подействовало на него больше — мои слова или тот факт, что наш тесный контакт ясно дал ему понять, что перед ним лицо женского пола. Он вдруг перестал кричать и нападать на меня и позволил вернуться в шатер. Зажег фонарь, по-просил сесть поближе и долго-долго рассматривал мое лицо с таким удивлением, будто на нем постепенно проступали буквы древнего пророчества. «Так ты девчонка, — произнес он по истечении нескольких минут. — Я был уверен, что ты пацан». «Если бы вы спросили, я бы сразу сказала вам, — обиженно отозвалась я. — Послушайте, мне очень нужна эта работа. Я могу даже не выходить на арену, а только подметать, убирать, штопать костюмы и помогать вам с реквизитом. Я готова работать за еду и место на ночь». «Я вообще-то не нуждаюсь сейчас в помощницах. Как тебя зовут?» «Серпентина», — с ноткой гордости ответила я. «Какое заумное имя для уличной оборвашки». «Моя мама хотела, чтобы на меня смотрели, как на принцессу. Но друзья зовут меня Сир». «Вот это уже лучше, — кивнул он. — Хорошо, Сир, я подумаю, что можно для тебя сделать. Но имей в виду: если ты останешься, то очень скоро можешь пожалеть об этом. Жизнь здесь не сахар». «Мне все равно, — убежденно покачала головой я. — Я хочу работать с вами». «А как же твои родители? Что они скажут? Собираешься сбежать из дома?» «У меня нет родителей. Они умерли. Я совсем одна и никому ничего не должна». Его взгляд вдруг потеплел. Я так до конца и не узнала всю его историю, но, судя по всему, он тоже был сиротой и понимал меня. «Ладно, — уже совсем примирившимся голосом произнес Валентен. — Приходи завтра со всеми своими вещами к цирку. Парню на входе скажешь, что ты ко мне, я пре-дупрежу его». Я с визгом благодарности бросилась ему на шею. Он отшатнулся, потом очень неловко похлопал меня по спине и, выпроваживая и шатра, добавил: «Надо бы тебя откормить. Больно тощая. Тебя можно даже пополам сложить, ты и то пройдешь во все потайные ходы». Ну и вот, с тех пор я стала ездить с цирком. Как Валентен и говорил, сперва я выполняла только черную работу — ухаживала за цирковыми животными, бегала по мелким поручениям, убиралась в его шатре и его фургоне. Последний он не слишком любил, и на каждой мало-мальски большой стоянке разбивал шатер. Другие девочки-помощницы меня сперва не любили, но потом, поняв, что я не претендую на их место на арене, стали ко мне добрее. Я даже подружилась с одной — той самой, с которой вместе сидела под сценой. Ее звали Альба, и отец-пьяница продал ее цирку за три бутылки отличного вина. Она вспоминала об этом почти с юмором и говорила, что очень рада такой выгодной сделке, потому что здесь, в цирке, о ней заботятся куда лучше. Валентен действительно очень хорошо о нас заботился. Мы были его питомицы, его гордость. Он оберегал нас как своих младших сестер, старался всегда угодить нам, но при этом требовал от нас жесткого повиновения. Нас было всего пятеро — я, Альба, Кати — та, что выгнала меня с арены после представления, — Жанна и Анна-Роза. Анна-Роза и Кати были самые старшие — им обеим в год моего появления в цирке стукнуло шестнадцать. Альба была чуть старше меня, а Жанна младше на год. Они все были из неблагополучных семей — либо выкуплены, либо выкрадены Валентеном для своих нужд. И, справедливости ради нужно признать, что среди них я была почти дурнушкой. Маэстро выбирал девочек на свой вкус, и трое из них были блондинки с кукольными голубыми глазами, и только Альба была рыженькой и веснушчатой. Зато у нее раньше всех обозначились женские формы, и мы все ей дружно завидовали. Не уверена, но кажется, среди нас не было никого, кто не был бы влюблен в Валентена. Я уже говорила, что он был довольно симпатичен, к тому же он так трепетно заботился о нас. Мы, девчонки с улицы, привыкшие к тычкам, побоям и грубости, попали в плен его обходительности и неизменной вежливости. Он был терпелив с нами, хотя на всех остальных срывался только так. Да, пожалуй надо сказать, что ни разу за все то время, что я провела подле него, он не попытался воспользоваться нашей к нему тихой страстью. Ни Альба с почти женской фигурой, ни Кати с пышными локонами, ни Анна-Роза — она вообще была самая красивая из нас, я до сих пор не встречала девушке красивее — никто не мог переступить порог его отеческой ласки. И когда он приводил к себе женщин — я не знаю, платил ли он им за это или они сами шли с ним, — мы все впятером дружно страдали. Между собой мы никогда не обсуждали наши чувства, но они были видны невооруженным глазом. А потом наступила та страшная зима, когда за один месяц нас осталось всего двое. Сперва Анна-Роза устроила бунт. Подробностей я не знаю, но девочки говорили, что она открыто призналась Валентену в своих чувствах, а он наговорил ей какой-то ерунды. Чуть ли не обвинил в предательстве. Бедная девушка не перенесла такого удара. Она бросилась в прорубь и утонула. В тот же вечер Маэстро вызвал нас к себе и завел длинный монолог о том, что мы должны быть благодарны ему за то, что он делает для нас. Но нам нужно помнить, что мы только его работницы. И что если кто-то из нас напридумывал себе бог знает что, то пришло время сказать обо всем прямо. Тогда же впервые прозвучало имя Марлены. Она была фрейлиной во дворце королевы, и он уже больше пяти лет любил ее. Валентен неистовствовал. Говорил, что копит деньги, чтобы купить себе какой-нибудь титул. Что у него есть знакомые, что он уже давно наметил все пути и сможет пробраться в высший свет. Он был словно в горячке. Думаю, на самом деле он тяжело переживал гибель Анны-Розы, просто не мог показать этого нам и замещал боль яростью. Он вообще всегда злился, когда ему было больно. Это его своеобразная защитная реакция. В ту ночь мы поняли, что всегда будем при нем только служанками и помощницами. Что у нас будет вольготная жизнь, но это только пока Валентен добивается осуществления своих планов. А потом мы ему станем не нужны. Это осознание было таким внезапным и болезненным, что мы еще долгое время не могли прийти в себя. Кати, как самая старшая и разумная из нас, в следующем же городе ушла из труппы. Нашла себе какого-то парня, который с радостью взял в жены такую красавицу. Валентен ничего не сказал по этому поводу, но в тот же вечер он подрался с каким-то пьянчугой, и тот разбил ему нос. Мы с Альбой, как могли, ухаживали за ним, а он в полубреду плакал и просил, чтобы мы не бросали его. Думаю, со стороны Кати это было очень жестоко: так или иначе Валентен вложил в нас много труда и любви — пусть даже не такой, какой мы от него хотели. Тогда же, над его постелью, мы с Альбой поклялись, что не оставим его ни при каких обстоятельствах. Нам казалось, что мы важны для него, что он без нас такой слабый и уязвимый. Теперь я думаю, что мы были недалеки от истины. Валентен окружал себя красотой — красотой преданной, искренней и чистой. Он не мог найти такого у молодых женщин или девушек, которые уже познали первую любовь. Только еще по-детски наивные и доверчивые сердца могли с должной благодарностью принимать то, что он был способен дать нам. Он нами закрывался от всего прочего мира, прятался за нами. И на самом деле, я не думаю, что без нас он когда-нибудь смог бы осуществить все свои грандиозные планы. Марлена была недостижимой мечтой, и в то же время она как бы придавала смысл его жизни. Поэтому, когда погибла Анна-Роза, когда ушла Кати, его мир стал опасно крениться набок. Валентен стал подозрительным, дотошным. Не выпускал нас из шатра без видимой необходимости. Стал угрюмее, замкнутее, даже злее. Нам приходилось терпеть его бесконечные нападки, его сарказм, его насмешки — все то, чем он скрывал свою боль. Возможно, если бы он просто сказал, что любит нас, что не сможет жить без нас, что мы нужны ему — сказал бы все то, что говорил тогда в бреду, — то и ему, и нам жилось бы куда легче. Но Валентен был гордым, очень гордым. Он бы никогда не признался в своей слабости к нам, даже если эта слабость была так очевидна. Он хотел казаться сильным и невозмутимым, но вместо этого становился жестоким и бессердечным. Не знаю, чем бы все это кончилось, если бы однажды во время ночного перехода, когда нам кровь из носу надо было быть утром в столице (там был важный праздник, и мы могли заработать неплохие деньги), на нас не напала стая голодных волков, почти обезумевших от холодов и отсутствия пищи. Они загрызли троих коней и двух циркачей, пока мы сообразили, что к чему. Естественно, мы с Альбой и Жанной прятались в фургоне Валентена. Он сам достал из-под кровати какой-то старый ржавый меч, который, по-моему, не точили уже пару лет, и собирался придти на выручку своим. Мы подняли дикий рев и набросились на него. Втроем нам удалось повалить его на пол, и, как он ни брыкался, мы не собирались отпускать его. Да и что он бы мог там сделать со своим почти игрушечным мечом? Показать волкам пару карточных фокусов? Зверей постепенно разогнали — какую-то часть стаи убили, другие, наименее голодные, убежали. Только тогда мы выпустили нашего Маэстро на улицу. Но пока он ходил и выяснял, что случилось, на наш фургон напал волк, самый большой и сильный, возможно вожак. Он набросился на Жанну, потому что она стояла ближе всех к двери, и разорвал ее почти пополам. Потом кинулся в нашу сторону. Я загородила собой Альбу, и он разодрал мне почти всю спину одним ударом лапы. Я решила, что на этом моя история заканчивается, и даже успела подумать о том, как героически я погибаю и как жаль, что Альбе осталось всего несколько секунд и она не успеет никому рассказать о моем героизме. Потом загремели выстрелы, и я потеряла сознание. Меня выходил наш цирковой врач, которому приходилось иметь дело и с куда более страшными ранами — наше искусство требовало иногда просто гигантских жертв. Альба отделалась легким испугом и тоже ухаживала за мной, отдавая этому большую часть своего времени. Она понимала, что я, возможно, спасла ей жизнь, и благодарность ее была очень велика. До того самого момента, как мы расстались, она делала все, чтобы угодить мне, и, если честно, эта ее навязчивая помощь даже начала меня немного утомлять. Мои раны зажили довольно быстро, и уже через месяц я выступала на арене вместе с Альбой и Валентеном. Что касается последнего, то его поведение в очередной раз круто изменилось. Он снова стал сама забота и добросердечие. Особенно по отношению ко мне. Он называл меня маленьким героем и ставил в пример Альбе, которая вместо того, чтобы завидовать мне или ревновать, только восторженно кивала, глядя на меня обожающим взглядом. Я пользовалась его заботами, нежилась в его ласке и участии. Мне тогда минуло пятнадцать, я уже начала, как говорит одна моя знакомая мадам, «округляться и наливаться». Конечно, по сравнению с Альбой я все еще была хлюпиком и пацанкой, но когда ее не было рядом, можно было легко заметить, как сильно я изменилась за год. Не думаю, что Валентен отдавал себе отчет в том, что происходит, и в том, как это все выглядит со стороны. Мы с ним очень часто бывали наедине, разговаривали, шутили, смеялись, ставили новые трюки, репетировали старые. Он с увлечением учил меня, и я становилась лучше прямо на глазах. Маэстро гордился мной, мечтал, что однажды я стану не просто его помощницей, а партнером, и буду выступать с ним на равных. Я пробовала ходить по канату, иногда занималась вместе с гимнастами. Мне нравилось, как изменилось мое тело, каким гибким и послушным оно стало. Я все искала свой предел и никак не могла его найти. Альба очень скоро совсем померкла рядом со мной. Она стала тем, кем я была в первые свои месяцы пребывания в цирке — простой чернорабочей. Но ее это нисколько не огорчало. Она очень изменилась после нападения того волка. Стала очень тихой и почти незаметной. Я, окрыленная собственными успехами, даже и не подумала поинтересоваться, что с ней происходит. А потом мы стали так далеки друг от друга, стали так редко видеться, что разговор по душам был бы просто неуместен. Это была самая счастливая пора моей жизни. Целыми днями я репетировала, выступала или каким-то иным образом проводила время с любимым мужчиной. Уже тогда я думала, что смогу привязать его к себе, что со временем, по мере моего взросления, он поймет, что любит меня так же сильно, как я его. Как я уже говорила, Альба была мне не соперница, а новеньких девочек Маэстро больше не брал, видимо, из опасения, что в таком случае потеряет нас. Ну а осенью случилось то, чего мы так боялись все это время: Валентен решил, что пришла пора взяться за свою судьбу вплотную. Не знаю, боялся ли он, что постепенно останется совсем один, что мы таки бросим его, или все это время действительно вынашивал планы своего возвышения, но в начале октября он решительно заявил, что едет в столицу. Взял все свои сбережения, кое-что из вещей и только в самый последний момент попросил меня поехать с ним. Я ликовала. Я была уверена, что Марлена забыта, что Валентен станет герцогом или графом и сделает меня графиней. В таких опьяняющих фантазиях я пребывала до самой столицы. А там выяснилось, что он взял меня исключительно для того, чтобы я поручилась за него перед важными и влиятельными людьми. Сказала, какой он честный, хороший, добрый, как он заслуживает того титула (довольно мелкого кстати), который хочет приобрести. Это был удар ниже пояса. Все мои мечты рухнули в одночасье. Я поняла, что он выбрал именно меня, а не Альбу, потому что я лучше его знала, была ближе к нему, и он мне доверял. Он знал, что я очень хорошо к нему отношусь и, если надо, могу часами и взахлеб расписывать его добродетели. К тому же я была такой юной, невинной и искренней, что мне поверили скорее, чем кому-либо еще. Мой восторг был восторгом ребенка. Я сделала все, что он от меня требовал. В моей душе еще теплилась надежда, что Валентен передумает и оставит меня при себе. Но он сказал, что я верно послужила ему, выдал мне мешочек с монетами и сказал, что я вольна идти куда мне вздумается. Я могу вернуться в цирк, а могу остаться в столице, он подыщет мне жилье и работу, будет давать денег и вообще помогать во всем. Я это слушала, но слова были как монотонный шум — я не понимала их смысла, поэтому ему пришлось все повторять по два раза. Вот тогда я и сломалась. Зарыдала, упала ему в ноги, говорила, что жить без него не могу, что люблю его, что моя жизнь без него мне не нужна, что я пойду и утоплюсь, как Анна-Роза, если он сделает это со мной. Я точно не помню всех своих слов, но это было очень похоже на нашу первую встречу — когда я цеплялась руками за полог его шатра и умоляла принять меня на работу. Только на этот раз мои мольбы не помогли. Валентен, видимо, памятуя о судьбе злосчастной Анны-Розы, не стал меня отчитывать. Он был предельно мягок и ласков. Сказал, что привязался ко мне всем сердцем, что я для него лучший друг и самая верная помощница, что он во всем мире верит только мне, что не было для него другого такого человека, которому бы он мог поверить все свои тайны. Для меня эти слова были пустой звук. Мне не нужно было ни его доверия, ни его привязанности — я хотела его любви, его поцелуев, его страсти. Всего того, что он расточал тем девкам, что водил к себе в шатер. Я хотела, чтобы в его прекрасных глазах был огонь, чтобы его руки прикасались ко мне не бережно, но властно и требовательно. Я всем сердцем тогда ненавидела его заботливость, его успокаивающий тон и ласковые слова. Клянусь, будь я тогда сильнее, я бы сама на него набросилась с поцелуями. Но мне было всего пятнадцать, и я была не настолько сильна, чтобы одолеть его. Я расцарапала ему все лицо, а напоследок даже ударила и убежала оттуда с одним только желанием: отомстить. Я не была настолько слаба, как Анна-Роза, чтобы топиться, и не настолько глупа, как Кати, чтобы отдать себя первому встречному, нет. Я в мгновение ока придумала весь свой план. Я разорвала на себе одежду, наставила синяков и царапин, а потом явилась в то самое место, где мы были утром и где я поклялась в том, что Валентен — достойнейший из смертных. Я ввалилась туда ни жива ни мертва и на ходу придумала историю о том, что будто бы он издевался надо мной, бил меня и угрозами заставил выставить его в лучшем свете. А сейчас, сказала я, он не просто избил, он обесчестил меня, лишил меня невинности, превратил в посмешище. Я рыдала, говорила, что сбежала от него только чудом, умоляла защитить меня. Ненависть и боль придавали мне силы — мне даже не потребовалось изображать истерику, она и так полностью владела мной. Валентена взяли под стражу. Царапины, оставленные мною на его лице и руках, были доказательством того, что я сопротивлялась, когда он насиловал меня. Хозяйка постоялого двора подтвердила, что слышала шум и крики наверху. Поверив мне в первый раз, важные люди поверили и во второй. Моего Маэстро приговорили к пятидесяти ударам палками и к заключению в тюрьму сроком на пять лет. Можно сказать, что моя история пришлась ко двору: именно в это время в столице был пик судейской активности. Новый состав Королевского совета стремился показать свою беспощадность и свое стремление оградить мирных горожан от покушений на их жизнь, здоровье и честь. Валентену повезло — пятьдесят ударов палками отменили в последний момент, заменив их на удары кнутом. Просто за день до этого сразу пятеро арестантов, среди которых были и довольно уважаемые люди, скончались прямо во время процедуры наказания. Маэстро выжил, но его раны в отличие от моих заживали долго и мучительно. Другое дело, что в тюрьму он так и не попал — его вызволили за день до заключения. Побег организовал кто-то из цирка, возможно даже Альба, но я не посмела там больше показаться. Я понимала, что мне не простят предательства и что все мои доводы для них будут просто отговорками. Через неделю я вместе с торговым караваном бежала из столицы. И в одном из городов, где мы останавливались, я встретила Шона. И он предложил мне работу. Сперва я была поражена, с какой легкостью и непринужденностью он говорит об убийстве. Я и мысли не могла допустить, что когда-нибудь смогу убить кого-то. Тогда Шон предложил сначала обучить меня всему, а уже потом отправлять на задание. Я согласилась, и в первую очередь потому, что в его конторе мне пообещали обеспечить безопасность. Я боялась, что Валентен станет искать меня, чтобы отомстить. Или, если не он, то другие циркачи. Поэтому приемы самообороны, которым научили меня здесь, казались мне очень полезными. Потом меня стали учить нападать, а не только обороняться. Вскоре я познакомилась со своей лучшей подругой, Керой. Мы вместе прошли этот страшный путь, и она была единственной, кому я смогла доверять после того, как Валентен предал меня. Я до сих пор помню первого человека, которого убила. Это был какой-то купец, я не знаю, в чем была его вина. Тогда меня еще не посвящали в тонкости дел, просто указывали на клиента. Я пробралась к нему в спальню, поднявшись по плющу, который рос по всей стене дома. И — уж не знаю, что это была за злая шутка судьбы — этот самый купец был очень похож на Валентена, я сперва даже решила, что это он, и едва не лишилась чувств. Он лежал в точно такой же позе, как и мой Маэстро в тот самый первый вечер. Я задушила его подушкой, хотя должна была перерезать горло, чтобы он не смог сопротивляться. Я держала эту самую подушку, прижимая ее к его лицу, и плакала. Но не потому, что совершала грех, нет. Мне тогда вдруг стало абсолютно все равно. Убивая этого купца, я словно убивала какую-то часть себя — ту, где жили воспоминания о Валентене. О тех днях, что мы были вместе. Об Анне-Розе, Кати, Альбе и несчастной малышке Жанне. О наших выступлениях, о моей вольготной жизни циркачки. О моем детстве, не омраченном предательством. Я до сих пор не знаю, кто же кого предал. Я уверена, что Валентен знал о моей любви к нему — это было слишком очевидно. Он использовал меня для достижения своей цели, и я отомстила ему. Но с другой стороны, он всегда давал мне максимум того, что мог дать. Ласку, нежность, заботу, стол и крышу над головой, работу — он дал мне ту жизнь, о которой я так его просила. Он не мог ответить на мои чувства, и в том нет его вины. Не знаю. Правды в этом во всем нет. Только в ту ночь, убив купца, я убила в себе все детские искренние чувства и порывы. Задушила в себе все чистое, настоящее, все то, что воспитал во мне Валентен и что он же втоптал в грязь. Я убиваю людей. Но я не осознаю этого. Не вижу в этом греха. Не чувствую за собой вины. Я выполняю ту работу, за которую мне хорошо платят. И не хочу вмешивать сюда какие бы то ни было чувства. Вот и все. Простите, если заняла слишком много вашего времени.