Волчья песнь

ЧАСТЬ 3

If you could only see the beast you've made of me, I held it in but now it seems you've set it running free, Screaming in the dark I howl when we're apart, Drag my teeth across your chest to taste your beating heart My fingers claw your skin try to tear my way in, You are the moon that breaks the night for which I have to howl “Howl”, performed by Florence and the Machine

Он знал, что за ним придут. И понимал, что единственный выход — бегство. Уже не было времени на четко продуманные планы, на слезные прощания с родственниками и друзьями. Он успел только кое-как упаковать дорожный сундук, погрузить его в экипаж и оставить отцу короткую записку: «Сообщу о себе, когда смогу». Стены родного дома больше не защищали, они сдавливали, преграждали путь, задерживали. И дверь ударила по рукам, когда он выбежал на улицу. Он спрятался в темноте ноябрьской ночи, и экипаж помчался к городским воротам. Как только придворный врач констатировал смерть Леона, Филипп Де Виро в спешке покинул дворец. Он прекрасно понимал, что это не было несчастным случаем и что последствия не замедлят себя явить. А потому он спасался от них прежде, чем они успеют достать его. Молодого человека спасло чудо. Наутро, отсиживаясь в грязном придорожном трактире, из письма отца он узнал, что городские ворота заперли почти сразу же после его побега. Принц Фридрин вернулся в город и уже распоряжался как полноправный правитель. Король Генрит еще не успел узнать о смерти своего старшего сына, а младший уже сел на трон и потребовал, чтобы Королевский совет явился к нему в полном составе. Судя по официальной версии, обнародованной этим утром, наследный принц был убит террористкой, состоявшей в одной из анархических группировок. Девушку поймали при попытке бегства. Ее напарник был убит при попытке оказать сопротивление аресту. Преступницу заключили в темницу, но Фридрин обещал, что суд состоится сразу же после коронации. И Филипп нисколько не сомневался, что королю Генриту осталось очень недолго, даже если раньше он и планировал слегка задержаться на этом свете.

* * *

Сиерр так и не смогла уснуть. После того, как ее в буквальном смысле слова зашвырнули в камеру, она практически не шевелилась. Сжалась комочком в углу, закрыв лицо руками, и болезненно вслушиваясь в окружающее беззвучие. Ею попеременно овладевали две мысли — о том, что Фридрин предал ее, и о том, что Валентен погиб по ее вине. В последнем она уже не сомневалась. Когда ее конвоировали в тюрьму, она краем уха слышала, как один стражник похвалялся перед другим своей меткостью. «Прямо в яблочко, даже почти не прицеливаясь! И он тут же рухнул». Смерть фокусника заполнила ее целиком, придавила к земле, стерла в порошок. Ни одно событие, случавшееся с ней ранее, не казалось еще таким неправильным. Такого не должно было случиться, такого просто не могло случиться… И во всем была виновата только она. Воздуха не хватало, и Сиерр даже не смела плакать, потому что плач казался ей фальшивым и мерзким. Она больше не имела права плакать о нем, она не была достойна этих слез. Чувство вины было настолько всепоглощающим, что наемница почти не думала о том, что настоящим виновником гибели Валентена был Фридрин, который их предал. Она не знала, сколько часов или суток провела в одиночестве глубоко под землей. Девушка не ела и не пила — ей было противно даже думать о еде. В конце концов она так ослабела, что на допрос ее потащили волоком. А там яркий свет бил по глазам, и ловчие шныряли вокруг как стервятники, готовые наброситься на первую же кровь. — На кого вы работаете? Каким ядом вы отравили наследного принца? Кто вас нанял? Чего вы добиваетесь? В какой группировке состоите? Кто еще в нее входит? Каковы ваши дальнейшие планы? — спрашивал следователь, близко-близко наклоняясь к ее опущенному лицу так, что она чувствовала запах плохого табака, едва перебивавший вонь из его рта. Она молчала. Ей было все равно, что с ней сделают — будут ли пытать или казнят без суда и следствия. Она смотрела на свои руки в кандалах и сосредоточенно растирала и без того раздраженную кожу, размышляя о том, пойдет ли кровь или рана затянется быстрее. Следователь был терпеливый. Он задавал неожиданные вопросы, сам на них отвечал, оскорблял ее, провоцировал, пытался добиться хоть какой-нибудь реакции. Но девушка не слышала его и не утруждала себя бессмысленными ответами. Промаявшись с ней почти час, он ушел, оставив охрану и пригрозив, что если она не заговорит, ее отправят на дыбу. Сиерр пожала плечами, мол делайте, что хотите, но он уже не видел этого. Когда дверь опять заскрипела спустя всего пять минут, девушка даже решила, что задремала и не заметила, как прошло время, но оказалось, что это был совсем другой человек. Он попросил стражу снять с нее кандалы и оставить их вдвоем. Аккуратно сел на стул следователя и, откинувшись, принялся изучать ее осунувшееся лицо. Сиерр лишь один раз подняла голову, но, встретившись с черными глазами, вновь ее опустила. Все происходящее начало казаться ирреальным, каким-то дурным сном, от которого она вот-вот должна была пробудиться. И ей внезапно так сильно захотелось, чтобы это действительно был сон, что она закрыла глаза и беззвучно зашептала: «Пожалуйста, пожалуйста! Он не мог умереть, я не верю, пожалуйста!» — Позволь мне рассказать тебе одну историю, — помолчав, сказал принц. — Думаю, ты вполне заслужила право ее услышать. Она никак не отреагировала и даже не открыла глаза, и он начал, не дожидаясь ее согласия: — Много лет назад в столице появилась странная женщина. Говорили, что она была цыганкой. Она гадала всем желающим, и все ее предсказания сбывались. Но когда кто-то спрашивал ее о судьбе королевства, она закатывала глаза и что-то бормотала о том, что скоро все здесь изменится и что нынешнему порядку придет конец. Король Генрит был очень встревожен, когда ему донесли об этом. Несмотря на всю свою мудрость, мой отец всегда был подвержен чужому влиянию — особенно, если это влияние приписывалось людям с необычными способностями. Цыганку пригласили во дворец, и она с радостью приняла это приглашение. Там ожидали увидеть скрюченную бабку с огромной бородавкой на носу, но вместо этого встретили молодую еще женщину, крепкую и довольно красивую, несмотря на ее резкие южные черты. В ней было что-то особенное, что-то, чего не было ни в королеве, ни в придворных дамах. Генрит словно помешался на ней. За его спиной цыганку называли ведьмой, ее ненавидели и боялись — и больше всех оскорбленная королева. Она даже пыталась убить соперницу, но вместо этого сама слегла с оспой, изуродовавшей ее и без того малопривлекательное лицо. Цыганка нагадала королю, что его сын станет величайшим правителем и что все земли объединятся под его властью. Она рисовала такие радужные картины, что мой отец почти с радостью воспринял известие о том, что ведьма ждет ребенка. Все сохранили в тайне от широкой общественности, а мальчика, который родился раньше срока почти на два месяца, принесли королеве и объявили ей, что она должна принять его как родного. Бедная женщина в ту же ночь попыталась покончить с собой, но ее удалось спасти. Мальчика воспитывали вместе с ее родным сыном, но уже тогда было заметно, что сын цыганки во многом превосходит наследного принца. Народу же было объявлено, что в королевской семье пополнение, и никто не посмел сомневаться в монаршем слове. Повитуха, что принимала роды у цыганки, была найдена мертвой через неделю после этого. Посвященными в тайну, помимо самих родителей, были лишь трое, и один из них позже стал наставником мальчика. Именно он однажды рассказал ему всю правду. И добавил, что младшему принцу нечего и думать о том, чтобы стать королем. Этого никто и никогда не допустит. — А что стало с вашей матерью? — спросила Сиерр, которая просто больше не могла слушать этот голос. — Она ушла из дворца, когда я был еще в пеленках. Я не помню ее. Возможно, она до сих пор бродит где-то, предсказывая будущее за гроши. — Зачем вы рассказали мне это? Чтобы облегчить совесть? — Я много врал тебе, Сиерр, и сейчас глупо было бы отрицать это. Но я говорил правду, когда называл тебя единственным человеком, перед которым мне хочется быть искренним. Не правда ли, забавный парадокс? — Мне неинтересна ваша история и ваша жизнь, милорд. Вы отняли мою, но то, что я никогда не смогу вам простить — вы отняли жизнь моего друга, моего учителя, того единственного человека, которого я по-настоящему любила. — Я догадывался, что с этим фокусником все не так просто, — качнул головой Фридрин. — Мне нужно было остановить тебя. — Сейчас уже поздно. Ничего не изменишь. И я с замиранием сердца жду того момента, когда меня поведут на виселицу. Это достойный конец для меня. — Неправда. Я вообще не понимаю, почему ты так ведешь себя. Почему отказываешь бороться? — За что бороться? — искренне удивилась она. — Мой покровитель предал меня, а мужчина, любивший меня искренне, погиб, услышав перед смертью, что я ненавижу его. Я никогда не смогу простить себя за это. — Возложи вину на меня, — пожал плечами молодой человек. — Так нам обоим будет проще. Потому что меня совесть не мучает. — Вы везучий человек, если это действительно так. Но зачем вы пришли ко мне? Опять только для того, чтобы говорить о себе? Я больше не могу выносить ваше присутствие, уходите. Я хочу остаться одна. — Чтобы жалеть себя? — Нет, чтобы жалеть вас! — зло выкрикнула она. — Какая вам разница, что со мной будет! Уходите! — Сиерр поднялась из-за стола и отошла в угол комнаты, туда, куда не попадал свет ламп. — Нам с вами не о чем разговаривать. — Я пришел сюда потому, что решил, что ты заслужила знать правду. Заслужила знать, почему погиб твой фокусник и почему ты оказалась здесь. Я не пытаюсь выгородить себя, но мне казалось, тебе будет проще, если ты попытаешься понять меня. Мне всегда казалось, что ты способна на это понимание. — Не сейчас, — отмахнулась она, даже не повернувшись. — Вы взяли от меня все, что могли. Хватит. — Ты сама знаешь, что не все, — произнес он, внезапно оказываясь у нее за спиной. Но его близость, которая раньше вызывала в ней трепет и жгучее желание, теперь едва ли ее взволновала. — Я слишком устала, чтобы бороться с вами или играть в ваши игры, — безразлично проговорила она, чувствуя его дыхание в своих волосах. — И это мое последнее слово. Она ловко ушла от его рук и, подойдя к двери, настойчиво забарабанила по ней: — Эй! Господа стражники! Его Величество желает немедленно покинуть этот вонючий, мерзкий каземат. — Думаешь, он умер для того, чтобы ты сдалась, горюя о нем? — ровно спросил Фридрин, казалось, нимало не смущенный ее поведением. — Не вам рассуждать об этом! — резко ответила она, и тут наконец-то явилась стража. Ее заковали и повели обратно в камеру, но сейчас девушка была этому даже рада. Ей хотелось остаться в одиночестве, спрятаться от всего мира и представить, что она в самом деле просто перестала существовать. Потому что смысла жить дальше она для себя уже не видела.

* * *

Ее уже третий день морили голодом. Молодая женщина дошла до того, что начала сгрызать мох со стен. Он был кислым и оставлял на зубах привкус земли. Зато воды здесь было хоть отбавляй — она просачивалась сквозь каменную кладку стен и образовывала на полу целые лужицы, из которых наемница лакала как животное. Она не знала, какое сейчас время суток, и поэтому боялась обратиться, чтобы облегчить свои мучения. К ней никто не приходил — ни Шон, ни граф. Они бросили ее здесь подыхать с голоду, потому что им было противно марать о нее руки. Но все же она была не одна. У стены сидела еще одна девушка. Когда наемница увидела ее в первый раз, то попыталась заговорить, а потом, когда она привыкла к темноте и разглядела незнакомку повнимательнее, ее бросило в холодный пот. Девушка была одета в голубое платье, все покрытое темными влажными разводами. Она едва заметно покачивалась туда-сюда, и ее лицо было сковано равнодушным ко всему живому спокойствием смерти. Она лишь иногда смотрела на молодую женщину, и ее взгляд заставлял ту от ужаса задерживать дыхание. На третий день они привыкли друг к другу, и наемница уже была рада, что не осталась здесь совсем одна. — Скоро, — бормотала она едва слышно. — Скоро я тоже буду сидеть рядом с тобой, сестренка. Ты ведь за мной пришла, верно? Хочешь проводить меня в последний путь? Я так рада, что не пойду туда одна… Но призрак молчал и не отвечал, продолжая мерно покачиваться. Кажется, молодая женщина потеряла сознание, потому что вдруг откуда-то взялся свет и голоса. Потом ее грубо встряхнули и прислонили к стене как тряпичную куклу, которая сама никак не может сидеть ровно. В камеру внесли стул, затем вошел граф. Он сел, поудобнее разместил факелы рядом с собой и поинтересовался: — Ты достаточно успокоилась, чтобы мы могли поговорить? Кера посмотрела в его сторону мутным, почти бессмысленным взглядом и вяло мотнула головой. Ей казалось, что у нее от голода начались галлюцинации. — Ты сейчас так слаба, что не сможешь даже подняться на ноги, — сказал граф. — Ваша волчья природа необыкновенно живуча, но вам надо хорошо питаться, чтобы поддерживать себя в нужной форме. Это твоя слабость, но ты, верно, и сама не знала о ней. Надеюсь, твое сознание пострадало меньше, чем тело. И ты сможешь меня выслушать. — Убей меня, — прохрипела она, не глядя на него. — Ты же этого хочешь. — Если бы я хотел этого, мой ангел, я бы так и сделал. Ты, кажется, вдобавок и поглупела. Хотя ты никогда не блистала особым интеллектом. Она слышала его слова, но сейчас ей было совершенно безразлично, что он говорит. Ее тревожило то, что девушка в голубом куда-то исчезла, когда принесли свет. Без нее было слишком тоскливо и одиноко. — Эй, ангел мой, ты вообще меня слушаешь? Он встал, подошел к ней и присел рядом на корточки. Повернул ее вялую голову к себе и вгляделся в ее померкшие голубые глаза. — Наверное, мы немного перестарались, — помолчав, заметил он. — Но не откармливать же тебя теперь! Ангелика! — Он несильно ударил ее по щеке. — Ангелика! — Меня зовут Кера, ублюдок. — Она плюнула ему в лицо, но у нее было так мало сил, что слюна повисла на подбородке. Граф заботливо отер ее своим платком. — Я знаю, — кивнул он. — Последние семь лет ты называешь себя только так. Уверен, никто из твоих нынешних друзей и представления не имел о том, как тебя зовут на самом деле. Но, ангел мой, это так вульгарно — что за площадные клички и что ты, ради всех святых, сделала со своими чудными волосами? Она молчала и опять смотрела куда-то сквозь него. — Я ведь и правда думал, что ты умерла. Не поверишь, как тяжело мне было. Мог ли я предположить, как трудно мне будет смириться с фактом, что тебя больше нет? Ты просто так сильно разозлила меня, мой ангел. Но ты была моей женой, моей любимой девочкой, я не мог отпустить тебя. Зачем ты вынудила меня идти на крайние меры? Почему не могла остаться? Он снова вернулся на свое место, оставив свой платок у нее на груди. — Шесть месяцев я справлял по тебе траур. А потом один из моих работников признался, что видел, как ты убегала из дому вместе с каким-то мужчиной. Я тут же сочинил историю о твоем любовнике, в которую все охотно поверили. Но, Ангелика, ты не представляешь, что я испытал, когда поняла, что ты жива! И что ты скрываешься от меня где-то! От своего законного мужа. — Граф поднял левую руку с обручальным кольцом и внимательно осмотрел его так, словно только что обнаружил. — Я не мог такого допустить. И я нанял лучшего из ловчих, чтобы он отыскал тебя. А это оказалось совсем не сложно. Хотя можешь представить себе мое удивление, когда я узнал, что ты работаешь в конторе наемников. Я мог предположить, что ты живешь с тем парнем, что спас тебя, рожаешь ему детей и готовишь еду, уверенная, что нашла счастье всей своей жизни. Но ты поразила меня, Ангелика! И я искренне восхищаюсь тобой. Ты стала такой сильной, такой независимой, и я понимал, что только ненависть ко мне могла породить в тебе столько силы. Так что мне есть чем гордиться, не считаешь? Она отвернулась от него, пряча глаза в темноту. — Я приставил к тебе человечка, чтобы он присматривал за тобой. Бриан исправно докладывал мне все. Хотя ему и не удалось сблизиться с тобой лично, он нашел отличного поставщика сведений в лице твоей подруги. И я контролировал тебя, следил, чтобы ты не делала глупостей. Я уже не хотел вернуть тебя, я хотел увидеть, как далеко ты зайдешь в своем ожесточении, как сильно изменят тебя твои ненависть и боль. Но потом в дело вмешался Де Виро, и все стало двигаться слишком быстро. Я начал опасаться, что потеряю контроль над ситуацией. А когда мне стал известен твой маленький волчий секрет, я понял, что больше медлить нельзя. И вот ты здесь. Прости меня, мой ангел, увлекшись своими чувствами, я совсем позабыл о безопасности. Ты стала куда большей угрозой, чем я мог предполагать. И Бриан по моей указке сдал тебя Шону. Я не знаю, что твой бывший шеф намерен делать, но одно могу сказать точно: ты больше никогда не увидишь ни свою дочь, ни этого слизняка, который посмел дотрагиваться до моей девочки. Запомни, Ангелика: только я имею право на твое тело. Ты всегда была и останешься только моей женщиной, и больше ни один мужчина не окажется в твоей постели. — Ты же знаешь, что я убью тебя, когда выберусь отсюда, — едва слышно проговорила она. — Я убью тебя и заберу Далию. Даже если ради этого мне придется восстать из мертвых. Я никогда не оставлю тебя. — Мне это даже приятно, — задумчиво ответил он. — Я скучал по тебе, мой ангел. Ты просто не представляешь как. — Ты скотина, ты никогда не любил меня, — выдохнула она. — Нет, вот тут ты ошибаешься, Ангелика. Я бы никогда не женился на женщине, которую не люблю. Думаешь, у меня было мало шлюх? Думаешь, я не перепробовал все тела, что вызывали во мне хоть искру желания? Но ты моя жена, ты — святое место в моей душе. И я не смог вынести, что из-за моей глупости на тебя вылилась та грязь, что раньше касалась лишь меня одного. Но теперь-то все изменилось, не так ли? Теперь мы оба виновны, и нам не сыскать прощения даже перед лицом всеблагих богов. — Пусть я не чище тебя, но мне нечего стыдиться, — процедила наемница. — Я живу в ладу со своими чувствами и своими поступками. И за каждый готова ответить. — Ответишь, — кивнул граф. — И я тоже. Быть может, нам с тобой повезет, и мы будем гореть на соседних кострах, когда придет небесное правосудие. Что ж… Мы и так слишком долго говорили. Мне пора. Я не обещаю, что мы еще увидимся. Напротив — очень надеюсь, что этого больше не случится. Мужчина поцеловал ее в лоб на прощание — она позволила ему это сделать, — а потом вышел, забрав с собой стул и оба факела. Кера с ненавистью отерла лицо и, резко дергая не слушающимися ногами, заползла в самый темный и дальний угол. Там она обратилась, даже не попытавшись раздеться. Теперь было все равно. Пусть уж лучше ее разум станет разумом зверя, и она умрет, не осознавая себя и не помня ничего. А потом вернулась Далия, и она подползла к ней на брюхе и положила голову ей на колени, чувствуя запах крови и незабудок.

* * *

Крис Де Виро, узнав о том, что граф покинул город, немедля выслал своих людей на поиски. Сам он не мог покинуть столицу — его бы ни за что не выпустили с учетом того, кем приходился его сын покойному наследнику. Все влияние, которым Де Виро обладал прежде, теперь существовало только на бумагах. Его сын возглавлял список политических преступников, его дочь сидела под замком где-то во дворце, а племянник, занимавший место в Совете, под давлением принца отрекся от своего опального родственника. Что случилось с Керой в ночь переворота, так и осталось загадкой, но Крис не терял надежды отыскать ее. В столице начались беспорядки, жестоко подавляемые гвардией принца Фридрина. Люди требовали объяснений, и не всех удовлетворила версия о террористке-анархистке, тайно пробравшейся во дворец и отравившей Леона. Но тех, кто не стеснялся высказывать свое мнение вслух, быстро затыкали — угрозами или непосредственным арестом. Очень скоро стало ясно, что в отличие от своего добродушного брата Фридрин совершенно не собирается «играть в короля». Он за неделю очистил столицу от лишних людей и разговоров, и его солдат стали бояться куда больше, чем прежних ловчих, которые теперь и сами были не рады свершившемуся перевороту. Королевский совет ходил по струнке — принц отменил закон о кровном наследовании и теперь сам лично назначал угодных ему людей. Страна, замершая в ужасе перед таким грозным явлением нового монарха, приготовилась к тяжелой тирании и многолетнему вынужденному молчанию. Король Генрит скончался двадцать шестого ноября, а первого декабря состоялась торжественная коронация его младшего сына. Наконец-то актеры, музыканты, ораторы и прочие исполнили свою программу, но это получилось как-то неловко, растерянно, словно они так до конца и не поняли, почему корона красуется на голове другого человека. В свитках с речами ясно были видны последние исправления — зачеркнутые имена и даты, переправленные события и хвалы. Выступающие сбивались, кое-где замолкали, обливаясь холодным потом и вовсе забывая от ужаса нормальную человеческую речь. Фридрин сквозь пальцы смотрел на эти несостыковки — он понимал, что стране еще нужно придти в себя. К тому же он был так горд собой и так счастлив, когда ему на голову возложили корону, что простил даже недовольный взгляд священника, совершавшего обряд. А когда тот был окончен, и молодой король поднялся на ноги, повернувшись к подданным, внезапно воцарилась острая, нашпигованная ледяными иглами тишина. Оборвалась музыка, затихли крики и аплодисменты. Потому что каждый сейчас в полной мере осознал, что перед ним стоит убийца, обличенный высшей властью. Нужно было наброситься на него всей толпой, связать и выволочь за волосы на площадь, чтобы там устроить народный суд. Но никто этого не сделал, и теперь все были виновны в его величии. Крис Де Виро также присутствовал на коронации. Он стоял в гуще толпы, скрыв лицо под капюшоном, и его переполняла ненависть. Фридрин разрушил все его планы, и, возможно, именно из-за него пропала Кера. Филипп теперь был в бегах, и неизвестно, сможет ли он вообще вернуться домой. Его жизнь за одну только ночь развернулась на сто восемьдесят градусов, и те, кто раньше дрожал перед ним, теперь могли в открытую насмехаться, а он должен был сносить эти усмешки молча. Лиза Манетт, его подруга, оказалась в ситуации еще более тяжелой. С помощью своих связей Крис раньше сдерживал ее кредиторов, и ужасный многотысячный долг удавалось скрывать. Но теперь женщина оказалась на улице, без дома, без состояния, без друзей. Де Виро принял ее у себя, но было очевидно, как невыносимо госпоже Манетт стеснять его. Она начала делать работу по дому — все равно все слуги сбежали, напуганные перспективой расправы со стороны властей — и постепенно превратилась в его экономку, к которой, как он ни пытался, мужчина уже не мог относиться как прежде. Лиза увяла, как-то мгновенно состарилась, стала суетливой, пугливой и даже навязчивой. Никто тогда еще не знал, что ей суждено прожить так до самой старости, почти тридцать лет, и под конец жизни совсем забыть о том, кем она была в последние годы правления старого короля. Вечером третьего декабря пришло письмо от Филиппа. Он писал особым шифром, принятом в семье Де Виро, который не смогли бы понять непосвященные. «Здравствуй, отец, Я обещал известить тебя, как только доберусь до безопасного места. Сейчас я в городе столь далеком от столицы, что, кажется, будто где-то рядом край света. Здесь все завалено снегом, и мне пришлось приложить множество усилий, чтобы добраться сюда. Я снял комнату в центре, но здесь все слишком уныло, и я стараюсь не смотреть в окно. Денег у меня пока хватает, потом, может быть, устроюсь на работу, хотя, признаюсь, подобная мысль меня оскорбляет. Здесь тоже много говорят о перевороте. Люди шокированы — они отвыкли от того, что власть способна развращать и соблазнять. Много лет наша страна не видела подобных событий, и я до сих пор не могу понять, почему они выпали именно на наш век. Леон был моим лучшим другом, ты знаешь. Но более того — он был моим королем, моим покровителем, и я не желал иной судьбы, кроме как всю жизнь служить ему. Теперь же я никому не нужен и сам себе противен. Отец, я не уверен, что стоит говорить тебе об этом, но, кажется, я напал на след твоего графа. В местных конюшнях только и говорят о фермесских жеребцах, которых, как ты знаешь, запрягают только в его экипажи. Я стараюсь не привлекать к себе лишнего внимания, и потому не задал вопрос напрямую. Но, быть может, он здесь, и она тоже где-то здесь. Только прошу, не надейся понапрасну, я ничего тебе не обещаю. Я слишком опасаюсь за свою жизнь, чтобы спасать еще чью-то. Каждый вечер, когда по лестнице звучат чьи-нибудь шаги, я чувствую, как холод ползет вверх по моей спине. Я знаю, что со мной будет, если люди принца найдут меня. И я не льщу себя надеждой, что твое высокое положение сможет что-нибудь изменить. И последнее. Теперь я почти точно уверен, что город, где я оказался, принадлежит Шону Дравону — тому самому человеку, который причинил нашей семье так много зла. Я убедился в этом только сегодня вечером, но мне уже некуда бежать. Так что я буду прятаться здесь, как последний трус, и ждать. Чего? Я и сам не знаю, отец, но иного выхода у меня все равно нет. Филипп» Крис знал, что маленькая Далия осталась в столице на попечении нянек и слуг. А теперь он был уверен, что ее мать вернулась обратно в Звельник — и не по своей воле. Как бы неправдоподобно это ни звучало, граф и Шон, скорее всего, были как-то связаны. Сейчас было неважно, откуда они знали друг друга. Потому что любой ответ означал бы одно: Кера в смертельной опасности. Если, конечно, она вообще еще жива. Но о подобном варианте развития событий Де Виро не желал и думать. Он тем же вечером связался с Гекатой, которая на время последних событий ушла в подполье и совсем не появлялась на людях, и приказал ей собрать группу самых верных наемников и немедленно отправиться в Звельник. Живая или мертвая, Кера должна была вернуться домой.