Волчья песнь

Ее разбудил комок снега в лицо. Кажется, это была чья-то остроумная шутка. Осужденные на казнь последнюю ночь проводили в этой камере — здесь окон было больше, чем в лучших покоях принца. Фактически это была клетка, открытая всем ветрам и любопытным взглядам. Во дворе королевской тюрьмы, охраняемая четырьмя солдатами, она представляла собой чудный аттракцион для тех, кто не знал, как иначе справиться со стрессом последних дней. — Сиерр, прости, я не хотел. Странно, раньше они не извинялись. — Сиерр! Ты слышишь меня? Сиерр! Нет, она не слышала, не хотела слышать. Она мечтала только об одном — чтобы веревка как можно скорее сдавила ее шею и выдавила всю это боль, что не давала дышать. — Это я, Хитшер! Сиерр, прошу тебя! У меня мало времени! Девушка приоткрыла глаза, чтобы убедиться, что слух ее не обманывает. Действительно, это Хитшер стоял у одного из зарешеченных окон, почти неразличимый в тусклом свете факелов. — Неужели даже в последнюю ночь своей жизни я не могу обойтись без твоей рожи? — проворчала она, закрывая лицо попоной. — Пожалуйста! Это важно. Я хочу помочь тебе! — А я не хочу, чтобы мне помогали, — огрызнулась она. — Я уже все сказала твоему господину. Или он решил, что брехание его шелудивого пса произведет на меня больший эффект? — Фридрин не знает, что я здесь. Я сильно рискую. Но я просто не могу позволить, чтобы тебя казнили. Клянусь, я не знал, что так будет! То, что случилось… Он обманул и меня тоже. — Но в твоем случае его обман не приведет тебя на виселицу. — Если бы я знал, я бы уберег тебя, — убежденно проговорил молодой человек. — Задержал бы принца, дал тебе шанс сбежать… Сиерр! Он, мучаясь от собственной беспомощности, так сильно прижался лицом к решетке, что красные полосы не сходили с него еще пару часов. Девушка, несколько удивленная его горячностью, села, поплотнее укутавшись в свое покрывало, и даже придвинулась ближе к нему. Хитшер, наконец разглядев в темноте ее бледное, сильно осунувшееся лицо, едва слышно застонал. — Мне так жаль, — сокрушенно пробормотал он. — Клянусь, я бы не смог обмануть тебя… так подло тобой воспользоваться… Я бы не смог! Сейчас в его глазах не было прежней страсти, желания ее тела, которое она привыкла там видеть. Взгляд молодого человека был полон сожаления и вины, и не поверить ему было просто невозможно. Но Сиерр уже один раз ошиблась, довершись ему, и не собиралась повторять свою ошибку. — Видимо, только у Его Величества есть такой дар: использовать людей как вещи и избавляться от них без малейших зазрений совести. На твоем месте я бы опасалась за свою жизнь: ты ведь тоже знаешь слишком много. — Отчасти поэтому я здесь, не буду скрывать, — признался Хитшер. — Но я готов рискнуть, лишь бы спасти тебя… Ты не заслужила такой судьбы! Она болезненно усмехнулась, имея совсем другое мнение на этот счет, и перевела тему: — Откуда ты знаешь Фридрина? Что вас связывает? — Я прибыл ко двору, когда мне было двадцать лет, — проговорил он, опускаясь на корточки, чтобы их лица были на одном уровне. — Король сразу заприметил меня и решил, что я — отличная компания для его младшего сына. Мы быстро сдружились. Вели веселую, разгульную жизнь, не ограничивая себя правилами и рамками приличия. Колесили по всей стране и клепали незаконнорожденных наследников направо и налево. — Он криво усмехнулся. — А потом нашему веселью пришел конец, потому что его светлость прознал про наши развлечения. Фридрина сослали в Звельник, а я при нем был и нянькой, и стражем, и сам ссыльным. Но принца не устраивало такое положение вещей. Он быстро разузнал о главной достопримечательности Звельника: конторе Шона. И нанял лучших убийц, чтобы, пока не поздно, избавиться от собственного брата. Я во всем помогал ему, но, клянусь, понятия не имел, что у этого изощренного плана было двойное дно! Не ожидав такого подробного рассказа, наемница какое-то время молчала, переваривая услышанное. — Я искренне хочу помочь тебе, — повторил Хитшер. — Хоть как-то загладить свою вину. — Что же ты предлагаешь? — медленно произнесла Сиерр, не веря, что действительно говорит это. — Я подкупил стражу и намекнул им, что действую от лица Фридрина. Они согласны подождать до рассвета и не поднимать тревогу. Это даст нам время. Я знаю тайный ход из города… — Надеюсь, ты делаешь это, не ожидая ничего взамен? — запоздало поинтересовалась смуглянка. Молодой человек сбился, опустил глаза, но потом собрался с духом и проговорил: — Я знаю, что сильно рискую. И я знаю, какова будет расплата, если меня поймают. Да, я хочу получить от тебя кое-что. Сиерр выразительно изогнула бровь, ожидая продолжения. — Ты знаешь, чего я хочу, — подтвердил он. — Это совсем небольшая плата за жизнь и свободу. — Если это все, что ты хотел сказать, то, прошу, оставь меня в покое. Я планировала выспаться в свой последний день, — холодно отозвалась она, снова укладываясь на свою лежанку. — Сиерр, не глупи! Другого шанса у тебя все равно не будет. Фридрин не пощадит тебя — он скормит тебя толпе, которой нужен козел отпущения. — Знаешь, если бы на кону стояла жизнь Валентена, я бы согласилась не раздумывая, — заметила та, уже не глядя на него. — Но я и так слишком себя презираю, чтобы позволить себе потерять последнее чистое, что у меня осталось. Смерть в конце концов начинает казаться не такой уж плохой идеей. Хитшер в бессилии ударил ладонью по решетке, и она утробно загудела. — Да, я не могу предложить тебе любовь до гроба, — процедил он. — И я не Фридрин, чтобы обожать меня за одно мое существование. Но я готов рискнуть всем ради тебя, а в обмен я прошу лишь немного нежности. Быть может, я заслуживаю презрения и даже ненависти с твоей стороны, но у меня и в мыслях не было оскорбить тебя! Я просто ничего не могу с собой поделать. Я бы сказал, что люблю тебя, но мы оба знаем, что это ложь. Но я не могу позволить тебе умереть, слышишь! И я готов рискнуть всем. Она молчала и не смотрела на него. Помявшись еще немного у решеток, молодой человек тяжело вздохнул и отвернулся, собираясь уходить. — Я благодарна тебе за попытку, — тихо сказала Сиерр. — Просто это слишком высокая цена, которую я сейчас не могу позволить себе заплатить. Иначе после этого мне останется лишь самой затянуть петлю на шее. — Я бы хотел понять тебя. Но не могу, — тускло отозвался он. — В том, что случилось, нет твоей вины. Ты так же обманут, как и я. — Она не знала, откуда в ней столько великодушия. Наверное, близость смерти заставляла по-иному смотреть на вещи. — И… мне жаль, что я не в силах дать тебе то, чего ты так жаждешь. Хитшер так и не повернулся. Только кивнул и, ступая тяжело, словно раненый, спустился во двор. Больше она никогда его не видела.

* * *

Чужой запах ворвался в ее голову подобно жгучей комете. Она заворчала, еще не подняв голову, но уже совершенно придя в себя. Уши улавливали шум людского говора — его было слышно даже сквозь толстые стены. А запах струился в щель под дверью и щекотал ее ноздри. Это был сладкий запах беспомощной теплой плоти, лишенной клыков и когтей и не способной защищаться. Впервые за последние дни он был так близко. Волчица, уже больше похожая на скелет, обтянутый волчьей шкурой, на брюхе подползла к двери и уткнулась носом в узкую щель, со свистом втягивая в себя ароматный воздух. За стеной шумели — она не понимала слов и различала лишь встревоженные интонации. Кажется, людей было двое, и они о чем-то спорили. Голоса становились все громче и истеричнее, а потом вдруг в замке заворочался ключ. Хищница отскочила назад и оскалилась. Она едва стояла на ногах, но готова была защищаться до последнего. В камеру вкатился человек — именно вкатился, будто кто-то втолкнул его сюда. Маленький, слабый — возможно, детеныш или совсем молодая особь. Он всхлипывал от страха и совершенно не ориентировался в окружающей темноте. Волчица неслышно подошла к нему, принюхалась. Пахло свежестью и еще не остывшим сонным телом, как будто его только что вытащили из постели. Никаких посторонних опасных запахов. И хотя она понимала, что люди желают ей зла и могут обмануть ее, голод был слишком силен.

* * *

Ночь сменялась голубым зимним утром. Сиерр лежала с открытыми глазами и смотрела в небо, исполосованное решеткой. Она ни о чем не думала. Перед ее взором застыло лицо принца — такое, каким она видела его в последний раз, в суде. Она бы и хотела не смотреть на него, быть гордой и независимой. Но вместо этого без конца рисовала взглядом узоры на его щеках, губах и лбу. Он же повернулся в ее сторону лишь один раз — после оглашения приговора. Но смола вновь была непроницаемой, и Сиерр не увидела и отблеска каких-либо чувств. Сама о том не зная, девушка сейчас выглядела совершенно так же — ее глаза были пустыми и черными, словно ее уже убили, а теперь вдруг вспомнили о формальной процедуре суда. Когда два черных взгляда встретились, Фридрин почувствовал, что в его душе шевелится чувство, похожее на вину. Это он сделал девушку такой — расчетливо, шаг за шагом выверяя каждое действие и слово, ища ее слабые точки и говоря лишь то, что она, несомненно, хотела услышать. Он разложил ее по полочкам, превратил в свою лабораторию, где творились ужасные вещи. Холодный расчет, приправленный внезапно вспыхнувшей страстью к ее красоте и силе — сейчас все это превратилось в невнятную, пеструю мешанину красок и эмоций. Фридрин мог бы наслаждаться этим — он совсем отвык чувствовать что-то, что не совпадало с его желаниями или ожиданиями. Но эти чувства были как будто нашпигованы иглами или посыпаны жгучим перцем — они ранили его, хотя он изо всех сил старался убедить себя, что как всегда держит все под контролем. Красивая, невероятно соблазнительная наемница, способная с одинаковой легкостью убивать и спасать, развращать и быть невинной, теперь превратилась в растерянного озлобленного ребенка, которого снова предали. Она умирала на его глазах, а он мог лишь стоять и в смятении смотреть, как она истекает кровью от удара, нанесенного его не дрогнувшей рукой. Фридрин не испытывал жалости к своей несчастной жертве, но ему почему-то казалось, что его план был совсем не таким идеальным, каким он привык его считать. И что все на самом деле закончилось крахом, и он проиграл свою войну. Конечно, он знал, что Хитшер попытается освободить девушку. И испытал нечто сродни разочарованию, когда ему это не удалось. Но в то же время к этому разочарованию примешивалось облегчение и даже восхищение — его Сиерр умирала в гордом одиночестве. И он почти завидовал ей — для нее испытание жизнью было почти окончено. А он наконец сделал все возможное, чтобы не позволить себе собственноручно укоротить срок заключения под этим небом. На рассвете к Сиерр явились стражники и священник. Последнего она принимать отказалась. — Моих грехов хватит на много ночей, святой отец, — хмыкнула она. — Боюсь, толпа устанет ждать, пока моя исповедь закончится. Тогда ее спросили о последнем желании. Девушка уже давно придумала ответ на этот вопрос, хотя многим он показался сентиментальной глупостью. — Я хочу увидеть его могилу, — твердо произнесла она, уняв дрожь в голосе. — Я хочу попрощаться. Валентена похоронили на городском кладбище — Фридрин, как и обещал, снял с фокусника все прежние обвинения и выставил его жертвой обмана, не знавшей о готовящемся покушении. Его могила располагалась среди могил честных, добропорядочных граждан, и на его надгробной плите не было ни намека на его темное прошлое. Она была выполнена из белого мрамора, почти не отличимого от снега, аккуратно счищенного и собранного рядом. — Я, наверное, не имею права говорить с вами сейчас, маэстро. — Сиерр долго молчала, прежде чем ей удалось сказать это. — Я так подвела вас. Жаль, что на том свете меня сразу же отправят на самый большой костер, и мы не успеем свидеться. Я бы согласилась гореть на вечность дольше, лишь бы иметь возможность попросить у вас прощения. Но, наверное, я не заслужила такой милости. Она, не отрываясь, смотрела на ледяной камень, но не могла поверить, что под ним лежит тот, кто был для нее когда-то дороже и важнее всех. — Вы сделали все, чтобы убить мою любовь к вам. И именно тогда, когда вам это удалось, вы совершили непростительную ошибку. Как я могу ненавидеть вас теперь? Как могу забыть, что вы отдали свою жизнь, чтобы спасти меня? Ваша кровь склеила обломки моего разбитого сердца, но кому оно теперь нужно? Я иду платить по счетам и надеюсь, что вы возьмете меня за руку и отведете туда, откуда не возвращаются. Хотя бы на миг почувствовать ваше присутствие и тогда, быть может, разгадать смысл своей никчемной жизни. Наемница наклонилась и торопливо поцеловала холодный камень надгробья. Слезы заполнили ее глаза, но она промокнула их рукавом, не дав коснуться щек, отчего ее кандалы зябко зазвенели в морозном утреннем воздухе. — Я готова, — произнесла она, поднимаясь на ноги.

* * *

Наевшись до отвала, она отсыпалась. Остатки тела были закопаны ею в углу камеры — налившиеся силой лапы легко рыли слегка задубевший земляной пол. Теперь здесь вкусно пахло свежим мясом и теплой кровью. Раз голод был утолен, стоило воспользоваться моментом и поскорее выбираться отсюда. Волчицу раздражали стены и слишком низкий потолок. Но она хорошо помнила, как открылась дверь перед тем, как в камеру втолкнули человека. Если бы она не была так слаба, то одним прыжком преодолела бы все пространство камеры и уже тогда вырвалась на свободу. И если появится второй шанс, упустить его будет нельзя. Хищница караулила людей несколько часов — даже когда спала. Они все не приходили. После того, как она на их глазах разорвала горло их молодого товарища, они какое-то время, перешептываясь, стояли у двери и смотрели, а потом ушли, взбудораженные увиденным. Сытая и выспавшаяся волчица чувствовала, как энергия перекатывается в ее теле. Ей хотелось простора, хотелось бега и ветра, волнующего ее густую шерсть, которая, пропитавшись кровью, не изменила цвета. Она металась по камере, принюхивалась к стенам и полу. Подкоп рыть было бессмысленно — она бы скорее содрала лапы до кости, чем выбралась на воздух. Поэтому хищница начала кидаться на дверь, скрестись и выть, надеясь привлечь к себе внимание людей. Дерево, закованное в железо, не поддавалось ее напору — лишь натужно скрипело и стонало, как больной старик. Ее чуткий слух уловил людской гул этажом выше. Встревоженные люди бегали и кричали, словно бы ища виноватого в том, что зверь внизу взбесился. Наконец по лестнице спустился человек, вооруженный длинной палкой с острым наконечником. Он просунул ее в оконце двери и начал тыкать в волчицу, пытаясь отогнать ее. Ей такое обращение совершенно не понравилось. Она грозно зарычала, отступила назад, но почти тут же набросилась сбоку и одним сжатием мощных челюстей сломала палку пополам. Вырвала обломок из рук человек и отшвырнула в сторону. Тот выругался, отошел и что-то крикнул своим невидимым товарищам. Чувствуя подвох, хищница отошла в угол, подальше от оконца. Как оказалось, это было верным решением — сквозь частую решетку просунулось дуло ружья. Едкого запаха серебра она не почувствовала, но даже обычная пуля могла сильно навредить ей. Дуло повернулось в ее сторону, но прутья не давали ему встать под нужным углом. За стеной опять начали ругаться и спорить. Потом заскрипел ключ. Волчица бросилась на дверь спустя пару мгновений. Та ударила попытавшегося войти человека, и он упал, выронив ружье. Хищница лапами открыла дверь, но не бросилась в коридор, опасаясь, что там еще могут быть люди с оружием. Но пришедшие засуетились и, сбивая друг друга с ног, бросились по коридору к лестнице — так велик был их страх перед выбравшимся на волю волком. Она, конечно же, легко догнала их. Сбила на землю, придавила своим телом сверху и стала обнюхивать. Опасен был лишь один — от него пахло порохом и железом. За что он тут же поплатится головой. Остальные были слабее и трусливее новорожденного волчонка. Их она трогать стала. Тем более что в воздухе явственно чувствовалась свежая струя, а значит где-то совсем рядом был выход. Волчица мчалась по коридору как кроваво-алый вихрь, и смерть растекалась вокруг нее, облизывая стены и гася слабые огни факелов. Чудовище, наконец ставшее чудовищем, человек, забывший о своей человечности — она желала крови своих врагов, чей запах навсегда засел в ее памяти. И она была готова на все, лишь бы отомстить. В нее выстрелили дважды. Один раз пуля прошла между ушами, выкосив узкую полоску шерсти на голове, второй — вонзилась в ее правое плечо и глубоко увязла внутри. Если бы это было серебро, волчица бы уже ничего не соображала от боли, но, кажется, люди не успели основательно подготовиться к возможной схватке. Укус железа лишь подзадорил ее, и она, набросившись на стрелявшего, позволила себе всласть поиздеваться над ним, прежде чем прикончить. Коридор вывел ее к запертой двери, из-под которой ползли соблазнительные запахи незащищенной плоти. Скорее всего, там темница заканчивалась. Однако прорваться наружу было практически невозможно — толстое дерево было намертво вбито в стену. Волчица зарычала, отступая назад и таким образом предупреждая всех снаружи, что им лучше немедленно выпустить ее, иначе за последствия она не отвечает. Но, кажется, там толпились исключительно глупые создания, потому что они предпочли придвинуть к двери то ли шкаф, то ли комод, а вовсе не открыть ее. Тогда хищница пошла на хитрость. Опершись передними лапами о стену, она задула масляной светильник, потом, взяв его в зубы, сняла и выплеснула остатки масла на дверь. Так же она поступила еще с двумя или тремя лампами. И только потом поднесла к дереву факел. Пламя вспыхнуло мгновенно. Поскольку немного масла попало и на ее шкуру, пришлось поваляться по полу, чтобы избавиться от назойливых желтых мошек. Дым постепенно заполнил весь коридор, но, судя по крикам людей, немалое его количество просочилось и в комнату. Волчица отошла подальше — туда, где еще оставался свежий воздух. Пламя не могло передвигаться по влажным каменным стенам, поэтому вся его ярость была направлена на дверь. Если даже не удастся спалить досадную помеху дотла, она станет достаточно хрупкой, чтобы получилось пробить ее своим телом. Нужно было только немного подождать. Постепенно пожар охватил все здание. Горела мебель, портьеры, бумаги, картины, ковры и обои. Все комнаты заполнились едким дымом, который словно бы нарочно не покидал здание через лопнувшие окна. Люди разбежались. Кое-кто пытался погасить пламя, но быстро сдался, видя, с какой прожорливостью оно пожирает комнату за комнатой. Волчица исчезла в общей суматохе, и никто не видел, куда она направилась.

* * *

Казнь проходила на площади перед зданием Королевского совета. Недавно отстроенные и заново промасленные, а теперь уже и отведавшие крови, подмостки живо напомнили Сиерр их с Валентеном последнее выступление на публике. Знал ли великий фокусник, что ему больше никогда не слышать аплодисментов и восторженных криков толпы? Мог ли он предположить, что последним его воспоминанием станет звук выстрела и боль в груди? И что жить ему осталось всего несколько часов? «Что бы было с вами, если бы вы никогда меня не знали? — думала она. — Как бы сложились наши жизни, если бы нам не довелось встретиться? Если бы я не нашла денег на билет в ваш цирк? Или если бы меня поймали до того, как я пробралась в ваш шатер? Если бы вы не были таким гордым и нашли в себе силы ответить на мои чувства тогда, когда они еще что-то значили для нас обоих? Неужели все, что случилось, вело вот к этому дню? Я не хочу в это верить, Валентен. Не хочу». Ее везли в телеге от самой тюрьмы. Она сидела на охапке сырого, прогнившего сена, и каждый шаг старой усталой лошади сопровождался похоронным звоном цепей, обвивавших ее ноги и руки. Они были настолько тяжелыми, что она не могла шевельнуться, и ей казалось, что ее тело превратилось в камень, замороженный изнутри. Люди, собравшиеся поглазеть на казнь террористки, убившей их любимого принца, кидались в нее камнями и кусками льда, отломанными от мостовых и крыш. По большей части эти снаряды летели мимо, не достигая цели, но некоторые пребольно щелкали ее по груди и плечам. Но девушка не могла даже поднять рук, чтобы защититься. Она неотрывно смотрела туда, где дорога расширялась, разбухала и превращалась в жирное лоно площади, таящее в себе то страшное место, где наконец-то разрешатся все ее противоречия. Принц стоял на балконе здания Совета. В пышной королевской мантии, отороченной белым мехом, он выглядел как никогда величественно. И так странно было думать, что это она, никому не нужная, всеми позабытая и брошенная девчонка, возвела его на престол. Он использовал ее, выжал как лимон, не оставил ничего внутри, но она все равно смотрела на него и не могла отвести глаз. «Может быть, так и должно было случиться, — рассуждала Сиерр, не чувствуя, как снимают цепи с ее рук. — Может быть, существуют маленькие люди, которыми пользуются как винтиками для движения великой истории. И обо мне даже напишут в учебниках — кто бы мог подумать! А королевство… да какая мне разница, что станет с этим богами забытым местом, ведь всего через несколько минут меня просто не станет». Она изо всех сил уговаривала себя не бояться. Она заслужила то, что сейчас случится, нужно уметь отвечать за свои поступки, и все равно никаким иным способом никто и никогда не сможет излечить ее прокаженную душу, прикасаясь к которой люди страдают и гибнут. Девушка усилием воли заставила себя оторваться от лица Фридрина, который словно бы не замечал ее, и перевести взгляд на светло-голубое, словно бы стеклянное небо. В утро ее казни на нем не было ни облачка, но ей уже не суждено было увидеть солнце. Она могла бы попросить отсрочить казнь, но какой в этом был смысл? Солнцу все равно, что с ней станется, оно не заметит, что ее не стало, так зачем отдавать ему последнюю честь? Ее вывели из телеги, поддерживая под руки. Башмаки, надетые на нее в тюрьме, состояли как будто бы из одних дыр, и она чувствовала каждый камешек, каждую льдинку на короткой дороге до эшафота. Потом она вдруг осталась совсем одна, дрожа на ветру и покорно слушая зачитываемый приговор. Все вокруг казалось ирреальным, ненастоящим, картонным. Этого голубого утра, полного холода и боли, не должно было быть, и сознание переворачивалось от мысли, что уже нет пути назад. Фридрин поднял руку, готовясь подать палачу знак кончать ее. «Не думай об этом, пожалуйста, просто не думай, — горячо шептала она про себя. — Скоро это все закончится, просто не думай об этом. Мы пришли к финалу, не правда ли? Пора уже погасить свечи и опустить занавес. Мы плохо играли, нас освистали, не причина ли это, чтобы смириться со смертью от картонного меча?» Но когда палач затянул петлю на ее шее и отошел к своему рычагу, который должен был привести в действие механизм виселицы, Сиерр вдруг поняла, что не верит этим красивым словам. И совсем не хочет умирать. Господи, она не хочет умирать! Она хочет жить, хочет забыть обо всем, что случилось, потому что ничего из этого не стоит того, чтобы умирать сейчас, такой молодой, еще ничего не знающей и не видевшей. В одно ослепительное мгновение девушка осознала, что да, она заслуживает смерти за все, что сделала, но нет, она не хочет платить сейчас. Она еще не готова, она просто не может… И ни одна из тех причин, что она себе придумала, не стоит этого. Фридрин, неотрывно смотревший на то, что происходило на площади, поймал ее взгляд, полный отчаяния, но как никогда — полный жизни и огня. Он видел панику в ее глазах, он как открытую книгу читал по ее лицу все, что она сейчас чувствовала. И ее волнение, ее страх, ее внезапное откровение — все это передалось ему, и он засомневался. Он так и замер с поднятой рукой, не зная, что делать дальше. Толпа заволновалась, поднялся гвалт — никто не мог понять, почему король медлит. Жадные до зрелищ, опьяненные невинной кровью, залившей город после переворота, люди уже представляли себе, как погибает это прекрасное создание с лицом ангела и телом дьяволицы, и кровь быстрее толкалась в их жилах. — Она слишком похожа на вашу мать, милорд, — вдруг услышал Фридрин голос своего старого учителя, который в этот день стоял рядом с ним. — Я не позволю, чтобы история повторилась. И он изо всей силы дернул молодого короля за рукав его мантии, отчего рука его упала вниз. Палач, привыкший к этому жесту за долгие годы службы, совершенно автоматически потянул на себя рычаг, хотя его глаза успели уловить нечто неестественное в этом дерганом жесте. И Сиерр сорвалась в темноту.