Волчья песнь

— Ты уверена, что не хочешь, чтобы я пошел с тобой? — на всякий случай еще раз спросил Варон. — Да. — Ответ Сиерр оставался неизменным, пусть даже про себя она уже успела несколько раз изменить его на противоположный. — Я буду ждать тебя здесь. — Мужчина спрыгнул со своего коня и взял повод из руки подруги. — Не задерживайся, ладно? Я буду волноваться. — Не волнуйся, пожалуйста, — мягко попросила она, кладя руку в теплой перчатке на его сжатый кулак. — Я вернусь так быстро, как только смогу. Но если придется задержаться, я не хочу торопиться только из-за того, что оставила тебя здесь, ладно? Он вымученно кивнул, хотя больше всего на свете ему хотелось сжать ее руку и никогда больше не выпускать. Варон почему-то был уверен, что весь мир ополчился против девушки, и стоит ей отойти от него всего на пару шагов, обязательно случится нечто ужасное. — Здесь недалеко, я быстро дойду. Наемник сдержал порыв попросить ее снова и, чтобы еще больше не растягивать расставание, развернулся и зашагал в конюшню постоялого двора, ведя за собой двух измотанных лошадей. Девушка какое-то время глядела ему вслед, пытаясь понять, почему у нее на душе такое чувство, будто она не сказала самого важного, потом протяжно выдохнула и, сунув руки в карманы куртки, двинулась по заснеженной дороге в сторону цыганской стоянки. Темнело. Синева вокруг наливалась черной густотой, постепенно гася даже бессмертное сияние снегов. Огни и людские голоса скоро остались далеко позади, и утоптанная белая дорога стала единственным ориентиром в наступающей ночи. Наемница подняла воротник и спрятала в нем замерзший нос. Здесь, наедине с огромной пустотой природы, затаившейся и словно бы спрашивающей, чего она, Сиерр, хочет, девушка ощущала себя намного спокойнее и увереннее, чем в изысканных комнатах Эспер. То, что было вокруг, называлось свободой — безответственностью в хорошем смысле этого слова. Стоило свернуть с дороги, нырнуть черной тенью в сугроб, и весь мир перестал бы существовать со всеми своими проблемами и недопониманиями. Забудется смерть Валентена, предательство Фридрина, ссора с Керой… И эти печальные, так искренне обеспокоенные глаза Варона, в которые она не могла смотреть, не чувствуя себя виноватой в том, что походя разрушила еще одну жизнь. Он был ее лучшим другом, ее старшим братом — единственным, кто еще оставался рядом несмотря ни на что. А чем она отплатила за его дружбу и верность? Превратила в одно из чудовищ, которых он всю жизнь ненавидел? Убежать от проблем в бесконечное снежное поле, мчаться, пока от усталости не онемеют лапы, пока не рухнешь на землю в блаженной и болезненной истоме… Оказаться среди людей, которые совсем тебя не знают, не знают твоей боли, твоего отчаяния. И вести себя так, будто у тебя ничего не случилось, чтобы и самой потом поверить в это. Она остановилась, до того сильным стало это желание. Медленно, как во сне, сняла с рук перчатки и уронила их в снег. Самообман был настолько силен и настолько приятен, что девушка даже опустилась на колени, погрузив руки в сугроб и не чувствуя холода, сотнями острых зубок впившегося в обнаженную кожу. — Я не хочу мстить, — прошептала она. — Я просто хочу, чтобы все это кончилось. Я… И тут — как удар молнии — перед глазами у нее встало лицо принца. В тот самый момент, когда он стоял на балконе дворца, готовясь дать отмашку палачу. Ей показалось, она увидела в его черных глазах сомнение, и тогда надежда затопила ее с головой. Зачем-то захотелось крикнуть ему: «Не нужно, я же люблю тебя, я же убила ради тебя!», как будто это могло что-то изменить. Ему не нужна была ее любовь, она стала лишь удобным подспорьем в том, что он сделал с ее сознанием. Он заставил ее возненавидеть Леона, человека, которого она никогда не видела и не знала, он заставил ее желать его смерти всей душой. Он так ослепил ее, что даже в самый последний момент, уже увидя наследного принца и поняв — конечно, поняв, — что ее обманули и использовали, она не ос-тановилась и довела дело до конца. И когда стража стальным тисками сжала ее плечи и по-волокла в темницу, она не стала кричать и биться, так велико было ее потрясение. Она сделала то, что он просил, она сыграла свою роль до конца, даже осознав то, что он сделал с ней. Возможно, если бы она заговорила, если бы рассказала суду всю историю с самого начала, то Фридрин не отделался бы так легко. Ее бы все равно казнили, но что бы тогда стало с ним? Насколько же он был уверен в том, что она не проговорится, раз позволил всему этому случиться? Совсем не к месту Сиерр вдруг вспомнила, как он целовал ее в полутьме своего кабинета, как его губы ласкали ее шею и каким яростным блеском пылали его глаза. Зачем это было? Всего лишь еще одна уловка? Или же он действительно хотел этого? Хоть секунду смотрел он на нее иначе, кроме как на рабочий материал? Видел ли он ее вообще за своими планами и манипуляциями? Хоть раз видел ли он ее глаза, когда она смотрела на него? — Слепое обожание он там видел, — прорычала наемница, рывком поднимаясь на ноги. Руки нестерпимо жгло от холода, и она, зло отерев их о куртку, затолкала негнущиеся пальцы обратно в перчатки. — Ты сама позволила ему сделать все это и хвостом виляла от восторга. Ты стала его комнатной псиной и гордилась этим. Что ж, по-жинай плоды своей глупости. «Он не имел права, — верещал тонкий, но упрямый внутренний голос. — Не имел права так поступать с тобой после того, как ты отдала ему всю свою душу и готова была отдать тело. Он должен заплатить за это! Он должен страдать так же, как страдала ты! Он должен понести наказание!» — Он должен, — отчеканила она вслух и снова двинулась в путь. Цыганская стоянка уже скоро показалась на горизонте, постепенно приближаясь и расцвечивая небо огнями костров. На этот раз Сиерр не стала мяться на пороге и двинулась прямиком к шатру Валентена. «Как бы владелец куртки не возжелал вернуть себе украденное», — мелькнуло у нее в голове, и наемница недобро улыбнулась: пусть бы только попробовал, сейчас она была совершенно не в том настроении, чтобы раздавать старые долги. На этот раз у большого костра никто не танцевал. Ночь была морозная, и многие цыгане уже давно спали в своих фургонах, укутавшись в несколько одеял. Остальные сидели у печек и маленьких костров, грея руки почти над самым пламенем. — Опять ты, мохнатая? — Старая цыганка выросла как будто из-под земли. — Я вернулась с плохими новостями, — отозвалась Сиерр, чувствуя неловкость и — отчего-то — досаду. — Мне очень жаль. — Мы знаем, что случилось с Валентеном, — проговорила женщина, плотнее кутаясь в свою цветастую шерстяную шаль. — Новости приносит ветер. — Я пришла, чтобы забрать его собаку и… Девочка, что была с ним… Где она? — Камилла сказала, что останется с нами, потому что ей все равно некуда возвращаться: отец проиграл ее Валентену в карты, представляешь?. Робеспьера можешь забрать, если он сам пойдет с тобой. Но вот что касается всего остального… — Чего остального? — не поняла Сиерр. У нее в голове совсем не осталось места для неодушевленных предметов, они враз потеряли всю свою ценность. — Его бумаги, книга, деньги. Он довольно много скопил, потому что ему не на кого было их тратить. Думаю, его жена захочет оставить их себе. Слова цыганки далеко не сразу дошли до сознания наемницы и отпечатались там в полной мере. Однако когда это произошло, она едва не села в снег — у нее резко ослабели колени и потемнело в глазах. — Похоже, ты, мохнатая, ничего об этом не знала, так? Не думаю, что он бы стал рассказывать такой красивой и молодой девочке о том, что спрятано у него под лавкой. — Валентен был женат? — сухим, трескающимся голосом перепросила Сиерр. Фраза звучала до того абсурдно, что ей казалось, что она говорит на каком-то отвратительном иностранном языке, жгущим рот и горло. — Они не венчались, насколько я знаю, — ответила женщина. — Ох, мохнатая, ночь сегодня ледяная. Давай ближе к костру подойдем, а то слова прямо на языке обмерзают. — Хорошо, — тупо кивнула она и позволила за руку отвести себя к ближайшему пламени, где сейчас как раз никого не было. Цыганка подкинула дров, отчего огонь запылал ярче и гуще, и села на бревно рядом. — Плохо только, что спина мерзнет, — поделилась она. — Мы хотели уйти отсюда до того, как грянут январские холода, но уговор есть уговор. — Почему вы не ушли сразу же, как узнали о том, что Валентен погиб? — отстранненно спросила Сиерр. — Мы знали, что ты рано или поздно вернешься, — с насмешливой улыбкой отозвалась цыганка. — Пес всегда приходит на могилу своего хозяина. Наемница отвернулась, чувствуя, как острые слезы резанули глаза. Она пыталась убедить себя, что всему виною дым от костра, но знала, что это не так. — Кто она — его жена? Вы… вы ведь должны знать, кто я и что меня связывает с Валентеном. — Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что связывает мужчину и женщину, ради которой он готов пойти на смерть, — усмехнулась цыганка. — Он бы ни за что не вылез из своей норы, если бы дело касалось кого-то другого. — Но его жена!.. — в отчаянии воскликнула Сиерр. Ее мысли с разгону налетали на эту преграду, разбивались об нее и никак не могли двинуться дальше. — Когда ты ушла, он ведь остался один, правильно? Он пришел к нам, оборванный, голодный, злой и полный ненависти. Я долго не хотела пускать его сюда, потому что злоба плодит только злобу. Но он был сломлен и так несчастен, что я в конце концов не смогла отказать ему. Он заполз в самый темный угол и там долго зализывал свои раны, никому не позволяя подходить слишком близко. Наши девочки сперва заинтересовались им, но потом он им показался грубым, бестактным, жестоким человеком, и скоро в таборе не осталось никого, кто бы сочувствовал его горю. Разглядеть нежное израненное нутро сквозь колючие острые прутья не так-то просто, верно? — Значит, это вы помогли ему? — робко спросила наемница, вновь ощутив приступ стыда за то, что сделала с фокусником. — Я не спешила делать выводы по первому впечатлению. Я подкармливала его, словно злую голодную дворнягу, дожидаясь, пока она однажды начнет лизать мне руки. А через полгода после того, как он появился в таборе, к нам пришла девушка, назвавшаяся Альбой. — Альба! — тихо вскрикнула пораженная Сиерр. — Значит, она все-таки нашла его после того, что случилось… — Она была рыжеволосой и белокожей. В детстве она, должно быть, была очень красивой, но с возрастом подурнела. Да и долгий путь, который она прошла, разыскивая его, оставил отпечаток на ее лице. Валентен даже не узнал ее сперва, когда увидел. Но зато она его узнала сразу. Бросилась к нему на шею, начала плакать и причитать, укорять его за то, что он бросил ее совсем одну. Я впервые видела, как трескается камень в его глазах. Он вдруг стал ласковым, заботливым, мне даже казалось, что он плакал от счастья, видя эту девочку. Ведь она одна осталась верна ему, правильно? Наемница покраснела, но заставила себя кивнуть. Отрицать очевидное было бессмысленно. — Они стали жить вместе. Валентен снова начал давать представления, и Альба помогала ему. Я с облегчением подумала, что у него в жизни все наконец-то наладится. Конечно, он не стал добрее по отношению к тем, кто пытался влезть в его жизнь, но в таборе его перестали недолюбливать, а это само по себе о многом говорит, верно? Может, хочешь горячего вина, мохнатая? В такую погоду только оно и согревает. — Да, пожалуйста, — кивнула девушка, которая и вправду начала подмерзать, даже сидя у костра. Старая цыганка на несколько мгновений пропала из очерченного пламенем круга и вернулась уже с мехом горячего красного вина, которое щипало горло, но ласкало желудок. Они со Сиерр выпили по очереди, и она продолжила свой рассказ. — Через год Альба забеременела. Мы все ждали этого, хотя девчушка была еще совсем молоденькой — ей было лет шестнадцать. С каким гордым видом она носила свой живот! Как будто ей в него зашили королевскую корону! Едва ли на всем белом свете бывала еще такая гордая и счастливая мать. Наемница, окаменев от этой новости, даже не могла вздохнуть или пошевелиться. Всего за полчаса она узнала, что у человека, которого она когда-то безотчетно и пламенно любила, была жена и ребенок. И он не сказал ей об этом, ничего не сказал! Ведь Альба была и ее подругой тоже, как он мог утаить все это? Неужели он действительно надеялся, что она простит ему все, что он сделал, и они после этого будут счастливы вместе? — Это подло, — наконец выдавила она, и ее глаза пылали бессильным гневом. — То, что он сделал, было подло. Боже, неужели этот человек не способен думать ни о ком, кроме себя самого? Но где… где была Альба все это время? Почему я не встретилась с ней, когда пришла сюда в прошлый раз? Цыганка, дождавшись, пока Сиерр выдохнется, неторопливо заговорила дальше: — Младенец родился в мае, и его назвали Лален, что на языке нашего народа значит «весенний». Отличный, крепкий ребенок, хотя потом у него развилась та же болезненная худоба, что и у отца. Когда он родился, я поблагодарила богов, которые, кажется, наконец даровали счастье этой маленькой, исстрадавшейся семье. Первые два года все действительно было хорошо, но потом я снова увидела в глазах Валентена ту пустоту, что так неприятно поразила меня, когда мы встретились впервые. Он устал обманывать себя, устал притворяться, что счастлив, когда на самом деле все было совсем наоборот. Он стал резок с женой, она часто прибегала ко мне в слезах, и я, как могла, успокаивала ее. За мальчишкой вообще перестали следить, и я однажды буквально вытащила его из пасти Робеспьера. Лален рос всеми забытый и никому не нужный, и я злилась на глупых родителей, которые позволили ему родиться, а после этого имели совесть отвернуться от него. Ребенок начал разговаривать только в три года, но он едва мог составлять и выговаривать слова. Я хотела забрать его к себе, но Альба не отдавала. Она твердила, что Лален — ее сын и что она никому не позволит отнять его, хотя на самом деле ей был нужен только его отец. Валентен ходил черный как туча, и между ними все чаще вспыхивали скандалы. Мальчишка всегда ревел, когда они начинали ругаться, но вместо того, чтобы остановиться, они все повышали голос, перекрикивая его рев. А потом однажды Альба ушла, забрав сына. Валентен тогда закрылся от всего мира, и ни с кем не хотел ни видеться, ни разговаривать. Камилла появилась у нас буквально за полгода до того, как ты вернулась. — Вы не знаете, куда уехала Альба? — затаив дыхание, спросила Сиерр. — Я не знаю, где эта женщина моталась последние годы, но она вернулась сюда через пару дней после того, как стало известно о смерти Валентена. Лален был с ней. Он все так же дик и необразован, а его мать пьет, не просыхая. Убогое зрелище. Табор хочет, чтобы я прогнала их, и я дала им сроку до конца недели, чтобы они взяли то, что им нужно, и убирались на все четыре стороны. Мне жаль Альбу, но сейчас мы уже ничего не можем для них сделать — мы им ничего не должны с тех пор, как не стало Валентена. — Я хочу увидеться с ней! — Взволнованная Сиерр вскочила на ноги. — Пожалуйста, отведите меня к ней. — Эх, мохнатая, — покачала головой цыганка. — На что, скажи мне, рождаются девушки с такими лицами, как у тебя? Красота убивает быстрее и болезненнее самого страшного оружия из всех, когда-либо созданных человеком. Гляжу я на тебя и вижу Валентена, его пустые глаза, в которых бурлит ненасытная жажда. Когда ты вернулась и снова исчезла, он превратился в шаровую молнию. Мне даже страшно подходить к нему было. Он словно был на грани нервного срыва — то метался туда-сюда, то по часу сидел на одном месте. А потом пришел ко мне, пьяный совсем, и долго спрашивал, жалобно плача: «Была ли она? Приходила или нет?» Смотрела я на него, и тошно мне было. Ломаете вы мужчин. — Неправда! — вскипела наемница, вновь вспомнив принца. — Все уязвимы перед теми, кого любят. Неважно, мужчина ты или женщина, ребенок или старик, но если сердце твое полно чувства, оно становится таким большим, заполняет тебя всего, и ранить его так просто… Я любила Валентена, вы это знаете? А он отверг меня и… спустя столько лет я даже не знаю почему. Он сказал, что любит, но разве любовь заставляет страдать того, кого любишь? — Ты и представить себе не можешь, как страдал он сам, — нахмурила брови цыганка, тоже вставая и оказываясь выше маленькой Сиерр. — Он иссушил сам себя, всего себя выпотрошил. Как он боролся со своей любовью, как хотел ненавидеть тебя! И как плакал, когда ты ушла! Я в жизни не видела, чтобы мужчины так плакали. — Я ненавижу его! — горячо выкрикнула наемница, закрывая глаза руками. — Он… Боги, как я ненавижу его! — Тяжелая тебе досталась любовь, мохнатая, — покачала головой цыганка. — И ты не справилась с ней. Жаль, что в жизни все не так, как в романах. И любовь иногда оказывается горше ненависти. Мне жаль вас обоих, но что ж теперь-то поделать? Сгубили вы друг друга, испепелили, выжгли, изничтожили. И от вашего пламени пострадали и невинные. Ты хотела видеть Альбу? Так идем, я отведу тебя к ней. Да только не думаю, что она будет рада тебя видеть. Они отошли от костра, и ночь вокруг показалась чернильно-черной. Сиерр шла как слепая, крепко держась за руку своей проводницы. Ей не хотелось видеть того, что было вокруг, и она не видела. Лишь запах Валентена, его шатра и вещей вновь пробудил ее, и девушка остановилась сама, осоловело моргая как после долгого сна. Робеспьер понюхал ее сапоги и тяжело вздохнул, как будто тоже все понимал. Хотя на самом деле это был просто старый пес, у которого мерзли и болели по ночам кости. Альба сидела на кровати Валентена, низко опустив голову. Его книга, раскрытая примерно на середине, лежала у ее ног, словно она выронила ее, зачитавшись и заснув. Сиерр остановилась в двух шагах от нее, не зная, как нарушить царящую здесь траурную тишину. Альба очень изменилась с тех пор, как она видела ее в последний раз. Ее шелковистые рыжие волосы, которые Валентен когда-то сравнивал с солнечными лучами, были заплетены в две жидкие косы, к которым, кажется, никто не притрагивался несколько недель. Сама женщина тоже была вся грязной, и от нее плохо пахло. К запахам пота и давно не стиранной одежды примешивался сильный запах хмеля, которым она, кажется, пропиталась с головы до ног. Когда Альба наконец подняла одутловатое лицо, наемница не увидела своей давней подруги. Это был кто-то совсем другой, избитый жизнью, изуродованный спиртным и душевной болью. Солнечная красавица превратилась в состарившуюся женщину с заплывшими глазами и болезненной краснотой, пятнами расходящейся по потерявшему форму лицу. Она долго вглядывалась в Сиерр, не узнавая ее, потом вдруг грязно выругалась, попыталась встать, но ноги не удержали ее. Тогда Альба подбоченилась и презрительно выплюнула: — Ты? — Что с тобой случилось? — тихо спросила наемница, ощущая стыд за свои чистые и ухоженные руки, гладкую кожу и ясные глаза. — Альба, я не узнаю тебя. Ты… — Красотка, да? — ехидно спросила женщина, шаря у себя под ногами в поисках потерянной бутылки. — Мне говорили, что ты рано или поздно придешь сюда. Ну что, надеюсь, ты довольна всем тем, что натворила? — Прекрати упрекать меня, — попросила Сиерр, не зная, на чем остановить взгляд, чтобы не видеть сидящего перед ней уродства. — Я сама знаю, что виновата. — Знает она! — воскликнула Альба, снова предпринимая неудачную попытку встать на ноги. — Да ни хрена ты не знаешь, сука бесова… На кой ляд ты тогда вообще приперлась? Почему я своими руками тебя не удавила тогда под сценой, а?! Сука ты, сука… — Пожалуйста, не ругайся, я очень тебя прошу. — Наемница не решалась подойти ближе, потому что скрюченные пальцы женщины как будто искали ее шеи. — Я не за тем сюда пришла. — А зачем? Полюбоваться на меня? Ну на, смотри. — Она начала вертеться на месте, но не удержала равновесия и съехала на пол. Снова выругалась и кое-как заползла обратно. — Что, насмотрелась? Теперь вали. — Я не хотела, чтобы так вышло! Я ведь тоже любила его, Альба. Я любила его, как все мы, я просто… — Ты всегда была его бесовой любимицей. А мне оставалось только завидовать тебе и ненавидеть тебя. Ты знаешь, как сильно я тебя ненавижу? Даже когда он стал моим, он ведь… он только о тебе и думал, я уверена! — Он хотел любить тебя и… вашего сына. — Ей пришлось заставить себя выговорить эти слова. — Он правда хотел сделать тебя счастливой. — Этот бесов ублюдок мне всю кровь выпил, всю! Я всегда любила его больше всех! Я на пузе за ним таскалась, я ноги ему лизать была готова! Я жизнь ему отдала! А он предал меня, променял мою любовь на твою смазливую рожу! Боги, дайте мне сил! Неимоверным усилием она оторвалась от лежанки и бросилась прямо на Сиерр. Ее грязные обкусанные ногти просвистели в волоске от лица наемницы, потому что та до последнего не хотела отступать, но рефлексы оказались сильнее. Промахнувшись, Альба рухнула на колени и взвыла от боли и ярости. В глубине шатра кто-то заворочался. Обернувшись, Сиерр разглядела в ворохе тряпья спящего мальчика лет пяти. Он сосредоточенно сосал палец и, кажется, не желал открывать глаза. — С ума сошла, разбудишь! — выдохнула наемница. — Не ори, дура. — Он привычный, — отмахнулась женщина, садясь на пол, потому что сил встать у нее не осталось. — Я всегда по ночам ору — мне так легче. Как будто грязь из души выходит. Но ее там еще так много осталось. Знаешь, сколько дерьма я в себе ношу? Никто бы не поверил, если б я сказала, что оно раньше любовью было. И зачем только вообще любить, если потом остается только дерьмо? — Я не знаю, — искренне отозвалась Сиерр, подходя к ней и присаживаясь рядом на корточки. — Ты ведь знаешь, что с ним случилось, так? — Слышала, будто он спас тебя, а его самого подстрелили, — вяло ворочая языком, отозвалась Альба. Приступ ярости прошел, она стала меланхоличной и как будто сонной. — Туда ему и дорога. — Я знаю, что ты мне не поверишь, но я должна это сказать: больше всего на свете я бы хотела, чтобы он любил тебя. Всегда любил только тебя. Мне его любовь оказалась не по силам, а ты, может быть, и справилась бы. И никто бы тогда не страдал. Женщина долго смотрела ей в глаза, пытаясь понять своим затуманенным мозгом, искренне ли она говорит. — Все равно ты сука, — наконец вынесла она свой вердикт. Сиерр вздохнула и снова поднялась на ноги. То, что сидело перед ней, даже не было человеком — скорее развалиной, заживо гниющим трупом. Но она уже просто физически не могла взять на себя и эту вину. И равнодушие было спасительной отдушиной. Она подошла к спящему ребенку. Думать о том, что в нем соединились половинки Валентена и Альбы, было так странно, что девушка несколько минут стояла в оцепенении, не видя того, кто лежал перед ней. Лален был точной копией матери — в ее детские годы. У него были правильные черты лица, чистая кожа и светло-рыжие волосы, падающие на лоб. Но, даже спящий, он выглядел каким-то затравленным, испуганным, забитым. Сиерр не сомневалась, что если он откроет глаза, то это ощущение усилится в разы. — Что ты делаешь с ребенком? — негромко спросила она, обернувшись через плечо. — Как ты довела его до такого состояния? — Да плевать я на него хотела, — фыркнула мать. — Зачем он мне нужен, если в нем только половинка Валентена? — Но он же твой сын! — Он был доказательством нашей любви, — протянула Альба. — А теперь он ничто, потому что никакой любви и не было никогда. Я ненавижу его за то, что он обманул меня. — Он тебе ничего не сделал, он ребенок! — Так забирай его, если этот сопляк так уж тебе приглянулся, мне он вообще не нужен. — Я не верю тебе, — покачала головой Сиерр. — Ты сильно пьяна и сама не понимаешь, что говоришь. — Ну коли так, так вали отсюда! Ты уже все разрушила, что могла! Оставь мне хоть развалины и не лезь ко мне в душу! Я ненавижу тебя, сука. Наемница, уставшая от этого пьяного бреда, решительно двинулась к выходу из шатра, намереваясь поговорить со старой цыганкой и убедить ее забрать у Альбы несчастного мальчика. Но тут Лален проснулся. Он сразу же заплакал, как будто его пугал один только воздух этого мира. Но, увидев мать, ребенок умолк, и его плач превратился в тихие сдавленные всхлипы. Сиерр, испугавшись, что Альба, разозленная ее поведением, может сорваться на сыне, снова вернулась к мальчику. И замерла подле него, как будто лишившись опоры под ногами. Этот взгляд, эти глаза цвета темно-серого камня… Только один человек на всем белом свете умел так смотреть, и наемнице на секунду показалось, что Валентен вернулся с того света для того, чтобы встретить ее в темном углу своего шатра. — Боги, — выдохнула девушка, наклоняясь ближе. — Ты… ты… Лален сидел на куче тряпья и смотрел на нее снизу вверх, испуганно и удивленно. И когда она прикоснулась к его лицу, он сжался, словно она попыталась ударить его. — Тише, малыш, все хорошо. — Поздоровайся с этой девкой, сопля, — насмешливо сказала Альба. — Она убила твоего папку. Лален вздрогнул и съежился, пытаясь отползти в самый дальний и темный угол. — Нет, нет, малыш, погоди. — Наемница никогда не умела обращаться с детьми, но сейчас это было совсем неважно. — Я не обижу тебя. Меня зовут Сиерр. Я твой друг. — Старайся говорить короче и не употребляй слов, длиннее шести букв, а то он тебя не поймет, — хихикнула пьяная женщина, испытывая какое-то острое наслаждение от того, что выставляла сына слабоумным. Лален переводил взгляд с матери на Сиерр и обратно, пытаясь понять своим темным, неразвитым разумом, кто из них представляет меньшую опасность. Наконец он принял решение, и выполз обратно на свет. Спустил тонкие ножки с лежанки и встал рядом с наемницей, оказавшись ей по пояс. — Пойдем со мной, Лален, — попросила девушка. — Я очень хочу увести тебя отсюда. Я отвезу тебя в большой город, где много игрушек и сладостей. Мы купим тебе новую, красивую одежду и пойдем кататься на санках. — Не слушай ее, щенок! — взревела вдруг Альба, осознав, что Сиерр действительно собирается забрать ее сына. — Быстро лезь к себе! Ну, живо! Эта девка — шлюха и дрянь, ты меня понял? Ну-ка полезай на кровать, а то я тебя поколочу! Она замахнулась на него, и мальчик вскрикнул каким-то тонким, почти звериным криком, от которого у наемницы застыла кровь в жилах. Он закрыл лицо руками и грохнулся на колени, продолжать едва слышно завывать от страха. — Это мой ребенок, поняла? — выдохнула женщина. — Я тебе его ни за что не отдам. А попробуешь забрать — сердце выгрызу! — Я не позволю тебе его мучить! — отозвалась Сиерр, нисколько не испугавшись ее угроз. — То, что сделал Валентен со всеми нами, просто ужасно. Он превратил нас в моральных инвалидов, в уродов! Но только это был наш выбор, становиться такими или бороться за себя. Ты свою битву проиграла, но твой сын не обязан расплачиваться за твои грехи. — Этот выродок все равно не пойдет с тобой! Он так меня боится, что с места не сдвинется, если я не разрешу! — Значит, я силой заберу его! — Сиерр наклонилась и подняла мальчика с пола. Тот продолжал скулить, но не отбивался. — Решай: либо ты выпустишь нас отсюда, либо я изобью тебя до полусмерти. Альба расхохоталась, закинув голову и обнажив грязную шею. — Ты? Побьешь меня? После того, что уже со мной сделала? У тебя хватит наглости коснуться меня хоть пальцем? Ну попробуй, сука, я все пальцы тебе по очереди откушу! — Я не хочу, чтобы Лален это видел, — отозвалась наемница, и ее голос вибрировал от злости. — И потому я не трону тебя, хотя сейчас мне хочется этого больше всего на свете! Женщина вдруг завизжала и кинулась на Сиерр, сжав кулаки. Мальчик завопил от ужаса, крепче прижимаясь к смуглянке. Та увернулась от первого удара, потом резко опустилась на корточки и ударом ноги с разворота сбила Альбу на землю. Та рухнула, снова начала ругаться, но девушка больше не могла этого слушать. Она нетерпеливо задула огонек в лампе, и шатер погрузился во тьму. Потом, перешагнув через слепо шарящую по полу женщину, она вышла наружу. Робеспьер тяжело поднялся на лапы и потрусил вслед за ней, сочтя, что больше нет смысла охранять то, что осталось в шатре.