На хвосте кометы

      С трудом сглотнув подкативший к горлу комок, Оливер побрел по темному коридору дома, нащупывая дорогу пальцами. Шершавое дерево настенных панелей царапало кожу, но мальчик не решался отнять ладоней. Осторожно, но уверенно, Вертран продвигался вперед на приглушенные звуки суетливой возни в родительской спальне.       Панический крик матери, выдернувший Оливера из сна минуту назад уже стих, дом снова погрузился в мертвую, звенящую тишину. В этой тишине Вертран особенно ясно различал постоянно нарастающий гул собственного сердцебиения, шум крови, что стучала в висках как боевой молот, прерывистую дробь дыхания и подозрительный скрип половиц в противоположном конце коридора.       — Кто это? — шепотом выдохнул Оливер, ни к кому конкретно не обращаясь. Но ответила ему Эдна — новорожденный варгуль, парящий над его плечом как вторая голова. Скрипучий голос старухи казался ему таким же неприятным, как царапанье ногтя по стеклу.       — Это он, мой господин, — с трудом произнесла варгуль, стараясь не отставать от своего малолетнего хозяина. Мертвый, распухший черный язык совсем не слушался ее, а потому старуха сильно шепелявила. — Демон, о котором я вам говорила… Разве вы не чувствуете его присутствия? От него за целую милю несет кровью, гнилью и страхом! Лучше вам не подходить к нему, мой господин, чует мое сердце не кончится такая встреча добром. Ох, не кончится…       — Я не могу оставить маму, — непреклонно заявил Оливер, хотя его поджилки предательски тряслись от ужаса. Пусть у него не было такого острого чутья, как у Эдны, но даже он легко догадался о присутствии в доме чужого человека. Ведь в противном случае, его мама бы так не кричала. — Я не могу оставить ее одну.       — Тогда поторопитесь, господин, — посоветовала варгуль, направляя его ладонь в темноте аккуратным прикосновением липкого щупальца. Оливер поежился от неприятного ощущения ее слизи на собственной коже, но все же развернулся в ту сторону, которую указывала Эдна и вскоре уткнулся носом в дверь родительской спальни.       — Мама? С тобой все хорошо? — спросил Оливер, шагнув в плохо освещенную комнату. Его взгляд почти сразу оказался прикован к распростертой на кровати неподвижной фигуре обнаженной женщины. Ее лицо, лицо его матери с легким, смущенным румянцем на остывающих щеках, искаженное в судорожной гримасе смерти, впечаталось в память Вертрана навсегда.       И правда, такую картину ему будет трудно забыть. Рот Шеррис был приоткрыт и замер в немом крике, невидящий, пустой взгляд устремлен в стену, глаза округлились от ужаса. Густые русые волосы разметались по шелковому покрывалу, оголив белые, гладкие плечи и упругие груди. Ее кожа еще не окрасилась серой, трупной бледностью, но Шеррис уже не отзывалась на отчаянные окрики сына, не делала ни единой попытки вздохнуть и, как бы Оливеру не хотелось верить в обратное, вне всяких сомнений была мертва.       — Мама, мамочка… Мама, — зачастил мальчик и зажал рот обеими руками, чтобы не кричать. На его тихий, горестный зов Шеррис не откликнулась, зато у самого окна едва заметно шевельнулась темная фигура чужака.       Оливер и сам не знал, почему ожидал увидеть нечто иное, но очень удивился, когда понял, что убийца его матери был самым обыкновенным человеком. Не высокого роста, широкоплечий, крепкий и стройный, как танцор, одет он был просто, но со вкусом. Лица незнакомца Вертран не разглядел, но был уверен, что ни клыков ни когтей, обязательного атрибута всех чудовищ, тот не имел.       Какое разочарование, он и впрямь был просто человеком. Не жутким монстром из тех, с которыми всю жизнь боролся отец Оливера, не бандитом и не вором, готовым на все ради золота — на убийце не было даже карманов, чтобы спрятать добычу. Самый обыкновенный мужчина, не особенный, ничем не примечательный, не страшный и, все же он был чудовищем. Чудовищем, что незваным гостем вторглось в дом Оливера и безо всякой жалости расправилось с его мамой.       «Как? За что? Почему? Зачем?» Эти вопросы промелькнули в сознании Оливера в одно мгновение и тут же были сметены волной жгучей как лава ненависти к чужаку. Как только она затопила душу мальчика без остатка, профиль незнакомца вдруг подернулся рябью и перед Вертраном возникло нечто… Нечто поистине ужасное.       Ничего подобного в своей жизни Оливер не видел. Существо перед ним определенно не было человеком. Оно как будто зависло в воздухе в полуметре от земли и загородило своим полупрозрачным телом и труп матери и чужака. По форме оно напоминало человека, но было каким-то плавающим, неустойчивым и таким черным, что выделялось даже в ночном мраке спальни. От него волнами веяло холодом могильной земли, несло удушливым, металлическим запахом запекшейся крови, а от голодного взгляда отливающих яркой синевой глаз, Оливера стало колотить как в лихорадке.       «Это о нем говорила Эдна! О нем!» — тотчас осознал Вертран, стуча зубами от страха. Жуткое существо неожиданно двинулось ему навстречу, отчего Оливер инстинктивно отшатнулся назад и больно уперся спиной в угловатый дверной косяк.       — Это ты, малыш Оливер? Не бойся, не надо меня боятся, — очень низким, хотя и приятным на слух голосом обратился к нему призрак. — Я знаю, то что мне пришлось сделать ужасно, но сейчас не изменить уже ничего…       Схватившись за сердце, которое так бешено колотилось у него в груди, будто норовило выпрыгнуть наружу, Вертран застыл как статуя. Он оперся всем весом на дверной косяк, потому что ноги его уже не держали. Кровь так шумела у него в ушах, что утешительных слов адского создания он практически не слышал. Рассудок подсказывал Оливеру, что ему нужно со всех ног бежать от этого существа. Бежать быстро, как никогда в жизни, бежать прочь, сметая все на своем пути, бежать и спасать свою жизнь!       И он побежал бы, если бы другая часть его сознания, темная, обозленная, кровоточащая от боли новой потери не подначивала своего хозяина на безрассудную, самоубийственную атаку. Ведь все, что он видел сейчас перед собой было настоящим безумием, нашептывало оно. Это было так неправильно, так несправедливо. Чем он, Оливер, заслужил подобное несчастье? Что такого он сделал этому чужаку? За какие такие прегрешения его лишили мамы?       Перед лицом жуткой несправедливости постигшей Вертрана традегии даже его страх перед призраком оказался беспомощен. Теперь, как огненное сердце, в нем билось только одно желание: только бы дать выход обжигающей ненависти, только бы суметь отомстить за причиненную боль.       И Оливер пошел на поводу у этого нового желания, потому что не мог представить себе жизни без матери. Мир без нее просто не стоил того, чтобы в нем жить. Глядя в поблескивающие в свете одинокой свечи мертвые глаза Шеррис, он понял это с отчетливой грустью, совершенно не свойственной восьмилетнему мальчику, и безо всяких сожалений попрощался с жизнью. Набрав в грудь побольше воздуха и моля всех известных Богов о том, чтобы его голос не дрогнул, Оливер приказал:       — Эдна, убей! Убей их обоих! — воскликнул он в сгущающуюся тьму, пальцем указав на ближайшего к нему противника. Замершая у окна фигура чужака непроизвольно дернулась. Он обернулся к мальчику, позволив тому мельком разглядеть его лицо.       Оказалось, что убийца матери Оливера был еще молод и в других обстоятельствах, может быть, даже показался бы ему красивым. Мужчина смотрел на него со странной смесью тревоги, раздражения и интереса, и судя по всему никак не мог решить, стоит ли вмешиваться в борьбу своего призрачного товарища с озверевшим варгулем или нет. Спустя всего несколько ударов сердца разорванное призраком на кусочки тело Эдны стало медленно растворяться в воздухе. Дилемма, стоявшая перед убийцей, разрешилась сама собой.       «Я проиграл, — понял Оливер, взглянув на ощерившееся довольной усмешкой лицо чужака. — Мне конец…».       Неожиданный удар пришелся в бок, со стороны тихо прокравшегося ему за спину черного призрака. Оливер со сдавленным криком рухнул на пол, перед глазами у него все поплыло, перехватило дыхание. Место, в которое пришелся удар жгло, как от прикосновения хлыста. Не давая Вертрану опомниться, жуткое существо рывком перевернуло его на спину и уселось на него верхом. Холодные прозрачные пальцы сомкнулись на горле мальчика смертельным кольцом.       Поначалу Вертран пытался отбиваться, но все его удары прошивали бесплотное тело призрака насквозь, не причиняя тому совершенно никакого вреда. Когда воздуха в его легких практически не осталось, Оливер почувствовал вибрацию шагов второго убийцы. Затем расслышал его встревоженный голос прямо у себя над головой:       — Хватит, ты убьешь его, — сказал незнакомец. Когда призрак проигнорировал его слова, в голосе чужака прорезались нотки паники. — Я сказал, хватит. Отпусти его. Хватит! Хватит, я сказал…       — …Оливер, я сказал, поднимайся!       Тот же самый голос, только теперь намного громче и требовательнее, вырвал Вертрана из объятий жуткой, беспокойной дремы. Оливер недовольно заворчал в ответ, но все же попытался приоткрыть тяжелые, словно налившиеся свинцом веки. Он ничего не видел, но чувствовал как чьи-то крепкие руки настойчиво хлопают его по щекам. На любую попытку пошевелиться натруженное тело отзывалось резкой, тянущей болью.       — Оливер, просыпайся! Ну, давай же, мальчик мой, посмотри на меня… Скажи что-нибудь, Оливер. Очнись!       — Кристиан? — просипел Вертран, с неохотой протирая мокрые от слез глаза. Оказывается, во сне он плакал. Опять. — Что случилось?       Опекун ничего не ответил. Его лицо, проступившее сквозь последние отголоски сна Оливера было белым как мел, напряжённым. Вертрана это совершенно не обрадовало, и он оглянулся по сторонам в тщетной попытке понять, где и когда очутился на этот раз.       Что ж, похоже Оливер был снова дома, в своем времени. В окне за спиной опекуна он увидел клочок темного, звездного неба — значит, с момента его исчезновения прошло уже много часов. Это было плохо. Вокруг царил непривычный полумрак, что развеивал лишь неяркий свет люстры в коридоре — значит, в комнату кроме него, Оливера, никто не заходил, следовательно не видел его возвращения. Это было хорошо. Впереди зиял пустой проем распахнутой настеж двери в детскую. Сама дверь так криво повисла на петлях, что было совершенно очевидно — ее только что выбили впопыхах. Кто-то очень сильный так торопился прорваться внутрь, что даже не вспомнил о существовании ключа. Это было плохо вдвойне.       — Кристиан, что произошло? На тебе лица нет.       — Ты кричал, — сухо ответствовал Орвуд и еще ближе притиснул подопечного к себе. Оливер только теперь заметил, что сидит на коленях у опекуна и до скрипа в суставах сжимает воротник его рубашки. Вспыхнув от смущения, мальчик отшатнулся от него и потеряв равновесие неловко шлепнулся на пол. Кристиан тут же оказался рядом с ним и помог подняться, поддерживая воспитанника под локоть.       — Спасибо, — скупо поблагодарил Оливер. Он был бы благодарен опекуну еще больше, если бы тот наконец сжалился и отпустил его гудящую от ушибов руку. — Я и не знал, что кричал во сне. Прости, если напугал тебя. Мне приснился кошмар.       — Да, я догадался, — произнес Кристиан и окинул подопечного пристальным, оценивающим взглядом. Оливера пробила дрожь, когда он понял, что опекун даже в темноте прекрасно видит ссадины на его лице, стесанные до крови костяшки пальцев и многочисленные шишки, усеявшие его макушку как иголки спину ежа. — Где ты был?       — Гулял, — коротко ответил Оливер, пряча перебинтованную ладонь за спину. Он решил выражаться как можно более лаконично. Украшать свой рассказ даже минимальными подробностями было не только не разумно, но и опасно. — А что такого?       — Время десять вечера, — холодно процедил Кристиан и указал на часы. — У нас был уговор, ты помнишь, Оливер? Ты обещал мне возвращаться не позже девяти.       — Прости, — Оливер буквально чувствовал, как внутри опекуна накапливается раздражение. Чтобы оно, не приведи Левиафан, не вылилось в негодование, мальчик так старательно изобразил раскаяние, что ему даже удалось пустить скупую слезу. После кошмаров о гибели мамы у него всегда глаза были на мокром месте, так что сделать это оказалось несложно. Всхлипнув для большей убедительности, Вертран гнусаво закончил: — Я не смотрел на часы, Кристиан. Я виноват, знаю. Прости, что не сдержал обещание.       — Это… Это ничего, — не сразу нашелся с ответом Кристиан. Может быть, Орвуда смутило слезное раскаяние подопечного, а может причиной послужила его необыкновенная покорность, вот только продолжил он уже намного мягче: — Ничего страшного. Не кори себя, мой мальчик.       — Как скажешь, — согласился Оливер и вытер нос, пряча улыбку. Если бы он знал, что Кристиана можно так легко отвлечь распустив нюни, он проделывал бы этот номер почаще. — Я не хотел тебя обидеть, Кристиан.       — Знаю, Оливер, — ответил Орвуд и дружелюбно погладил подопечного по плечу. При этом вид у него был задумчивый. — Я не обижен, только волнуюсь за тебя. Гулять так поздно вечером может быть опасно. Давно ты вернулся?       — Недавно, — сказал Оливер после недолгих раздумий. — Почему ты спрашиваешь?       — Я все никак не пойму, каким образом мне удалось тебя пропустить. Я не слышал, как ты ушел и как вернулся тоже... Видишь ли, я весь вечер ждал тебя, сидел в кабинете с открытой дверью и точно услышал бы, как ты поднимаешься по лестнице. Как тебе удалось прокрасться мимо так, что я тебя не заметил? Это невозможно.       — Честно говоря, я не шел по лестнице. Я забрался по водосточной трубе и залез в окно. Решил, что вернувшись сразу лягу спать и не захотел никого тревожить, — извиняющимся тоном пробормотал Оливер.       Он и правда довольно часто пользовался этим тайным ходом, если ему нужно было незаметно ускользнуть из дома. Теперь, когда Кристиан узнал об этой хитрости, окно будет заперто на крепкий замок, и придется Вертрану искать другой способ сбегать на волю. Но ему нужно было правдоподобное оправдание, так что делать нечего, окном пришлось пожертвовать.       — Ты сума сошел, Оливер? Это же второй этаж! — воскликнул Орвуд и кинул на несчастный оконный проем такой испепеляющий взгляд, что Оливер сразу понял: замок на раме появится не когда-нибудь в будущем, а сегодня ночью. — Я запрещаю тебе лазить в дом через окно, ты понял меня? Для этого существует дверь!       — Понял я, понял, — сокрушенно покачал головой Вертран. Ничего другого от опекуна он и не ожидал. — Не буду больше, ты только не волнуйся. Я не подумал о том, что это может быть опасно.       — А стоило бы, — нахмурился Кристиан и еще крепче стиснул руку Оливера. — Если упадешь с такой высоты синяками не отделаешься, мой мальчик. Кстати, о синяках. Что с тобой случилось, Оливер? Ты опять подрался? Кто это с тобой сделал, Грофф?       — Нет, не Грофф, — проворчал Оливер и опустил глаза в пол. Если уж лгать, то делать это надо так, чтобы Кристиан ему поверил. И не смог проверить его слова. — Это были другие ребята, взрослые. Они избивали какого-то мальчика, я вмешался и тоже получил по лицу. Не сильно, так, пару ссадин оставили.       — А это тогда что? — опекун схватил его за перебинтованную ладонь и поднес ее поближе к свету, рассматривая. А ведь Оливер так старался, чтобы Кристиан не заметил его увечья! Выходит, старался напрасно. Что ж, оставалось надеяться, что лгать он умеет чуточку лучше, чем прятать улики.       — Я порезался, сам виноват, — пробормотал Вертран, спешно соображая, кто кроме настоящего лекаря мог с таким мастерством обработать его рану. К сожалению, в голову так ничего и не пришло, и он решил отмолчаться.       — Вот как, — недоверчиво хмыкнул Кристиан, так и не дождавшись пояснений. — Где и чем ты порезался?       — Не знаю, упал на что-то острое во время драки.       — Кто перебинтовал тебе руку?       — Друзья.       — Что за друзья?       — Это что, допрос? Какая тебе разница?       — Не хами мне, мальчик. Отвечай на вопрос, — приказал опекун и так сильно сдавил руку воспитанника, что тот не сумел сдержать жалобного стона. Когда на повязке в нескольких местах выступила кровь, Кристиан вздрогнул, часто заморгал, как будто только что очнулся от глубокого сна, и неожиданно сменил гнев на милость:       — Прости. Я сделал тебе больно, мой мальчик?       — Немного, — укоризненно пробормотал Вертран, тем самым намекая, что несколько приуменьшил масштабы нанесенной ему травмы. — Это ничего, только не дави так сильно.       — Прости, мой хороший, — еще раз извинился Орвуд, но так и не отпустил его ладонь, а наоборот поднес к губам и осторожно поцеловал. — Прости меня, мой мальчик. Я разозлился. Знаю, я не должен был так разговаривать с тобой. Просто я волнуюсь за тебя и ничего не могу с собой поделать. Мне нужно знать правду.       — Я понимаю и стараюсь честно отвечать на твои вопросы. Но ты все время считаешь, что я тебя обманываю. Так нельзя. Ты должен верить мне, Кристиан, — попросил Оливер и невольно зажмурился от резкой боли, прострелившей ладонь. Ему показалось, что опекун ненароком порвал ему все едва успевшие затянуться рубцы. Главное, чтобы на бинтах не оказалось слишком много крови. Если Кристиан увидит, что рану зашивали, тогда уж точно поставит подопечного к стенке и никакие мольбы его уже не спасут.       — Ты должен мне верить, понимаешь?       — Даже если ты мне не веришь? — уточнил Орвуд. При этом лицо у него было обиженное. — Почему я не должен отвечать тебе тем же?       — С чего ты взял, что я тебе не верю? — поинтересовался Оливер, вздернув брови в притворном удивлении. Кристиан посмотрел на него с таким ехидством, что Вертран бросил попытки прикинуться невинной овечкой и добавил вполне искренне: — Я очень мало о тебе знаю, Кристиан. Ты ждешь от меня откровенности, в то время как сам почти ничего о себе не рассказываешь. По-моему, ты не очень-то стремишься к тому, чтобы я тебе доверял.       — Ни о чем кроме доверия, я тебя никогда не просил и не попрошу, Оливер, — возразил Орвуд и бережно взял его лицо в ладони.       Мальчик тут же залился краской, смущаясь, но отвернуться уже не посмел. Слишком уж интимным, слишком семейным был этот жест опекуна. Никогда раньше Кристиан не позволял себе прикасаться к нему так, как он делал это сейчас. Так, как совсем недавно это делал его папа.       Орвуд не имел никакого морального права на подобные отеческие жесты, но Оливер понимал, что отвернуться сейчас, значило бы отвергнуть доверие опекуна и снова в пух и прах разругаться, а этого ему не хотелось. Хотя бы потому что Вертран очень устал и мечтал как можно скорее добраться до кровати. О других причинах, подтолкнувших его к такому конформизму, вроде недавней неловкой сцены утешения плачущего Криса, Оливеру было страшно даже думать. Так что пришлось ему слушать Кристиана молча, глядя прямо вперед, в ласковые и серьезные бледно-голубые глаза.       — Ты говоришь, что ничего обо мне не знаешь, Оливер. Что ж, давай исправим это непростительное упущение прямо сейчас. Во-первых, ты должен запомнить раз и навсегда, что я на твоей стороне, мой мальчик. Что бы с тобой не случилось, в какие бы неприятности ты не угодил, ты всегда можешь поделиться со мной и рассчитывать на мою помощь. Я тебе никогда не откажу, мой хороший. Никогда.       Во-вторых. Если ты хочешь заслужить мое доверие, Оливер, тебе придется хотя бы иногда и самому его проявлять. Мне не доставляет никакого удовольствия тянуть из тебя правду клещами каждый раз, когда ты боишься, что я тебя накажу. Я строг, мой мальчик, и не оставляю твоих провинностей без внимания. Но я отнюдь не бессердечный человек и никогда не стану причинять тебе боль понапрасну. Никто и никогда в этом доме не сделает тебе больно, пока ты следуешь правилам. Никто. И никогда.       Оливер уже хотел было согласно кивнуть и попроситься в кровать, но оказалось, что опекун еще не закончил. В его глазах искрились огоньки озорного веселья, характерного скорее для девятилетнего Криса, чем для его более зрелого аналога, когда Орвуд произнес:       — И в-третьих, если тебе так уж нужно узнать меня получше, можешь просто спросить. Я не кусаюсь. Обычно.       Тут Оливер не удержался от смешка, вспомнив свою первую встречу с Крисом на школьной площадке. В частности, великолепный кусь, которым Орвуд вознаградил Питера в самом конце схватки. Это воспоминание так его развеселило, что Оливер решил немного подыграть опекуну.       — Какой твой любимый цвет? — выпалил он первое, что пришло в голову. Должно быть, сказывался опыт заполнения многочисленных девчоночьих анкет, которые с завидной регулярностью подсовывала ему Дарина.       Кристиан, вопреки ожиданиям Вертрана, не растерялся и ответил сразу же:       — Зеленый. А твой?       — Синий. Баранина или говядина? Что ты выберешь?       — Говядину. Мне не нравится запах барана.       — Ты правша или левша?       — Да брось, неужели ты до сих пор не заметил? — со смехом спросил Орвуд.       — Отвечай на вопрос, — возмутился мальчик.       — Ладно, ладно. Я правша, только переученный. В детстве писал левой рукой.       — Сколько тебе лет?       — Что за глупый вопрос, ты и так знаешь сколько!       — Что хочу, то и спрашиваю, — ухмыльнулся Оливер, разгоряченный игрой и теплом ладоней Кристиана по-прежнему прижатых к его лицу. — Ты тоже спроси что-нибудь глупое!       — Твой самый нелюбимый предмет в школе? — поинтересовался Кристиан, после недолгих раздумий.       — Вот уж действительно глупый вопрос. Чистописание, — признался Оливер, вспоминая свои феерические баталии с Крейсом на тему почерка, не соответствующего академическим стандартам.       — Твое самое первое детское воспоминание? — спросил Орвуд и по выражению его лица мальчик сразу понял, что опекуну и впрямь интересно, что он ответит.       — О том, как мама поет мне колыбельную. Помню, что я лежал в теплой люльке, и она пела мне, поглаживая по груди, — тут Оливер против воли запнулся. Как бы ему ни хотелось поддержать игривое настроение опекуна, упоминание о матери погрузило его в печальную задумчивость, которую Кристиан сразу заметил.       — Прости. Спросил, не подумав. И все испортил, как последний дурак.       — Не испортил, нет. Просто я… Просто мне нелегко о ней вспоминать. До сих пор нелегко, — попытался подбодрить опекуна Оливер. Сам не зная зачем, он добавил: — Я часто думаю о маме. Когда вижу ее вещи в комнате или, как сейчас, с кем-нибудь говорю о ней и внезапно вспоминаю, что ее больше нет. Никак не могу привыкнуть к этой мысли. Ее больше нет…       — Мне очень жаль, — произнес Кристиан и отвел взгляд в сторону, словно устыдившись собственных слов. — Правда, очень жаль.       — Ага, — вымолвил Оливер, не представлявший, что еще тут можно было сказать.       Жалости Кристиана, собственными руками задушившего его маму (причин, побудивших опекуна на этот страшный поступок он не знал до сих пор и отнюдь не был уверен, что хочет о них узнать), мальчик не особенно доверял. Но сказать об этом сейчас, значило еще дальше оттянуть вожделенное возвращение к теплой постели и прерванному сну. Оливер не мог этого допустить и зевнул так широко и громко, что у него хрустнули челюсти.       Кристиан понял его намек мгновенно.       — Ладно, поговорили и будет. Остальное может подождать до завтра, правильно? А теперь, давай-ка вернем тебя в постель, мой мальчик, — сказал Кристиан, взъерошил воспитаннику волосы каким-то чудом не зацепив ни единой шишки и без предупреждения поднял его на руки. Оливер от неожиданности испуганно охнул и крепко вцепился в плечи опекуна.       — Ты чего, Кристиан? До кровати я и сам вполне способен добраться.       — Считай это дополнительным бонусом. Прилагается к игре в глупые, очевидные вопросы о личной жизни.       — Ох, этот пункт в контракте я, кажется, пропустил, — усмехнулся Оливер.       Кристиан улыбнулся ему в ответ и покрепче прижал воспитанника к себе. В нос мальчику тут же ударил запах его лосьона после бритья и дорогого одеколона с ароматом хвои, смешанного с мятой и кофе. Очевидно, это был любимый парфюм опекуна, раз он так часто им пользовался — запах показался Оливеру очень знакомым. Он определенно слышал его не в первый раз.       Оливер с неохотой отпустил опекуна, когда тот уложил его на одеяло. Мальчик вдруг поймал себя на мысли, что ночью ему будет не хватать тепла Кристиана. Вожделенная кровать отчего-то показалась ему неудобной и неприветливой, а разбросанное по постели покрывало представилось опасным, как змея, готовая свернуться удушливым кольцом вокруг его ног. Может быть, виной тому были темнота и тишина, царившая в доме, но кошмар-воспоминание, совсем недавно обрушившийся на Оливера, вернулся к нему опять. Такой же живой и жуткий, как в ту ночь, когда он столкнулся с ним в самый первый раз в спальне родителей.       В памяти мальчика внезапно всплыл невероятно четкий образ призрака, которого он увидел в ночь смерти мамы. Этот образ и вызванный им страх, заставили его нервно заозираться по сторонам в поисках размытой человеческой фигуры, что была чернее самой ночи. Когда слезящиеся от усталости глаза Вертрана наткнулись на отброшенную на стену подсвечником неровную, подрагивающую тень, лишь огромным усилием воли ему удалось сдержать рвущийся из горла крик. Ему показалось, эта тень шевельнулась.       «Это паранойя, всего лишь игра света и тени. Успокойся», — мысленно уговаривал себя Оливер, сминая в ладонях уголок простыни. Словно на зло мальчику, громко и протяжно скрипнула приоткрытая опекуном дверь. От этого звука Вертран, не сдержавшись, вскрикнул и подскочил на кровати.       — Что с тобой, Оливер? — Кристиан замер в проеме двери и с тревогой глядел в лицо воспитаннику. Оливер привстал на корточках и, часто дыша, мотал головой из стороны в сторону, словно почуявший угрозу щенок. Наконец, его бегающий взгляд зацепился за напряженную фигуру опекуна и сиплым, немного дрожащим голосом, он произнес:       — Ты… Я могу тебя кое о чем попросить?       — Конечно, Оливер. В чем дело? — страх мальчика, словно заразная болезнь, быстро передался и Кристиану. Орвуд с подозрением осмотрелся вокруг, уделяя особенно много внимания самым темным, неосвещенным углам комнаты. Так и не обнаружив в обстановке детской ничего опасного, он снова повернулся к подопечному. — Что случилось, мой хороший?       — Останься со мной, — попросил Оливер, задыхаясь от стыда и виновато повесив голову. Словно оправдываясь за постыдный поступок, он тут же проговорил: — Ненадолго, только пока я не засну. Я… Я больше никогда тебя об этом не попрошу.       После непродолжительной паузы, показавшейся Оливеру длинной, как вся его жизнь, Кристиан коротко ответил:       — Хорошо.       Опекун осторожно прикрыл за собой дверь, едва державшуюся на выломанных петлях, и вернулся к кровати Оливера, присев на самый краешек. Мальчик обрадованно улыбнулся и с видимым облегчением плюхнулся обратно на подушки.       — А теперь засыпай. Мне не хотелось бы просидеть здесь до утра.       Последнюю фразу Кристиан произнес с насмешливой улыбкой, устало потер затекшую шею и попытался устроиться на узкой кровати со всем возможным комфортом. Оливер подвинулся ближе к стене, уступая ему побольше места, высунул из-под одеяла перебинтованную ладонь и нерешительно коснулся пальцами запястья опекуна.       — Можно? — спросил он смущенно. Ему хотелось не только знать, но и чувствовать, что Кристиан рядом и защищает его. Что его на самом деле хоть кто-то защищает. Глупо, конечно, но он не просто этого хотел, Оливеру это было совершенно необходимо. По крайней мере сегодня, этой ночью, полной старых и по-прежнему страшных кошмаров.       Орвуд, кажется, не особенно удивился его просьбе и без рассуждений принял протянутую к нему руку воспитанника.       — Спасибо. Спокойной ночи, Кристиан.       — Сладких снов, мой мальчик, — произнес Орвуд мягким шепотом и погладил его израненную ладонь. — Спи спокойно.