На хвосте кометы

      Несмотря на накопившуюся усталость Оливер проснулся вскоре после рассвета. Сквозь тонкий тюль на окне только начали пробиваться первые лучики солнца, предвестники погожего дня, когда он стал ворочаться на постели, надеясь вновь поймать ускользающий сон. Вертран не запомнил точно, что ему снилось, но поскольку проснулся он в хорошем настроении, то предположил нечто приятное.       Еще некоторое время Оливер вертелся с боку на бок, от скуки прислушиваясь к слабому сопению Лили и немузыкальному храпу опекуна. Все его тело нещадно ломило после вчерашней стычки с дознавателями, однако, желание подышать свежим воздухом все же пересилило лень и усталость, поэтому он решил прогуляться. Вертран отыскал в гардеробе верхнюю одежду и на цыпочках выскользнул из палаты, надеясь, что не разбудил никого из взрослых. Это утро он хотел провести в одиночестве и как следует пораскинуть мозгами.       На его счастье в столь ранний час коридоры больницы были практически пустыми: пациенты, как им и полагалось, встречали наступающий день в постелях; медсестры заперлись в тесных каморках и пережидали остатки ночного дежурства за игрой в карты; пожилая уборщица, в одиночку отмывавшая от следов обуви древний каменный пол больницы, задремала, опираясь рукой на швабру.       Вертран неторопливо шагал по запутанным переходам госпиталя пока не достиг приемного покоя. Оттуда он сразу вышел на улицу через запасной выход, который заприметил еще прошлой ночью, когда его в полузабытьи привезли сюда санитары. Стоило мальчику оказаться снаружи, как мороз тут же ударил по нему с беспощадной силой зимнего шторма. Из его рта с легким выдохом вырвался пар, небольшой рукотворный садик вокруг госпиталя ослепительно сверкнул снегом на солнце, так что захотелось прикрыть рукой глаза.       — Красота, — сказал Оливер, оглядываясь по сторонам.       Укрытый снегом летний сад показался ему волшебным замком из сказки, даже не надо было ничего выдумывать: обледенелая дорожка у входа в госпиталь легко сошла бы за заколдованную реку; спрятавшиеся под белым покровом аккуратные сосны и стриженые кусты выглядели как солдаты, задремавшие на посту у баррикад; словно выпрыгнувшие из земли сундуки с сокровищами, тут и там расположились обросшие сосульками приземистые скамьи. Почти против воли Оливер подумал о том, как здорово было бы поиграть здесь вместе с Крисом.       — Еще чего, — тут же одернул себя Вертран, зло потирая туго перевязанную руку. Тот седобородый доктор, который принял Оливера вчера вечером, позаботился о том, чтобы ничьи зубы больше не касались его заживающих ран — на ладони был такой толстый слой бинта, что даже собаке не удалось бы прогрызть его насквозь. Этот факт вселял определенную уверенность, в отличие от непроходящей, ноющей боли в груди и сломанном носу.       Да, это была настоящая, взрослая боль. Она монотонно и беспощадно терзала Оливера каждый раз, стоило ему вздохнуть, преследовала его неотступно, как хищник, почуявший кровь. Никакие зелья исцеления не могли отогнать ее прочь даже на время, ведь трещины в костях так скоро не заживают. Отсюда и необходимость в жестком корсете, который по словам старого доктора совершенно незаменим при подобного рода травмах.       — Да, только пошевелиться в нем невозможно, — проворчал Оливер, обхватил себя руками за грудь, будто боялся рассыпаться, и медленно, осторожно, как больной артритом, присел на скамейку у самого входа в госпиталь. Боль так измотала его, что не осталось сил даже на то, чтобы счистить со скамейки снег, так что сзади штаны сразу промокли.       — Просто блестяще, господин Вертран. Похоже, вы превратились в старую развалину, с чем вас и поздравляю.       Подражание брюзжащему голосу профессора Крейса вышло таким правдопододным, что Оливер невольно улыбнулся сам себе. На полноценный смешок ему не хватило смелости, побоялся, что в груди опять как иглой кольнет неотвязная боль.       Эта новоприобретенная скованность и настороженность движений раздражала и унижала Вертрана, всегда так гордившегося нетипичными для аристократа крепостью и здоровьем собственного тела. В отличие от сверстников, которые часто простужались и от любой выскочившей на колене болячки начинали изнывать от жалости к себе, Оливер не боялся никаких хворей, редко болел и не испытывал трепета даже перед кровавыми ранами. Конечно, он не любил боль, как и все, но умел переносить ее достойно, со стойкостью, присущей наследнику рода охотников. Тем не менее, даже у его выносливости был предел, и сегодня, судя по всему, этот предел был достигнут.       Оливер молча сидел на обледенелой скамье в пустом, замороженном саду и старался не думать о том, что впервые в жизни чувствует себя дряхлым стариком. Чувствует себя ничтожеством.       — Мне не одолеть Криса, — тихо, уверенно проговорил Вертран, шевеля неразгибающимися пальцами. Просто сложить ладонь в кулак вдруг стало для него непосильной задачей, и это пугало мальчика сильнее, чем он смел себе признаться. Он смутно подозревал, что бесконечные испытания путешествий во времени, валившиеся на него как из рога изобилия, необратимо истощили его силы; что его нынешний моральный и физический упадок явление вовсе не временное и не пройдет уже никогда. Оливер начинал догадываться, что стараниями Криса и безымянных дознавателей из Ордера стал инвалидом.       — Нет, нет, нет! — воскликнул Вертран, заставил себя сжать ладонь в кулак и ударил по чугунному подлокотнику скамьи. Рука страшно завибрировала в ответ, из груди от резкого крика как выстрел рванулся кашель. — Проклятье! Да что же это такое, неужели я правда настолько слаб? Неужели совсем ни на что не способен? Этого не может быть, это не может быть правдой…       «И это неправда», — успокил себя Оливер, поглаживая жесткую ткань корсета под рубашкой. Ему больше не хватало дыхания на разговоры вслух, очередной приступ кашля заставил его замереть в неподвижности, выжидать и надеяться, что на этот раз мучения продлятся недолго. Какой позор.       «Нет, я не слабый! Я не боюсь боли. Слабый ни за что не согласился бы на поединок с Орвудом; слабый не сумел бы убежать от двоих дознавателей разом; слабый не вынес бы допроса, который учинил мне этот Джаред; слабый не выстоял бы перед чудовищем, что явилось ко мне прошлой ночью, чем бы оно ни было на самом деле. Я все это выдержал, я справился, так что я не слабый, ясно?».       — Я не слабый, — внушал себе Вертран, сжимая зубы. Со вздохом в груди толкнулась треснувшая кость, как будто между ребер опять протиснулся холодный металл кастета. Мальчик всхлипнул. — Я не боюсь Криса. Не боюсь, даже зная, что он может попытаться меня убить.       «Но он не попытается», — тут же возразил себе Оливер, не замечая, что перестал говорить вслух. У него перед глазами, как сцена из ночного кошмара, стояла пошатывающаяся фигура опекуна и словно зависшие в воздухе, горящие во тьме синие глаза. Он до сих пор сомневался, что видел тогда именно Кристиана, пусть и сильно подвыпившего. В глубине души, вопреки всякому здравому смыслу, Вертран по-прежнему отказывался верить, что опекун способен убить его.       — В конце концов, у него было много шансов расправиться со мной, но Кристиан ими не воспользовался. Значит ли это, что Финеас не прав? Значит ли это, что Орвуд не пошел по стопам своих предков и не превратился в монстра, подобного Гаррету?       «Однако, это не отменяет того факта, что он все еще может быть опасен для Кела и его семьи, — рассудил Оливер, вновь затихая. Его грудь под корсетом сдавило очередным приступом. Вертран сумел заставить себя вздохнуть только через полминуты. — Это маловероятная угроза, но я никак не могу просто взять и сбросить ее со счетов. Кел — мой лучший друг, и я просто обязан сделать все для того, чтобы он был в безопасности… Также как и Крис хотел сделать для меня».       — Мы не такие уж и разные, дружище, — грустно усмехнулся Оливер, рассеянно выводя пальцем узоры на поверхности скамьи. — Ведь мы оба готовы пойти на любое безрассудство, чтобы защитить дорогих нам людей.       Вертран сам не знал почему, но эта мысль странным образом его успокоила. Впрочем, он не тешил себя напрасными надеждами: никакое сходство с Крисом не наделит его той же звериной мощью и безрассудной яростью, что неизменно выручали его друга в каждом сражении. Оливер не был слабаком, и все же не чувствовал себя достаточно сильным, чтобы справиться с Орвудом. А ведь как самонадеянно он дал обещание мадам Элоизе, что выручит ее внука из беды! Глупец!       — У меня нет выхода. Крис мне его не оставил. Я просто обязан победить, — тихо проговорил Оливер, зарываясь опухшим, красным как у пьяницы носом в шарф. Он только что расслышал позади хруст снега под тяжелыми сапогами взрослого и застыл в ожидании. Решиться скрасить его одиночество в такую рань мог только один человек.       — Доброе утро, Кристиан, — поздоровался мальчик, разглядывая опекуна сквозь слипшиеся на холоде ресницы. Орвуд ничего не ответил и с тяжелым вздохом присел на скамью рядом с ним. Выглядел опекун на редкость раздраженным (должно быть, его мучило жуткое похмелье), поэтому сердце Оливера волнительно екнуло, в предвкушении неприятного разговора.       — Как ты себя чувствуешь… после вчерашнего?       — Лучше, чем мог бы, — хмуро бросил Кристиан, поджимая губы.       «Это плохо. Я бы предпочел, чтобы ты был в хорошем расположении духа, когда станешь меня допрашивать, — рассудил Вертран, внутренне подготавливая себя к грядущему жестокому натиску. — Может быть, стоит рассказать опекуну правду? Не представляю, как отреагирует Кристиан, если я всерьез заявлю, что совершил путешествие в прошлое. Наверное, решит, что я сошел сума. А если я буду придерживаться той истории, которую наплел дознавателю, опекун обидится на меня за очередную ложь. Так что куда ни кинь — всюду клин».       — Боже мой, как мне все это надоело, — полушепотом выдохнул Оливер и закрыл глаза.       — Представь себе, мне тоже, — откликнулся опекун с такой неподъемной усталостью в голосе, что Вертрану чуть было не стало его жаль. Впрочем, следующие слова Орвуда быстро охладили его сентиментальный пыл. — Ты мог бы разбудить меня, прежде чем в очередной раз исчезать.       Как и предполагал Оливер, в голосе Кристиана явственно прозвучала обида.       — Прости. Я не собирался далеко уходить, просто вышел подышать, — оправдался Вертран. — Я не хотел тревожить тебя понапрасну. По-моему, тебе не мешало бы как следует отдохнуть. Выглядишь паршиво.       Опекун рассмеялся странным лающим смехом, в котором на самом деле не было и грамма веселья, одна лишь жестокая, циничная насмешка. От этого смеха у Оливера по спине пробежали мурашки.       — Я выгляжу уж точно не хуже тебя, мальчик, — процедил Орвуд, отсмеявшись, и смерил воспитанника брезгливым взглядом. — Что с твоей одеждой? Вообразил себя поросенком и решил вымазаться в грязи?       Оливер стыдливо прикрыл рукой солидное желтоватое пятно, расплывшееся на куртке после того, как его несколько раз стошнило при переходе во времени. Слова опекуна сильно его уязвили, и Вертран не побоялся огрызнуться:       — На себя посмотри. Твое пальто выглядит так, как будто его пропустили через мясорубку, заляпали болотной грязью и только после нацепили на тебя.       Вопреки ожиданиям Оливера, Кристиан воспринял его вызывающий тон вполне спокойно. Только голос был холоднее льда, когда Орвуд ответил:       — Проведи две ночи в седле в поисках одного безответственного, неблагодарного мальчишки, и станешь таким же. Это я тебе гарантирую, проверил на собственной шкуре.       — Прости, — снова извинился Оливер, пряча глаза. Никакой вины он за собой не чувствовал, его грызла злость, обида за то, что он опять вынужден оправдываться за грехи, которых не совершал. На лицо опекуна Вертран старался не смотреть и говорил низко опустив голову, как нашкодивший щенок:       — Я хотел бы, чтобы всего это не было, но так уж произошло. Мне очень жаль, что я доставил тебе столько неудобств, но теперь уже ничего не исправить. Так что давай забудем об этом, ладно?       Опекун медленно и, как показалось Вертрану, с тайным наслаждением отрицательно покачал головой. Обычно бледные щеки Орвуда налились румянцем, но мальчик не мог понять было ли то от холода или от гнева.       — Нет, Оливер, боюсь, что я нескоро смогу об этом забыть, — произнес Кристиан, стиснув зубы. Со все нарастающей холодностью он продолжил: — Боюсь, ты серьезно недооцениваешь масштаб неудобств, которые причинил мне и еще очень многим людям своим внезапным исчезновением. Ты поставил на уши половину города.       — Я знаю, — согласился Оливер через силу. Злость внутри него все выше поднимала голову. — Но я же не хотел…       — Молчать! — оборвал воспитанника Кристиан, хлопнув ладонью по скамье. Оливер послушно замолчал, но в его брошенном на опекуна исподлобья взгляде страха не было.       «Я больше не боюсь тебя, Кристиан, — подумал Вертран, неосознанно оскалив от злости зубы. Хорошо, что Орвуд не заметил его мимических упражнений, а не то как пить дать залепил бы еще одну пощечину. — У меня больше нет сил тебя бояться. И что же ты сделаешь со мной, когда поймешь, что лишился своего главного оружия?».       Тем временем, Кристиан продолжил отчитывать подопечного, все сильнее повышая голос:       — Ты даже не представляешь, какую кашу заварил, молодой человек. По твоей милости двое суток провел на ногах не только я, но и весь педагогический состав школы. Профессор Кортеникс, с чьего урока ты, позволь напомнить просто сбежал, в результате чуть не лишился работы! Весь отдел дознания Ордера носился по городу словно стая куриц с отрубленной головой, надеясь отыскать хоть какие-то твои следы. По тревоге подняли даже газетчиков: Лили готовила статью о тебе в сегодняшнем выпуске, чтобы привлечь как можно больше людей к поискам.       — Да, это не мало, — неосторожно пробормотал Оливер, но тут же понял, что совершил роковую ошибку. В ответ на его слова Кристиан разразился такой отборной бранью, что уши мальчика едва не свернулись в аккуратный рулет.       — Не мало! — передразнил воспитанника опекун, выругавшись. — Мой тебе совет, мальчик, не раздражай меня и держи свой рот на замке. Срок твоего наказания и без того уже перевалил за пару десятков лет!       — Интересно, за что я наказан? — не сдержавшись крикнул Оливер. Если бы не стреляющая боль в груди, он вскочил бы на ноги как ошпаренный. — За то, что так не вовремя заболел и чуть не разбил себе голову, не спросив твоего высочайшего разрешения?       — Не смей со мной разговаривать в таком тоне! — осадил подопечного Кристиан, но Вертран пропустил эту угрозу мимо ушей и таки заставил себя подняться с места. Орвуд сопроводил его неуклюжее ковыляние презрительной ухмылкой, но в проницательных бледно-голубых глазах промелькнуло замешательство. Занятый собственными переживаниями, Оливер этого не заметил.       «Меня уже тошнит от его мерзкой ухмылочки!» — с яростью подумал Вертран, предварительно захлопнув рот с таким показным усердием, что у него громко клацнули зубы. Это, хоть и вымученное, послушание, как будто вновь подарило Орвуду ощущение почвы под ногами. Кристиан выглядел едва ли не довольным, когда произнес:       — Теперь, когда ты наконец вспомнил, где твое место, Оливер, я хочу, чтобы ты мне ответил честно и без уверток, где тебя на самом деле черти носили последние тридцать два часа. И что это за чертовщина была припрятана у тебя в карманах?       Ожидавший этих вопросов со вчерашнего вечера, Оливер поначалу только грустно усмехнулся, но стоило ему увидеть в руках опекуна свои заметки из библиотеки Академии, как у него лоб покрылся испариной.       «Я надеялся, что потерял их при переходе во времени, — подумал Вертран, спешно вспоминая, что именно понаписал на этих клятых клочках бумаги. Информации, которую опекуну определенно не следовало знать, там был вагон и маленькая тележка. — Вот черт! Как можно было так облажаться на пустом месте? Ладно, без паники. Мало ли по какой причине мне могли понадобиться эти записи. Может быть, я доклад готовил? Да, точно, так оно и было».       — Я все уже рассказал тому парню, что допрашивал меня вчера ночью, — сказал Вертран и уже на первой фразе понял, что ничего другого опекун от него и не ждал. Горькое разочарование и почти мальчишеская обида на лице Кристиана немым укором стояли у него перед глазами. — Я упал с косогора в лесу и ударился головой. Что касается этих заметок… Я был в библиотеке, готовил на урок доклад о кометах. Не знаю, что ты хотел услышать, Кристиан, но больше мне сказать нечего.       — Да, очевидно, это из научного любопытства к небесным светилам ты полез копаться в истории моей семьи, — язвительно подметил Орвуд, голосом полным в равной степени как гнева, так и глубоко запрятанной сердечной боли. Исписанные листы бумаги, в которых через слово фигурировало имя Гаррета Орвуда, он бросил к ногам подопечного с тем же презрением, с каким дуэлянты швыряют перчатку оппоненту в лицо. Уставившись в одну точку, Кристиан надолго замолчал и, казалось, закаменел изнутри: такой неестественной и недвижимой стала его поза. Оливер уже начал думать, что опекун задремал, когда тот нарушил повисшую между ними тишину и произнес:       — Я надеялся услышать от тебя правду, Оливер. Я надеялся, что ты ответишь мне честно. Надеялся, что ты достаточно доверяешь мне, чтобы рассказать все, как есть. Теперь я понимаю, что надеялся зря.       — Я сказал правду, — настаивал на своем Вертран. Его вдруг охватил мгновенный испуг. Никогда раньше, за все месяцы своего знакомства с Кристианом, Оливер не видел на лице опекуна такого странного выражения.       «Как будто его по голове огрели чем-то тяжелым, — так описал увиденное Вертран, раздумывая над тем, что же ему делать дальше. Сердце часто и гулко забухало у него в груди, треснувшие ребра вновь напомнили о себе стрелой боли. — Кристиан кажется каким-то отрешенным… смирившимся. Но с чем он пытается смириться? Что бы это ни было, оно мне не нравится! Пусть уж лучше опекун опять накричит на меня, эта его реакция мне хотя бы знакома».       — Ну, что ты молчишь? — не выдержал Оливер, когда затянувшаяся пауза начала действовать ему на нервы. — Неужели тебе нечего сказать?       — Представь себе, нечего, — фыркнул опекун равнодушно. Его требовательный, проницательный взгляд больше не искал раскрасневшегося лица подопечного, а, наоборот, был обращен глубоко внутрь. В его напряженной, судорожно застывшей позе слабо проглядывалась мучительная борьба, но Оливер был еще слишком неопытен, чтобы обращать внимание на подобные мелочи. Мальчику казалось, что опекун просто из вредности терзает его молчанием. Наконец, Орвуд произнес тоном бесповоротной окончательности:       — Боюсь, больше мне не о чем разговаривать с тобой, Оливер.       — В каком смысле? — не понял Вертран. Такое скорое и безболезненное отступление опекуна сбило его с толку, нарушило привычный порядок вещей и что греха таить, немного напугало. Собственный страх злил Оливера, но даже гнев не смог изгнать из его голоса жалобное волнение, когда он снова спросил: — Что ты имеешь в виду, Кристиан? Ты не хочешь со мной говорить об этом?       — Нет, мальчик. Я никогда больше не хочу с тобой разговаривать, — отрезал Орвуд, не торопясь поднялся и тростью отодвинул подопечного со своего пути, словно тот был грязным оборванцем, к которому не пристало прикасаться аристократу. Затем он вальяжно натянул на озябшие руки перчатки, поправил пальто и не оборачиваясь грубо бросил в сторону воспитанника:       — С меня хватит. Надоело возиться с неблагодарными сопливыми паршивцами, вроде тебя. Все равно толку от вас никакого.       — Прости что? — севшим голосом поинтересовался Оливер. Мальчик уже не понимал злиться ему или начинать паниковать, и на всякий случай делал и то и другое. — Как ты меня назвал?       — Ты меня слышал, — сказал Орвуд и, не дожидаясь ответа, зашагал обратно к госпиталю. Оливер с большим трудом поспевал за ним. У него в груди не хватало воздуха для того, чтобы вставить хоть слово в гневную, оскорбительную тираду опекуна:       — Мне надоело твое бесконечное своенравие, надоело твое наглое вранье, надоело твое хамство. Надоело выслушивать, как тебя в жизни все не устраивает. Включая меня… Ты правда думал, будто я не знаю о твоих разговорах с этим трусливым гаденышем Домианом? Порой ты отпускал в мой адрес такие нелицеприятные выражения, что мне хотелось зайти в комнату и хорошенько намылить тебе рот.       При воспоминании о похабных шуточках, которые они с Келом часто выдумывали об Орвуде и порой даже намеренно распространяли среди одноклассников, у Оливера сильно покраснели уши и невыносимо подвело живот.       — Все равно это не повод объявлять мне бойкот, — возразил Вертран, тяжело дыша. Ему было настолько плохо, что во многом справедливые упреки опекуна он воспринял несерьезно, как насмешку и ответил соответственно. — У меня к тебе тоже есть претензии, знаешь ли. Думаешь, жить с тобой в одном доме так приятно, Кристиан? Приятно получать по лицу ни за что ни про что, приятно, когда тебя изо дня в день лупят по чем зря? Знаешь, я всегда мечтал об этом!       — Даже не сомневаюсь, — глухо рыкнул Кристиан, и это было последнее проявление гнева, которое он себе позволил. Глубокий вдох, затем медленный выдох, и вот его лицо снова стало похоже на мертвую гипсовую маску. — Раз все так плохо, тем более не вижу смысла тратить время на человека, который не только не ценит моих усилий, но вдобавок спит и видит, как бы упечь меня за решётку.       На этих словах Вертран чуть не поперхнулся слюной, так как то была почти полная цитата одного из его приватных разговоров с Эдной. В беседах с верным варгулем он никогда не стеснялся в выражениях и откровенно высказывал старухе все, что думал об опекуне и новом «доме». Первые месяцы после смерти матери были для Оливера невероятно тяжелыми, так что вполне естественно, что в его фантазиях на долю Орвуда всегда выпадала самая страшная кара.       «А я еще удивлялся, как это шпионивший под дверями Луис не доносил опекуну обо всех этих разговорах по душам, — задумался Вертран, задыхаясь от быстрой ходьбы. Орвуд и не подумал о том, что сбавить шаг и избавить воспитанника от страданий. — Оказывается, Луис все передавал, просто Кристиан оказался достаточно сообразительным, чтобы не принимать этого глупого трепа на свой счет. По крайней мере, был достаточно сообразительным до сегодняшнего дня».       — Мне жаль, что я обидел тебя, — произнес Оливер на этот раз более чем искренне. Однако, Орвуда его извинения не тронули от слова совсем. — Но это же просто ребячество, Кристиан. Подумаешь, наговорил про тебя какой-то сопляк всяких глупостей? Как будто ты не называешь меня трусливым и беспомощным мальчишкой в кругу своих коллег на работе.       — Не смей судить меня по себе, — прошипел Кристиан и рывком открыл входную дверь больницы, едва не сбив подопечного с ног.       «Вот скотина, он еще смеет изображать оскорбленное достоинство!» — разозлился Оливер, откашливаясь в согнутую в локте руку. У него в груди как будто разорвалась бомба, в голове смешались гнев, обида и набирающий силу страх.       — Хорошо, я понял, что ты на меня обиделся, — примирительным тоном заявил Оливер и с силой дернул Орвуда за рукав. Кристиан не повел и бровью, как ни в чем не бывало продираясь через толпу больных и медсестер к занятой его воспитанником палате. — Ну постой ты хоть одну секунду! Мы можем нормально поговорить, не меряясь взаимными обидами?       — Не трогай меня, — отмахнулся от мальчика Орвуд и не сбавляя шага ворвался в крохотную палату. По-видимому не ожидавшая их появления Лили от испуга чуть не подскочила на стуле. Тонкий томик в голубой обложке, который она держала в руках, с глухим стуком упал на пол, раскрывшись где-то на середине. — Доброе утро, Лили, я страшно рад тебя видеть.       — Это заметно, — саркастично подметила госпожа Барнс, но все же подставила щеку для деликатного дружеского поцелуя. Заметив Оливера, нерешительно выглядывающего из-за спины опекуна, она заботливо поинтересовалась: — Привет, малыш. Как ты себя чувствуешь?       — Я нормально, а вот он, — начал Вертран, яростно тыкая пальцем в Кристиана, — он, кажется, пропил последние мозги и окончательно тронулся умом!       — Та-а-ак, — задумчиво протянула Лили, переводя заинтересованный взгляд с Орвуда на его воспитанника и обратно. — Я явно пропустила что-то интересное. Что произошло между вами на этот раз?       — Он меня игнорирует! — пожаловался Оливер с возмущением, не переставая настойчиво дергать опекуна за рукав пальто. — Вот, видите? Ноль эмоций, как будто я с камодом разговариваю!       — Мне кажется, конкретно этот экземпляр больше похож на шкаф, — пошутила Лили, а потом нахмурилась, обнаружив, что ее веселого настроения больше никто не разделяет. — Крис, зачем ты опять ссоришься с Оливером?       — Я с ним не ссорился, — заявил Орвуд безапелляционным тоном. Похоже, вмешательство Лили в процесс выяснения его взаимоотношений с воспитанником изначальным планом не предусматривалось, а потому он ненадолго задумался. — Всего лишь расставил все точки над «и».       — Это теперь так называется? — взорвался Оливер. Он почувствовал себя гораздо увереннее рядом с Лили. Не без оснований Вертран надеялся, что одноклассница его опекуна обязательно разберется в причинах странного поведения Орвуда и играючи поставит того на место, если сочтет нужным.       «В конце концов, они дружат больше двадцати лет, — успокаивал себя Оливер. — Лили знает Кристиана с детства и как никто другой должна понимать все его бзики».       — Я сказал, что больше не хочу с ним разговаривать, — пояснил Кристиан, галантно взял Лили под руку и усадил на кровать. Орвуд высказал это настолько буднично, как будто речь шла о прогнозе погоды, а потому Оливер не счел удивительной растерянность, появившуюся на лице Лили при этих словах. Но Орвуд не дал ей опомниться, присел рядом и продолжил как ни в чем не бывало:       — Последние пару дней я много думал о том, во что превратилась моя жизнь, когда я принял решение забрать Оливера из приюта. Я понимаю, что следующие слова не сделают мне чести как мужчине, но я чувствую, что должен высказаться начистоту, как бы это ни было больно. Ты выслушаешь меня?       — Я… конечно, — ответила Лили, растерянно пожимая плечами. Она явно не понимала к чему клонит Орвуд. — Но тебе не кажется, что в первую очередь, тебя должен выслушать именно Оливер?       — Он не слушал меня раньше, не станет слушать и сейчас. Так зачем мне понапрасну сотрясать воздух? — спросил Кристиан, весело улыбаясь. Была ли эта веселость наигранной или искренней Оливер так и не разобрался, потому что был полностью поглощен созерцанием разворачивающейся перед ним немыслимой сцены. В глубине души он уже знал, что хочет сказать опекун, и перестал дышать еще прежде, чем Орвуд закончил говорить:       — Сидя вчера ночью за бутылкой виски я мучительно пытался понять, почему Оливер сбежал из дома и почему не хочет говорить правду о том, где он пропадал? Почему он никогда не слушается меня, почему всегда поступает по-своему, как бы я не пытался переубедить его? Знаешь, к какому выводу я пришел? На самом деле мне глубоко наплевать существует ли вообще ответ на эти вопросы. Вся эта затея с усыновлением была обречена на провал с самого начала, у меня просто не было шансов. На взаимном презрении и ненависти ничего путного не построишь. Оливер, вероятно, согласен со мной, даже если сам себе в этом не признается. И знаешь, что я решил, Лили?       — Не знаю, — сухо проскрежетала госпожа Барнс и посмотрела на Орвуда, как будто он был ярмарочным сумасшедшим, вдруг решившим ради смеха подорвать себя на куче пороха. — Что ты несешь, Крис?       — Ты задаешь неправильные вопросы, моя дорогая, — игриво пожурил подругу Орвуд и аккуратно щелкнул ее по носу.       У Лили был такой вид, словно она сейчас или выбежит из палаты с истошным криком или ее непременно стошнит. Кристиан не обращал на ее явно выраженное отвращение никакого внимания и с прежней увлеченностью рассуждал:       — Правильно будет спросить, что же я решил. Так вот, после долгих раздумий, взвесив все «за» и «против», я принял решение сбросить балласт, так долго мешавший моему продвижению вперед. Я, наконец, смогу жить собственной жизнью, не оглядываясь на нужды и потребности чужого для меня человека. Отныне мы оба — и я, и Оливер — совершенно свободны от взаимных обязательств и вольны поступать так, как нам хочется! Правда здорово?       — Что…? — вымолвил Оливер полушепотом, задыхаясь от разрывающей боли где-то в области сердца.       Никогда раньше ему не бывало так унизительно больно, страшно, беспросветно, больно до крика, и если бы не шок, мальчик бы сейчас точно валялся на полу и бился в конвульсиях. Никаких слез не было, не было жалобных всхлипов и благородного обморока, только мелкая тошнотворная дрожь по всему телу и невыразимое душевное омертвение. Оливеру казалось, что мир вокруг него вдруг начал на глазах блекнуть, затем неистово завертелся волчком. Вслед за ним и Вертран покачнулся на месте, его колени обесиленно подогнулись. Он не успел схватиться за спинку кровати и свалился на пол как сраженный выстрелом, неловко ударившись о ножку стула.       — Что ты сказал…?       Кристиан не удостоил его жалкий шепот даже взглядом. Все внимание Орвуда было всецело сосредоточено на Лили, явно борющейся с приступом тошноты и отвращением одновременно.       — Я думаю Оливер быстро оценит преимущества одинокой жизни. Он ведь так стремился к ней, с того самого дня как оказался в моем доме. В свою очередь, я тоже не буду скучать. У меня ведь освободится целая гора времени! — мечтательно размышлял Орвуд. Лили сидела перед ним с немым выражением священного ужаса на лице, которое Кристиан истолковал по-своему:       — Я вижу ты переживаешь о том, что станется с мальчиком? Не волнуйся, Лили, я не настолько жесток, чтобы просто выгнать его на улицу. В конце концов, это была моя ошибка и я сам должен ее исправить. Я подыщу ему хорошую семью, может быть, даже передам на попечение оставшимся родственникам, если они смогут прокормить еще один голодный рот.       Оливер со странной отрешенностью осознал, что у него непроизвольно дергается глаз, а губы искривило судорогой, как у эпилептика за мгновение перед приступом. Он все еще надеялся, что это какой-то глупый розыгрыш, что опекун просто жестоко шутит над ним и на самом деле ничего подобного не думает. Казалось, пройдет еще секунда, и Кристиан обернется к нему, подхватит на руки и утешит так, как только он один умеет это делать. Вертрану так отчаянно хотелось в это верить, что когда опекун наконец-то бросил на него мимолетный безучастный взгляд, Оливер едва не принял его за приглашение к примирению.       Мальчик уже поднялся на ноги, чтобы подойти к Орвуду, когда разглядел в его глазах смертельный холод, брезгливость и бесконечное раздражение. Оливер тут же отшатнулся в сторону, как будто получил удар в лицо.       Словно для того, чтобы окончательно добить своего бывшего подопечного, Кристиан произнес:       — Полагаю, тебя можно поздравить. Теперь ты свободен, Оливер. Я больше не стану тебя удерживать, как ты и хотел. Иди и живи той жизнью, какой тебе вздумается, а из моего дома можешь катиться хоть сейчас и отправляться на все четыре стороны. Я не хочу тебя больше видеть.       Все кончено, мальчик. Все кончено.