На хвосте кометы

            Когда настенные часы в большой гостиной поместья пробили шесть часов вечера, входная дверь с протяжным скрипом приоткрылась, впустив в дом мощную струю холодного воздуха и снега, веером рассыпавшегося по ковру. Послышались приглушенные шумом ветра ругательства, затем не смазанные дверные петли со стоном вновь пришли в движение. После громкого хлопка, с которым тяжелый засов опустился на держатель, недовольный голос проскрежетал:       — Проклятая вьюга совсем разыгралась, — буркнул бородатый конюх Вестин и потопал сапогами, стараясь стряхнуть налипшие на них комья мокрого снега. Как только эта нехитрая операция была закончена, он по старой привычке направился на кухню, чтобы получить свою порцию обжигающе горячего стакана чая. Продрогший после работы на свежем воздухе, Вестин надеялся погреть свои старые кости у печи, но как только увидел лицо Дианы, ожидавшей его возвращения с легко различимым нетерпением, он с усталым вздохом попрощался с мыслью об отдыхе.       — Тебе все неймется? — пожаловался конюх, прекрасно зная, что услышит в ответ. Кухарка решительно кивнула и, не отрываясь от работы, сказала:       — Ты прекрасно знаешь, как я переживаю за него, Вестин.       Когда конюх все же присел на скамейку, прислонившись спиной к раскаленной печи, она окинула его скрюченную от старости фигуру недовольным взглядом.       — Говори уж, раз пришел. Или ты думаешь, что я позволю тебе тут прохлаждаться бесплатно?       — Как ты жестока, моя дорогая, — картинно ужаснулся Вестин и улыбнулся. Впрочем, почти сразу его лицо опять стало серьезным, в глазах появилась жесткость, а высокий лоб прорезали внушительных размеров морщины. — Боюсь, мне нечем тебя утешить. Лучше ему не становится, это абсолютно точно. За весь день не произнес ни слова, ни съел ни одной крошки пищи, разве что выпил перед моим уходом стакан воды. Вот так вот, моя дорогая.       — Ты не пробовал уговорить его выйти? — поинтересовалась кухарка с нетерпением, едва дослушав печальный отчет старика.       Вестин лишь медленно покачал головой в ответ. Диана разочарованно вздохнула, протерла влажные глаза краешком фартука и вновь углубилась в работу. Она размешивала булькающее варево в котелке с такой энергией, что то едва не переливалось через край.       Некоторое время Вестин наблюдал за тщетными попытками кухарки утопить свое горе в делах, затем, бессильный помочь ей, аккуратно вытянул одеревеневшие от напряжения ноги перед печью и опустил голову на заскорузлые ладони. Ему хотелось хоть немного передохнуть. В последнее время, он чувствовал себя невероятно уставшим, даже изможденным, и не только потому что проводил целые дни, занятый тяжелой работой в амбаре. Нет, гораздо больше, чем необходимость перетаскивать на больной спине тяжелые тюки сена, конюха беспокоил маленький мальчик, спрятавшийся от всего мира в стойле для лошадей.       Старику до сих пор было больно вспоминать тот день, когда Оливер наконец вернулся домой после недельного пребывания в больнице. Это событие обещало стать настоящим праздником: по такому случаю Диана испекла шоколадный торт, который юный Вертран любил до умопомрачения; подружки горничные несколько раз отдраили дом и даже навели порядок в кладовой, что раньше отказывались делать наотрез, даже когда им угрожали урезать за это жалованье; Вестин самолично отправился в город и купил новенькую сверкающую сбрую для Торна, надеясь возобновить уроки верховой езды с Оливером, как только тот наберется сил; даже ворчливый дворецкий Луис внес свою лепту в общее дело и целых три дня держал рот на замке, не мешая остальным готовиться к встрече.       И вот экипаж остановился перед домом. Все они, бодрые и веселые, выстроились в ряд у дверей, словно верные пехотинцы, чествующие своего полководца на торжественном параде. Однако, как только Вестин открыл дверцу кареты и заглянул в лица господина Орвуда и его юного подопечного, старик сразу понял, что случилось что-то ужасное.       Первым, что насторожило опытного слугу стала непривычная тишина, повисшая в салоне экипажа. Сердце конюха дрогнуло от жалости, когда он увидел всегда такого жизнерадостного и любопытного как щенка Оливера, сжавшимся в комок в самом дальнем углу экипажа. Мальчик безмолвно и равнодушно взирал на окружающий мир совершенно сухими, чудовищно пустыми глазами глубокого старика. Его лицо ничего не выражало, спутанные сальные волосы падали на глаза, но он, казалось, этого даже не замечал. Оливер почти не двигался, сипло, с присвистом дышал и не пошевелился даже, когда Вестин окликнул его по имени.       «Как рыба, ударившаяся об лед» — подумал старик, не в силах отвести глаз от замершего мальчика.       Увлеченный этим пугающим зрелищем, конюх почти не обратил внимания на Орвуда. Хозяин прошел мимо него без приветствия и сразу же направился к дому, не удосужившись проверить, идет ли подопечный за ним следом. Вестина такое поведение удивило и, если судить по доносившемуся от дверей шепоту горничных, эта странная перемена внушила тревогу не только ему одному.       — Даже не обернулся ни разу, — горничная Молли проводила Орвуда недоумевающим, растерянным взглядом. — Неужели они опять поссорились?       — Похоже на этот раз все серьезно. Посмотри на Оливера, его как будто обухом по голове огрели, — подметила ее подруга, тыча пальцем в крохотную фигурку мальчика, так и оставшегося сидеть в экипаже.       Дородная кухарка тут же шлепнула болтливую девицу по руке и пригрозила обварить ее кипятком, если та сейчас же не замолчит. Служанка закрыла рот так быстро, что у нее щелкнули зубы, но внушающие тревогу неосторожные слова так и повисли в воздухе удушливым грозовым облаком.       Несколько минут прошли в смущенной тишине. Никто из слуг больше не решался нарушить ее словами; все ждали, что Оливер вернется в дом вслед за опекуном, но ждали напрасно. Мальчик так и не вышел из экипажа, не сдвинулся с места ни на дюйм, только его взгляд, устремленный в пустоту, стал еще более рассеянным, еще более рассредоточенным, как у лунатика. Вестин несколько раз тихо окликнул мальчика, даже слегка встряхнул за плечи, чтобы хоть немного взбодрить, но ответа не дождался. Похоже, что Оливер не только не узнавал старого конюха, он его даже не слышал. В каких бы глубоких дебрях не пребывал сейчас разум Вертрана, пробудить его от этой жуткой дремы было не в силах верного слуги.       — Пойдем-ка со мной, дружок, — наконец проговорил Вестин и поднял мальчика на руки, кряхтя от натуги. Оливер был уже немного тяжеловат для согбенной спины конюха, так что подъем по лестнице без помощи Дианы, он бы уже не осилил. К счастью, кухарка сразу пришла ему на помощь, и вместе они отнесли Оливера в детскую.       — Боги, что с ним такое? — прошептала Диана, укутывая мальчика одеялом. Оливер остался лежать в той же позе, в какой его оставили заботливые слуги, неподвижен и безмолвен, как кукла с оборванными веревочками. Если бы не тягостный свист дыхания, было бы совсем не трудно поверить, что мальчик мертв.       — Это похоже на кататонию, — предположил Вестин, задумчиво расчесывая бороду. — Я слыхал, что такое бывает с людьми, которые вернулись с войны, с теми, что пережили столь страшное потрясение, что уже не могли перенести его, оставаясь в сознании. Поэтому они полностью уходили в себя, так прятались от боли. Часто обратно они не возвращались.       Когда лицо Дианы исказилось от подступающего ужаса, конюх поспешил добавить:       — Но я не врач, да и слыхал я об этом от одного старого знакомого. Этот пройдоха завсегдатай буйных гулянок и самый последний враль по эту сторону Среднего моря, — слабо усмехнулся Вестин. — Тебе не стоит беспокоиться об Оливере, моя дорогая. Этот малыш пережил за свою недолгую жизнь больше, чем все мы вместе взятые. Он крепкий малый, он справится, вот увидишь.       — Надеюсь, что ты прав, — сказала Диана, задергивая шторы. Оливер, как и прежде, тяжело дышал, хранил полное молчание и практически не шевелился. — Надеюсь, что прав. И все же, мне не спокойно.       Следующие несколько дней показали, что оптимизм старого конюха и впрямь был преждевременным, болтливый язык его знакомого не таким уж длинным, а предчувствия Дианы более чем обоснованными.       Как это ни печально, но Оливеру не становилось лучше. В первую же ночь после своего триумфального возвращения домой, он как сомнамбула поднялся с кровати, неслышно спустился по лестнице вниз, открыл входную дверь и вышел на мороз в одной пижаме. Загребая голыми ступнями свежий снег, мальчик словно мрачное привидение бродил по двору неровными кругами, пока не добрался до амбара. Никто так и не узнал, как Оливер проник в запертый на ночь хлев, но рано утром перепуганные слуги обнаружили его спящим в лошадином стойле в обнимку с жеребенком Торном — счастливым обладателем новенькой, ни разу не ношеной сбруи.       «Видно, вам не суждено прокатиться вместе» — подумал Вестин с горечью, рассматривая спящего пони и его не состоявшегося хозяина.       Оливер по-прежнему не реагировал на окликавшие его взволнованные голоса взрослых, безучастно и равнодушно взирал на окружающий мир, отказывался от воды и пищи. Опасаясь, что если так пойдет и дальше, то мальчик заморит себя голодом, Диана сварила ему жиденький куриный бульон и попыталась покормить с ложки прямо там, на грязном полу амбара. Вертран проглотил чуть меньше половины тарелки и тут же улегся спать, крепко сжимая в крохотной ладошке густую гриву Торна.       Жеребенок не сопротивлялся, он отчего-то сразу полюбил нового соседа: щипал мягкими губами его спутанные волосы; прижимался теплым боком к его телу, согревая по ночам; не отходил ни на шаг, трепетно оберегая его тяжелые, мрачные сны. Когда Вестин попытался забрать мальчика в дом хотя бы на ночь, Торн отчаянно этому воспротивился и даже встал на дыбы, стараясь лягнуть незадачливого вора копытами в грудь.       — Успокойся, малыш! Эй, Торн, успокойся, — увещевал жеребенка старый слуга, осторожно подкрадываясь к нему сбоку. Оливер с абсолютно безучастным видом взирал на их противостояние и рассеянно сминал в руках обрывки сена, очевидно, напоминавшие ему гриву Торна. — Да уймись же ты, глупое животное! Я всего лишь хочу забрать Оливера домой. Понимаешь, домой! Завтра он к тебе вернется, обещаю!       Но жеребенок оказался неподкупен, он был готов защищать покой своего нового друга буквально до последней капли крови. Однако и Вестин вовсе не был намерен мириться с поражением. Конюх дождался пока Торн и Оливер крепко уснут, зарывшись в теплое сено, затем осторожно взял мальчика на руки и вернулся с ним в дом. Вестин был глубоко удивлен, когда утром следующего дня юный Вертран вновь был обнаружен в амбаре в обществе своего верного друга Торна.       — Все, я сдаюсь, — устало вздохнул Вестин и грузно осел на скамейку возле печи. Диана выслушала его рассказ с нескрываемым любопытством и чуть не проворонила поджаривающийся на сковороде лук, задумавшись над причинами такого странного поведения Оливера.       — Этих двоих мне не разлучить никакими силами. Это бесполезно.       — Может быть, нам и не стоит им мешать, — сказала Диана, медленно помешивая почерневшие кусочки лука на шипящей от масла сковороде. Вестин непонимающе воззрился на кухарку. — Посуди сам, если Оливеру сейчас легче находиться в обществе животных, чем людей, нам следует оставить его в покое. В конце концов, ты же сам говорил, что полгода назад чуть не сорвал спину, утепляя этот амбар на зиму, чтобы твои любимые лошади не замерзли. Если им там хорошо, значит, и мальчику будет комфортно.       — Да, но все равно это… как-то… — конюх с трудом подыскивал нужное слово. — Это неправильно. Жеребята должны спать на сене, а мальчики в постелях — таков наш мир.       — Ты правда думаешь, что в нашем мире существует хоть одно правило, из которого не было бы исключений? — спросила Диана многозначительно улыбаясь.       Вестин лишь пожал плечами в ответ, но к совету мудрой женщины все же прислушался и оставил сдружившихся мальчика и жеребенка в покое. К сожалению, это мало что изменило. Хотя ночные хождения Оливера по двору прекратились, его состояние ухудшалось день ото дня.       Впрочем, далеко не все в поместье были так глубоко озабочены душевным здоровьем Оливера. В отличие от своих слуг, хозяин дома обращал на прискорбное состояние мальчика не больше внимания, чем сытый кот, на лежащую у него перед носом полудохлую мышь. Орвуд продолжал жить обычной жизнью и не изменял многолетним привычкам абсолютно ни в чем, разве что стал значительно позже возвращаться с работы. Встречи с Оливером он не искал, его здоровьем не интересовался, никаких особых распоряжений на его счет не давал. Казалось, для Кристиана мальчик просто перестал существовать.       Эта неожиданная перемена в поведении хозяина крайне изумляла всех домашних слуг. Люди просто не знали, что думать и что делать, и долгое время не решались подступиться к Орвуду с расспросами. Когда, наконец, старый конюх завел с ним разговор о здоровье Оливера, Кристиан заявил, что у него нет времени на подобную чепуху и рванул из кабинета как пришпоренный жеребец, громко хлопнув дверью. По словам Дианы, с ней молодой господин повел себя и того хуже: для начала довольно бестактно подметил, что она лезет не в свое дело, а когда женщина попыталась настаивать, указывая на все ухудшающееся здоровье мальчика, откровенно послал ее к черту «со всеми вашими женскими глупостями».       — Я просто опешила от удивления, — поделилась своими впечатлениями кухарка вечером того же дня. Вестин сидел скрестив руки на груди и понимающе качал головой. В последнее время поведение господина и у него самого не вызывало ничего, кроме недоумения перемешанного с осуждением.       — Никогда раньше он не позволял себе разговаривать со мной в таком тоне. Видите ли его отношения с Оливером это не мое собачье дело и нечего мне совать свой длинный нос в его семейные дела! Глупый мальчишка! Носится со своей израненной гордостью, как голодный пес с обглоданной костью.       Вестин готов был подписаться под каждым словом добросердечной кухарки. Им всем было жаль мальчика, медленно угасающего без заботы опекуна прямо у них на глазах, но что они могли поделать? Жесткий и упрямый нрав Орвуда был всем хорошо известен, и слуги понимали — коли уж их хозяин твердо решил снять с себя ответственность за судьбу Оливера, убедить его, что он ошибается, не под силу никому.       Так долгое время думал и Вестин, пока однажды вечером не задержался в амбаре допоздна, ухаживая за хворой козой. Он возился в тесном загоне уже несколько часов, когда дверь амбара неожиданно приоткрылась и внутрь вместе с ворохом снежинок вошел Орвуд.       — Добрый вечер, господин, — сухо поприветствовал хозяина Вестин, не прерывая работы.       — Добрый вечер, — ответил Орвуд и остановился возле стойла Эйвара. Жеребец сразу же встрепенулся, радостно заржал и ткнулся мордой в протянутую ладонь своего всадника. Кристиан с нежной улыбкой приласкал коня за ушами, похлопал его по гладкой, мощной шее и деловито поинтересовался, обращаясь к Вестину:       — Вскоре мне, возможно, предстоит длительная прогулка верхом. Вы подковали Эйвара, как я просил?       — Конечно, господин, — откликнулся Вестин и почти против воли посмотрел на Оливера. Мальчик сверлил бессмысленным взглядом стену в соседнем с Эйваром загоне, но Кристиан не удосужился даже пройти мимо него, не говоря о том, чтобы спросить о здоровье. Конечно, новые подковы коня были гораздо важнее. — Я все исполнил в точности, как вы приказали, господин.       — Хорошо. А что насчет подвала? Помнится, вы говорили, что там завелись мыши, — проговорил Орвуд, взял щётку и принялся бережно чистить шерсть своего любимца, и без того лоснящуюся и чуть не сверкавшую от чистоты: в тщательном уходе хозяйский конь никогда не знал отказа.       Едва подумав об этом, Вестин вновь бросил мимолетный взгляд на Оливера. Мальчик полулежал, привалившись спиной к боку Торна, и был весь вывален в сене, как цыпленок. Его грязные, спутанные волосы свисали сосульками вдоль лица, под уставшими глазами пролегли глубокие тени. Едва ли мальчик замечал присутствие взрослых и уж тем более не был способен понять смысл их разговора, но Вестину все же показалось, что в его позе что-то изменилось. Стала ли она более напряженной, неестественной? Может, привиделось?       — С мышами я разобрался, господин. Об этом можно не беспокоиться, — отчитался конюх, закрыл дверцу загона и набрал воды из рукомойника. Затем присел рядом с Оливером на колени и принялся осторожно поить мальчика из своей фляжки.       Это занятие отнимало много времени и сил, потому что приходилось постоянно следить, чтобы Вертран не набирал в рот слишком много воды, не захлебывался и не обливался. Диана как-то раз предложила воспользоваться для этих целей соской для младенцев, но Вестин отказался наотрез. Он просто не смог заставить себя согласиться на подобное. Ведь подойти к Оливеру с соской, значило бы признать, что никаких надежд на выздоровление мальчика они больше ни питают; признать, что он окончательно превратился для них в беспомощного дурачка, который даже напиться сам не способен. Нет, такого Вестин не признает никогда!       Полностью погруженный в свои мысли, конюх долгое время не замечал, что за его действиями внимательно наблюдают. Шорох щетки по мягкой шерсти Эйвара затих, и Вестин спиной почувствовал обращенный на него пристальный взгляд Орвуда. Обернувшись, конюх понял, что хозяин смотрит вовсе не на него, а на Оливера, так жадно присосавшегося к горлышку фляжки, что у него по подбородку побежали ручейки воды. Пока кадык мальчика как заведенный ходил вверх-вниз, обозначая глотательные движения, лицо Орвуда из бледно-розового стало пепельно-серым. Он отвернулся прежде, чем Вестин успел понять, какое впечатление на него произвело это зрелище.       — Кри… стиан, — вдруг тихо позвал Оливер оторвавшись от фляжки, слепо тыкаясь невидящим взглядом по высоким стенкам загона. Голос мальчика был сиплым от долгого молчания и жалобным, как у брошенного котенка, все еще не потерявшего надежды найти маму. У Вестина от этого голоса разрывалось сердце, но он не решился прерывать мальчика, к которому как будто бы стал возвращаться рассудок.       — Кристиан. Кристиан…?       Орвуд не ответил на его зов. Даже не пошевелился, не обернулся, а наоборот, уткнулся лицом в густую гриву Эйвара и глубоко вздохнул, как будто пытался отгородиться от зовущего его голоса, отрезать его от себя как больную опухоль.       — Кристиан…       Зов Оливера стал еще тише, еще отчаяннее. Вестин вдруг понял, что если хозяин так ничего и не ответит бывшему подопечному, так и не проявит к нему хотя бы малейшего уважения, не говоря уж о милосердии, завтра же он выйдет в отставку. Потому что и дальше верно служить человеку, способному на подобную низость, конюх просто не был способен.       — Мой господин… — нерешительно начал Вестин, когда стало понятно, что отвечать Орвуд не намерен.       Кристиан снова взялся за щетку и продолжил методично оглаживать бока Эйвара вдоль линии роста волос. В его движениях не было никакой нервозности или суеты, выдающей волнение, только спокойная уверенность человека, который знает и любит свое дело. Чтобы хоть немного разнообразить рутинную работу, Орвуд начал насвистывать себе под нос незамысловатую мелодию. В ней Вестин быстро узнал старую детскую считалочку. Через минуту Кристиан в такт самому себе негромко затянул: — Вышли мыши как‑то раз Посмотреть, который час. Раз, два, три, четыре, Мыши дернули за гири. Тут раздался страшный звон — Разбежались мыши вон.       Неосознанно, по-привычке, словно гулкое эхо, ему начал подпевать и Оливер: — Мыши, мыши, выходите Свои лапки покажите. Пять, шесть, семь, восемь, Мы вас очень-очень просим.       Потом Кристиан лениво просвистел следующий куплет, мальчик подхватил за ним слова и запел в унисон. Затем еще один куплет и еще один следом.       Так они и перебрасывались мелодиями, не глядя друг на друга, прижавшись каждый к своему жеребцу, ритмично бормоча знакомые с детства бессмысленные слова. Этого времени с лихвой хватило бы, чтобы вычистить Эйвара три раза к ряду, но Кристиан как будто специально не торопился, словно хотел получить от этого процесса максимальное удовольствие. Успокоенный не то ровным ритмом считалочки, не то голосом опекуна, Оливер в конце концов задремал, зарывшись носом в гриву Торна. Как только мальчик тихонько засопел, Орвуд отложил щетку, еще раз ласково погладил Эйвара по носу и не оборачиваясь бросил в сторону конюха:       — Доброй ночи.       — Добрый ночи, господин, — ответил Вестин и только потом задумался, что быть может хозяин прощался вовсе не с ним. Но уточнять было уже поздно: Орвуд вышел из амбара также тихо, как совсем недавно вошел туда.       Вестин поделился этой историей с остальными на следующую же ночь, но его рассказ был прерван неожиданно громким стуком дверного молотка.       Все домашние слуги, в тот день засидевшиеся допоздна в гостиной за бутылочкой сидра, словно по команде обернулись к окну. Мужчины и женщины безмолвно переглядывались между собой, решая, кому же выпадет жребий выйти в холодный коридор и отворить двери незваному гостю. Когда все взоры единодушно обратились к конюху, Вестин недовольно застонал, потер больную спину и, сетуя на холодную погоду и бессовестных сослуживцев, вышел из гостиной и отодвинул дверной засов. В помещение вместе с воем снежной бури влетела рыжеволосая незнакомка. Ее лицо с еле заметной россыпью веснушек покраснело от холода, спрятанные в шерстяную муфту ладони немного дрожали, то ли от волнения, то ли от мороза — этого Вестин не знал. Но заглянув в блестящие в свете свечей решительные зеленые глаза, старик сразу понял одно: помощь наконец-то пришла. Они спасены.       — Где он? — требовательно поинтересовалась незнакомка вместо приветствия. Не дожидаясь, пока слуга примет из рук ее плащ, она небрежно сбросила его на пол и, взметнув в воздух целую гриву медных волос, осмотрелась по сторонам. — Где этот недоумок? Я должна его увидеть! Я с него три шкуры спущу!       — Простите, кого вы ищете сударыня? — замялся с ответом вконец смущенный и сбитый с толку конюх, поднял ее плащ с пола и повесил на крючок. Дама резко обернулась к нему, царапнула высокими каблуками по паркету, вздернула веснушчатый нос вверх и заявила:       — Я хочу видеть хозяина этой ветхой лачуги, который совсем скоро пожалеет о том, что появился на свет Божий. Где он? Где Кристиан Орвуд?       — Я боюсь, что господин Орвуд сейчас не может вас принять, сударыня. Он наверху, отдыхает, и не велел пускать к нему никого, кроме дворецкого… Госпожа, куда же вы?       Когда Вестин осознал, что говорит сам с собой, прелестная незнакомка уже взлетела на второй этаж. Старику с больной спиной было не угнаться за этой фурией с гневно горящими глазами, изрыгающей под нос ругательства, которые женщине ее положения не пристало даже знать, не то что произносить вслух. Он едва успел еще раз окликнуть ее, но та не стала даже слушать и рывком распахнула дверь кабинета Орвуда. Конюх не решился последовать за ней, предоставив высокородным аристократам самим разбираться со своими проблемами.       «В конце концов, Кристиан уже давно не маленький мальчик, справится как-нибудь. Не убьет же она его в самом деле. Я надеюсь…», — размышлял Вестин, с сомнением поглядывая на дверь, за которой скрылась ночная гостья. Из кабинета хозяина долгое время не доносилось ни звука, поэтому конюх спустился обратно в гостиную.       Там его с нетерпением поджидали. Поделившись новостями, старик удобно устроился в мягком кресле у очага, позволяя сослуживцам вволю пообсуждать прекрасную незнакомку. Слуги высказали множество разных предположений относительно личности этой дамы, но ближе всех, по мнению Вестина, оказался необыкновенно молчаливый в последнее время дворецкий Луис.       — Думаю, это госпожа Лили, — вдруг произнес верный слуга Орвуда, когда все разговоры затихли. — Насколько я знаю, они с хозяином давние друзья.       — Это, наверное, хорошо, — предположила горничная Молли и обернулась к подруге в поисках поддержки. Та лишь пожала плечами в ответ и низко опустила голову, избегая пристального взгляда Луиса. — Если они давно знают друг друга, может быть, она сможет убедить господина сменить гнев на милость. Что бы не произошло между ним и Оливером, мне кажется, мальчик не заслужил такого наказания.       — Заслужил или нет, — продолжил дворецкий строгим голосом, сдвинув густые брови к переносице, — это уже не нам решать и не ей. Если она думает, что сможет поколебать уверенность господина просто покрутив перед ним бедрами, то глубоко ошибается. Мальчишке ее уговоры уже не помогут.       — Ты ведь только этого и ждал, правильно? — воскликнула Диана и вскочила с места как ужаленная. Кухарка выпрямилась в полный рост и уперев руки в бока взирала на кислую мину дворецкого с таким презрением, что удивительно как у него хватило наглости поднять на нее глаза. — С тех пор как Оливер появился в этом доме ты только и ждал случая спровадить его обратно в приют. Чем тебе не угодил этот бедный мальчик, скажи на милость? Что, он недостаточно хорош для тебя?       — Похоже, что он недостаточно хорош для хозяина, — хмуро бросил в ответ Луис и отвернулся. В его голосе не было ни капли злорадства или насмешки, скорее безнадежная печаль смирившегося с неизбежностью человека.       Диана заметила его меланхолическое настроение и, не говоря больше ни слова, опустилась обратно на скамью и залпом выпила целую кружку сидра. В гостиной повисла долгая, давящая тишина, лишь в кабинете Орвуда на втором этаже было слышно какое-то движение. Вскоре затихло и оно. Погруженные каждый в свои печальные мысли слуги разошлись спать.       Следующий день принес в поместье Орвуда не только по-настоящему зимние заморозки, но и давно позабытое его обитателями оживление.       Вестин как всегда встретил рассвет в амбаре, вычищая стойла лошадей от скопившегося на подстилке навоза и краешком глаза поглядывая на Оливера, что свернулся калачиком у теплого бока Торна. Мальчик ничего не ел уже вторые сутки, и конюх с тревогой размышлял о том, сколько еще продержится его юный организм, который в этом возрасте так нуждается в регулярном питании. Вечером Диана пыталась кормить его с ложки, но у нее ничего не получилось. Оливер отказывался открывать рот, чтобы жевать и глотать пищу. По мнению Вестина, мальчик так глубоко ушел в себя, что уже даже не понимал, чего от него хотят.       Однако, госпожа Лили, наведавшаяся в амбар спустя полчаса после окончания утренней уборки, была в корне не согласна с этим утверждением.       — Что значит, он отказывается от еды?! — воскликнула благородная дама, когда Вестин и Диана поделились с ней своими опасениями. — Такого быть не может! Вы меня разыгрываете? С каких это пор Оливер начал вести себя как девчонка?       — С тех пор как вернулся из больницы, — сухо констатировал Вестин, несколько оскорбленный ее недоверием к их словам.       Госпожа Лили, всем своим видом выражая крайнюю степень недоумения, твердым шагом направилась к амбару, где, как она недавно выяснила, и обретался теперь подопечный ее друга детства. Быть может, женское сердце и дрогнуло при виде болезненного мальчика, изможденного и измученного голодовкой, но на лице Лили не отразилось ни капли жалости. Напротив, нежные черты исказились от негодования, когда она склонилась над ним и бесцеремонно схватила за шкирку.       — Кончай валяться, королева драмы! Что это за цирк вы тут устроили? — обратилась к нему женщина требовательным тоном. Ответом Лили послужил лишь отрешенный взгляд мальчика, скользнувший по ее шее и плечам всего на секунду, а затем вновь обратившийся куда-то вовнутрь. — Ты еще смеешь меня игнорировать, маленький негодяй! Ну уж нет, вы оба меня уже достали! Хватит с меня придури твоего опекуна, еще ты теперь разыгрываешь тут мыльную оперу!       Не слушая настойчивых уговоров подоспевших Вестина и Дианы, убеждавших госпожу оставить несчастного ребенка в покое, Лили рывком поставила Оливера на ноги и голосом, не предполагающим никаких возражений отчеканила:       — Нагрейте ему бочку воды. Я должна хоть немного отмыть этого чертенка, прежде чем приниматься за дело, — провозгласила Лили.       По-видимому, она быстро ощутила себя полноправной хозяйкой в этом доме. Впрочем, если госпожа Барнс и заблуждалась, спорить с ней никто не осмелился.       Немного ошарашенная наглостью незваной гостьи Диана, чуть приоткрыв от удивления рот, молча направилась исполнять приказание. Часто оглядываясь через плечо на вмиг присмиревшего Торна, что безропотно отдал своего маленького друга в руки прекрасной незнакомки, Вестин поплелся вслед за кухаркой. Когда все приготовления в ванной были окончены, Лили усадила вялого и отрешенного Оливера в бочку с водой, высоко закатала рукава платья и принялась методично и аккуратно намыливать губку.       — Вздумал спрятаться от своих проблем в амбаре, упрямый мальчишка? — приговаривала она, яростно соскабливая с кожи Оливера въевшуюся грязь и налипшие после ночевки в стойле кусочки сена. Вертран не отвечал ей ни словом ни жестом, прогибаясь под напором высокородной дамы как тряпичная кукла в руках капризного кукловода. Очевидно, такое безволие лишь сильнее сердило и без того раздраженную Лили, так что она принялась с удвоенным усердием распекать мальчика и его опекуна на все корки:       — Вот ведь два идиота, — бормотала госпожа Барнс, обтирая порозовевшее от жара тело Оливера сухим полотенцем. — Разве можно вести себя так безответственно? Подумаешь, поругались! По-твоему, Оливер, это повод спрятаться в уголке и лечь помирать? Не думала, что ты такой слабак. Может и прав был Кристиан, когда решил сплавить тебя оставшимся родственникам.       Внимательно прислушивающиеся к словам Лили горничные, разумеется, тут же донесли обо всем сгорающим от нетерпения Диане и Вестину. Даже вертевшийся неподалеку Луис с любопытством выслушал новости, а когда девушки закончили рассказывать, он с горькой усмешкой покачал головой.       — Вот все и объяснилось, — подвел итоги Вестин и чиркнул спичкой, поджигая дешевый трубочный табак. Старик всегда курил, когда сильно нервничал, и этот случай не стал исключением. Все были настолько поражены услышанным, что даже на дух не переносивший запах табака Луис, не стал ничего возражать. — Теперь понятно, почему господин вдруг так охладел к мальчику. Он просто решил от него избавиться, вот и все. Наигрался в папашу, видимо, а теперь не знает, как отделаться от мальчишки.       — Я в это не верю, — тихо проговорила Диана, пряча лицо в ладони. Из-за этого ее голос прозвучал глухо, словно стон привидения, когда она сказала: — Я просто не могу в это поверить.       — Не имеет значения, во что ты веришь, моя дорогая, — произнес конюх с неожиданной для него самого злобой. В душе верного слуги клокотал целый вулкан противоречивых чувств, но самым ярким из них стало презрение к господину, упавшему в его глазах до уровня избалованного ребенка, разбившего дорогую игрушку. — Хотя мне и не хочется этого говорить, но в одном Луис прав. Если уж Орвуд чего решил, то переубедить его никому не под силу. Злобный, жестокий, упрямый баран, а не человек!       — Но ведь госпожа Лили говорила с ним вчера вечером! — с жаром возразила Диана, хлопнув ладонью по столу. — Она ведь приехала сюда именно для этого, не так ли? Откуда вы знаете, что он не переменил решение?       — А почему, по-твоему, она тогда такая злая? — спросил Луис, махнув рукой в сторону ванной комнаты. — Если все удалось, с чего бы ей злиться? И почему в таком случае господин до сих пор не помирился с мальчиком?       Противопоставить таким аргументам бедной кухарке было нечего, и она надолго замолчала.       — Все равно, не верю, — упрямо произнесла Диана, сжимая испачканные в муке руки в кулаки. Ее глаза блестели от ярости и твердого нежелания признавать очевидную правду: — Я никогда в это не поверю, хоть сто лет проживу. Он не мог так поступить с собственным сыном! Не мог и все тут!       — Теперь Оливер уже не его сын, — хмуро буркнул Луис и, развернувшись на каблуках вышел из кухни. Остальные слуги проводили его спину угрюмыми взглядами, вынужденные признать собственное бессилие и не способность ничем помочь несчастному мальчику. Все, кроме упрямо стоявшей на своем Дианы.       — Я в это не верю, Вестин, — вновь и вновь повторяла кухарка, когда они поднялись в ванную комнату, чтобы проведать госпожу Лили и Оливера. — Это какая-то глупая шутка. Он ведь так любит его… Не понимаю, неужели человек может настолько ожесточиться? Как ты думаешь, это правда?       — Не знаю, моя дорогая, — растерянно пожал плечами Вестин, в глубине души восхищавшейся твердой верой Дианы в искренность симпатии Орвуда к его воспитаннику. Он сам такой уверенностью похвастаться не мог. — Думаю, что лишь время покажет, кто из нас на самом деле прав. Как бы то ни было, скоро мы все увидим сами.       — Да, — согласилась Диана, наблюдая за госпожой Лили, строго отчитывающей безучастного ко всему Оливера, который несмотря на все ее угрозы и уговоры упорно отказывался просунуть ножку в ботинок. — Скоро мы все узнаем…