На хвосте кометы

      — Ты меня слушаешь? — спросил он, уверенный, что его слышат. В конце концов, им некуда было деваться друг от друга там, где они оказались заперты. Радоваться тут было особенно нечему, но, по крайней мере, он был здесь не один и мог убить время за разговорами. Его новый собеседник оказался странен и чужд ровно в той же степени, как и занятен.       — Слушаю, продолжай.       — Напомни, на чем я остановился. Ты меня перебил, и все вылетело из головы. Я теперь стал так легко отвлекаться…       — Ты говорил о том дне в больнице, когда…       — Нет. Не мог я об этом говорить! — он перебил его и, если бы мог управлять своим телом, также легко как и в реальном мире, вскочил бы с места. Его пустое, обезображенное нутро опять стало кровоточить стоило только вспомнить об этом, а произносить вслух и вовсе было выше его сил. — Я поклялся, что не стану говорить об этом. Не ври, я рассказывал о чем-то другом.       — Ты прав. Похоже, ты еще не готов ворошить воспоминания о том, что с тобой случилось. Мне жаль, что я причинил тебе боль, юный Вертран. Прости.       — Я прощаю. И я вспомнил, о чем мы говорили. Я спросил тебя, кто ты такой, но ты все время уходил от ответа и, в конце концов, заставил меня отвлечься на другое. Хитро. Так что же ты такое, Древо? — спросил он и сразу же уловил в окружающем его собеседника янтарном свечении слабые отблески темного тумана. Должно быть, тот был недоволен его вопросом, а потому ответил расплывчато, словно на незнакомом языке, как иногда делал профессор Кортеникс, когда нехотя объяснял то, что по его мнению объяснить было невозможно:       — Я часть тебя, также как часть любого в твоем роду. Я твое последнее орудие против тьмы, юный Вертран.       — Какой тьмы? — спросил он делано небрежным тоном, хотя ответ ему не требовался.       Черная, клокочущая пропасть по-прежнему болела и кровоточила у него в груди, становилась больше с каждым часом, и высасывала из него все больше чувств и воспоминаний, оставляя после себя омертвение и пустоту. Совсем скоро она полностью поглотит остатки его личности, всосет их внутрь как жидкую кашицу, обглодает его самосознание до костей как голодный пес. И он ничего не сможет с этим поделать, потому что его мир уже развалился на куски. А если самому миру пришел конец, то и борьбу продолжать бессмысленно.       — О какой тьме ты говоришь? Мне кажется, у тебя здесь очень светло. Даже уютно.       — Я рад, что тебе здесь нравится. Я старался сделать это место удобным для тебя, и все же это временное укрытие. Сильной бури оно не выдержит. Ты не сможешь остаться здесь надолго.       — Но куда же мне идти, Древо? Снаружи остались одни развалины, там невозможно выжить. Ты обрекаешь меня на верную смерть, убеждая уйти. Хочешь, чтобы я умер?       — Ты несколько преувеличиваешь. Для того, чтобы разрушить этот мир одного проклятого маловато, — усмехнулся его собеседник, лениво шевеля золотыми ветвями. На него тут же посыпался дождь из сияющих листьев, но какому точно растению они принадлежат было невозможно определить. Так мало осталось у него воспоминаний о прежней жизни.       — Впрочем, для тебя его удар и впрямь оказался сокрушительным. Ты был измотан болью и тревогами, ослаблен усталостью и страхом. Такого противника не трудно одолеть даже обычному смертному, что уж говорить о проклятых. Эта победа не делает ему чести, юный Вертран.       — Я не хочу говорить об этом, — он опять отстранился. Бездонная дыра у него в груди болезненно толкнулась, расширилась еще на полдюйма, и счастливые воспоминания о маминых колыбельных перед сном исчезли в непроницаемой глубине. А что он потеряет завтра? Трудно сказать, например, своего имени он уже не помнил.       — Я не должен об этом говорить. Ты же видишь, мне становится хуже…       — Этого не избежать, юный Вертран. Чем дольше ты будешь прятаться от истины, тем тяжелее тебе будет вернуться, тем больше ты можешь потерять. Я могу лишь немного замедлить процесс разложения, но если ты задержишься здесь слишком надолго, то пропадешь окончательно.       — И что же мне, по-твоему, теперь делать? — спросил он, успокаиваясь. Пустота ненадолго насытилась им, и наступило временное облегчение. О том, что вскоре она снова потребует от него жертвы, лучше было не думать. — Я не могу туда вернуться, назад к боли, холоду и мраку. Я не хочу уходить. Ты дал мне покой и свет.       — Это лишь иллюзия, временная передышка, чтобы ты набрался сил. Я поддерживаю тебя как могу, но не в моих силах полностью заменить твою жизнь сладким миражом. Твой разум слаб, юный Вертран, я помогу укрепить его, если ты позволишь…       — Но? — поторопил собеседника он.       — Но ты должен вернуть все, что утратил. Или перестанешь быть самим собой. Ведь твоя боль тоже часть тебя. И страшная рана, которую нанес тебе проклятый, тоже теперь часть тебя. Если ты не примешь ее, не сможешь вернуться. Если не сможешь вернуться, погибнешь. Как видишь, все довольно просто.       — Куда уж проще, — съехидничал он и почувствовал, как пустота внутри него вновь пришла в движение. Она требовала новой подачки, требовала забыть, что это циничное презрение он позаимствовал у Орвуда. А кто такой вообще был этот Орвуд? Неужели он и об этом забыл? Было ли это важно для него? Сколько ни напрягался без помощи Древа он ничего не мог вспомнить.       — Ты исчезаешь, юный Вертран. Времени осталось мало.       — Да, я чувствую, и понемногу вспоминаю… Сам не понимаю что вспоминаю. Ты знаешь, кто такой Орвуд? Это его ты называешь проклятым, ведь так?       — Да, — согласилось Древо, и золотое свечение вокруг него опасно вспыхнуло. — Это наследник проклятого рода, обреченный вечно потакать своим самым страшным желаниям, вечно бороться с голодом, который невозможно утолить. Он и члены его семьи — это само олицетворение пустоты и тьмы, в то время как ты и твои родичи словно светочи горите во тьме, освещая и согревая всех на своем пути. Ваши силы противоположны по своей сути, хоть и имеют общие корни, поэтому Орвуды и Вертраны крайне редко объединяются в союзы. Твои бабка и дед со стороны отца счастливое исключение из правил, но обычно отношения охотников с Орвудами заканчиваются трагедиями.       Для них ваш свет очень питательная пища, юный Вертран, он облегчает их страдания. При близком общении с членами твоего рода, Орвудам становится слишком трудно удержаться от искушения и не испить ваши силы до дна, как чашу доброго вина.       — И со мной было также? Этот проклятый меня ранил? — догадался он, уловив смутное, размытое облачко воспоминаний. Из золотистого свечения в корнях дерева на него вдруг взглянул хмурый черноволосый мальчик с очень светлыми, холодными бледно-голубыми глазами. На ум сразу пришло знакомое имя. — Крис. Его зовут Крис. Это он меня ранил. Но за что? Что я сделал ему?       — Пытался его спасти, но проклятые не принимают помощи и не раскрывают своих тайн. Особенно, когда боятся показаться слабыми. Ты помнишь, что произошло тогда?       — Я помню круглый дворик весь в пушистом снегу, помню драку и кровь на своем лице, помню обиду и слезы. Помню, как мой друг повернулся ко мне спиной, когда я попытался ему помочь, — пробормотал он, вглядываясь в озерцо воды в корнях дерева, в которой отражались его воспоминания. Бездна в его груди снова напомнила о себе голодным урчанием, но воспоминание было таким ярким и сильным, что проглотить его она не сумела. Эта была первая победа, которую он одержал над пустотой. Необходимо было закрепить успех.       — Я тогда очень на него обиделся, Древо, не хотел больше видеть Криса. Но это не он загнал меня сюда, правда? Я вспомнил не все.       — Не все, — подтвердил его собеседник, взрыхлив корнями землю у его ног. Почва оказалась мягкой и податливой, как свежая, теплая перина, но в глубине виднелись чьи-то белые кости. Ему хотелось верить, что то были останки маленьких подземных зверьков, а не его предков охотников. — Ты на верном пути, юный Вертран. Расскажи мне, что еще ты знаешь об этом проклятом.       — Он убил мою маму, — вдруг произнес он удивленно. Это откровение пришло будто из неоткуда, шокировало его и привело в недоумение. Почему он хотел помочь Крису, мальчику, который лишил жизни его маму? Или тогда он был уже не Крисом, а кем-то другим? Этого он не помнил. — Помню, мне было очень больно, я часто плакал по ночам, за что ребята из приюта в первые же дни дали мне прозвище «плакса». Они были также одиноки, как я, поэтому я их не винил. Меня не волновало, что болтают у меня за спиной. Что такое их сплетни по сравнению с моим горем?       — Так, хорошо. И что же было дальше, юный Вертран?       — Потом меня забрали из приюта. Забрал убийца, которого я ненавидел. Это был Крис, но кажется, я называл его иначе… Я называл его Кристиан, и считал его идиотом, потому что он усыновил меня, хотя вероятно догадывался, что я хочу ему отомстить за смерть мамы. Я несколько недель старался придумать, как бы расправиться с ним, и даже не заметил, как моя ненависть к нему остыла. У меня было слишком много других проблем, чтобы я мог позволить себе целыми днями думать только о нем.       Со временем моя ярость и вовсе сошла на нет. Нет, я не простил Кристиана. Просто мне стало казаться, что я научился с ним жить, что я его понимаю. Смерть моей мамы связала нас друг с другом, может быть, не так крепко, как считал тот протопраймал Финеас, но связала. Я надеялся, что мы нужны друг другу. По крайней мере, надеялся до тех пор, пока Кристиан не отказался от меня.       Вот он это и сказал. Подвел окончательную черту, признал, что это на самом деле произошло, хотя и клялся себе ни за что не произносить подобного вслух. В озерце воды под корнями Древа, словно только и ждал разрешения, тут же проступил его собственный нечеткий силуэт на белом фоне стерильных больничных стен. Это было жалкое, сломленное, одинокое существо, чей уютный, ненадежный мирок разваливался на куски прямо у него на глазах. Печальное зрелище.       Оливер не мог на это смотреть и отвернулся.       — Ты уже пережил это, юный Вертран. Это твое прошлое. Теперь ты должен найти в себе силы, чтобы перешагнуть через боль своих воспоминаний, или у тебя не будет будущего.       — Перешагнуть? Он оставил меня одного! — выкрикнул Оливер и ткнул себя в грудь, указывая на все расширяющуюся пропасть на месте некогда теплого сердца. Древо лишь медленно пошевелило ветвями в ответ. — Он бросил меня, понимаешь? Ублюдок поганый! Бросил после всего, на что я пошел, чтобы помочь ему… Древо, этому нет прощения. Я не могу просто перешагнуть через это, вернуться в мир, где возможна такая несправедливость.       — Здесь дело не в справедливости, юный Вертран, и не в прощении. Только в жизни, твоей жизни. Ты хочешь жить?       — Что? — спросил Оливер раздраженно, пряча страх. Его испугало, что Древо, так любившее пространные формулировки, вдруг поставило вопрос ребром. Что-то было не так. Он не был готов дать ответ прямо сейчас, он едва вспомнил собственное имя. Почему от него вечно требуют невозможного?       — Ты хочешь покинуть это место и вернуться в свое тело? Время пришло.       — Нет, мне нужно еще многое вспомнить, — отмахнулся Оливер и от волнения принялся расхаживать из стороны в сторону. От резкого движения у него в ушах вдруг зазвенело, словно рядом прогремел взрыв. Он схватился за голову, присел на корточки и спросил, перекрикивая назойливый шум:       — Древо, что это? Чьи это голоса? Я что схожу сума?       — Это зов твоего мира, юный Вертран. Как охотник ты должен внимательно слушать свой мир, это часть твоего наследия. Сосредоточься, и ты сможешь различить слова, сможешь уловить даже искры их мыслей. Постарайся.       Оливер напряг слух и действительно различил в этом гомоне несвязных звуков знакомый женский голос, отчетливый и громкий как рев боевого горна:       «Ну давай же, королева драмы, сунь ножку в ботинок! — требовала Лили, судя по тону, балансирующая на грани бурного раздражения и бессильной ярости.       Оливер, никак не ожидавший вновь встретиться с подругой Кристиана после нелицеприятной сцены в больнице, поначалу обомлел и не сразу догадался взглянуть на озерцо воды в корнях Древа, в котором отразилось ее покрытое испариной лицо. Госпожа Барнс старательно просовывала стопу его безвольной копии в тесный ботинок и не обращала никакого внимания на окрики двух служанок, умоляющих ее быть немного осторожнее и не ломать мальчику ноги.       — Идите к черту со своими советами! — наконец взорвалась Лили и одним решительным движением завершила работу. Оливер не столько услышал, сколько почувствовал, как у его отражения в реальном мире хрустнула нога. Лили даже бровью не повела и крикнула служанкам:       — Лучше бы помогли мне его одеть, куриные вы головы! Что стоите, как девицы на выданье? Несите сюда расческу, воду и ножницы, живо! А не то я вас обеих с лестницы спущу. Пошевеливайтесь, дамы!».       — Древо, это все на самом деле происходит или мне это только снится? — спросил Оливер, любуясь изображением Лили в кругах на воде.       — Это не сон, юный Вертран, это твоя жизнь, которая с каждой секундой промедления ускользает от тебя.       — Но этого быть не может. Откуда там взялась Лили, почему она так сердита, почему возится с моим телом? Я ничего не понимаю. Что там у них произошло, пока я болтался здесь?       — Чтобы узнать это, ты должен дать ответ на мой вопрос. Ты хочешь жить?       — Я не знаю… И вообще, что за глупости? Все хотят жить.       — Тогда почему ты прячешься от жизни? Разве ты вверил этому проклятому такую власть над собой, что он одной своей прихотью может решать жить тебе или умереть?       Оливер упрямо набычился.       — Нет, Кристиан больше ничего для меня не значит. Если он не хочет знаться со мной, что ж, тем лучше, не придётся больше терпеть его дерьмовый характер. Плевать я хотел на Кристиана Орвуда и на все, что он обо мне думает! Моя жизнь только в моих руках, и я хочу, хочу жить, понятно?! — воскликнул Оливер, раздирая черную пропасть в груди пальцами, так что она стала уменьшаться в размерах у него на глазах. Наконец, на этом месте осталась точка величиной с семечко, и Древо, величественно склонив над ним ветви, прогремело золотой кроной:       — Тогда живи, юный Вертран. Живи и больше никогда в себе не сомневайся…       — …вообще-то говоря он уже меня достал. Звонит мне посреди ночи, представляешь, и требует срочно приехать, как будто я дрессированная собачонка и должна примчаться к нему по первому зову. Каков наглец! Надо было бы сразу послать его в пекло, но я нашла способ лучше: взяла и приехала, чтобы высказать этому кретину безголовому все, что я о нем думаю. Только представь, Оливер, как славно я его пропесочила, и тебе сразу станет лучше, поверь мне, — беззаботно щебетала Лили, перебирая волосы мальчика.       Ее голос был первым, что услышал Оливер очнувшись. Ее руки были первым, что он увидел, когда открыл слезящиеся, заспанные глаза. Ее прикосновения обожгли его лицо жарким теплом человеческого тела, о прелестях которого он, оказывается, уже успел позабыть. Оливер улыбнулся ей и с удивлением понял, что опять смотрит на свое отражение, только на этот раз сидя перед зеркалом в реальном мире, а не в глубоком полусне.       — Боже… — прошептал Вертран, с трудом поднял тяжелую ладонь и коснулся своей болезненно впавшей щеки.       Он почти не узнавал исхудавшего, измученного мальчишку, что сидел напротив него по ту сторону зеркала. Ему была незнакома эта страшная, серая бледность на лице двойника; этот потухший, обращенный внутрь взгляд уставших красных глаз; эта неприятная корочка отслоившейся кожи, покрывшая губы, как панцирь; эти оборванные, короткие, ломкие локоны, сыпавшиеся ему на колени как дождь из конфетти.       — Мои волосы, — еле слышно выдохнул Оливер, только теперь расслышавший назойливое щелканье ножниц в руках Лили. Вот зачем госпожа Барнс отмыла его и усадила перед зеркалом. Она вздумала его остричь! Вот уж нет, такого надругательства над своей внешностью Оливер позволить не мог.       — Нет. Не надо…       — Не вертись, Оливер, если не хочешь, чтобы тебя обрили налысо! — рыкнула на него Лили и силой усадила обратно.       При одном упоминании лысины, Вертран сразу же вспомнил Дарину и ее неудачное соседство со вшами, и невольно втянул голову в плечи. Он так не хотел оказаться, как и она, вынужденным носить дурацкие шляпки и парики, чтобы прикрыть отсутствие волос, что замер как вкопанный, позволяя Лили творить с его прической все, что ей заблагорассудится.       — То-то же, — с удовлетворением хмыкнула госпожа Барнс и продолжила работу. Хотя она старалась этого не показывать, отразившееся на ее лице счастливое облегчение было трудно не заметить. — Я рада, что ты наконец начал разговаривать, малыш… А Вестин с Дианой наперебой убеждали меня, что ты превратился в безмолвного дурачка. Недооценили они тебя, правда? Уж я-то знаю, что ты намного крепче, чем о тебе думают, королева драмы. Иначе бы ты с этим полоумным придурком в одном доме и дня бы не продержался! Но что они понимают в непростом ремесле выживания рядом с Орвудом? После такого нам уже ничего не страшно, да, Оливер? Мы их всех за пояс заткнем, вот увидишь. Это я тебе обещаю.       Вертран ничего не ответил. У него не было на это сил. Он сидел тихо, прислушивался к равномерному щелканью ножниц и печально наблюдал, как остатки его густой шевелюры безжизненно опадают на пол, как увядшие осенние листья. Вскоре собравшаяся на паркете горстка состриженных волос превратилась в небольшую гору, и Оливер начал всерьез опасаться, что увлекшаяся процессом Лили и правда острижет его наголо. Прошедшийся по затылку холодок и изрядно потерявшая в весе голова лишь превратили его опасения в уверенность, поэтому, когда раздражающее щелканье наконец прекратилось, и Лили предложила ему оценить результаты проделанной работы, Оливер не сразу решился поднять глаза. К счастью, его мрачные ожидания не оправдались.       — Та-да-да! — весело улыбнулась Лили и легким движением пальцев нанесла последние штрихи на его новенькую прическу. — Я подумала, что твоей форме лица больше подойдет короткая стрижка и открытый лоб, чем длинные волосы. Не пойми меня не правильно, но раньше ты был больше похож на девочку, чем на озорного сорванца в самом расцвете сил. Я решила добавить в твой образ немного агрессивности, чтобы ты выглядел более взрослым. Как по-твоему, у нас хорошо получилось?       Если бы Оливер и мог внятно ответить, то все равно не сделал бы этого, потому что совершенно не знал, что сказать. Ему было странно, странно до неприличия видеть на месте привычных мягко вьющихся прядей коротенький ежик волос, топорщившихся в разные стороны. Ему было сложно оценить, делал ли его новый образ более привлекательным, но в одном он был полностью согласен с Лили. Теперь Оливер и правда стал казаться самому себе немного взрослее. Это было на редкость приятное ощущение.       — Спасибо, — выдавил Вертран тихим и сиплым от долгого молчания голосом. Однако, Лили его все же услышала и, к большому облегчению Оливера, не стала бурно выражать свою радость.       — Всегда пожалуйста, — просто ответила она и, мягко улыбнувшись, оставила его наедине с собственным отражением.       Остальную часть дня Оливер провел в блаженной сонной неге, которая обрушилась на него в тот же миг, когда он вернулся на свое привычное место в амбаре. Обхватив руками крепкую шею Торна, который с интересом ощупывал мягкими губами его новую прическу, мальчик свернулся калачиком и крепко заснул. Недолгий разговор с Лили отнял у него все имевшиеся силы, и Вертран был рад представившейся возможности вновь погрузиться в сладкое небытие. К счастью, остальные домашние слуги, уже привыкшие к его пассивному и безучастному поведению, не тревожили его покой. Только Вестин поздно вечером подошел к стойлу Торна, чтобы укрыть спящего мальчика теплой попоной на ночь.       Однако, как только забрезжила заря нового дня, Оливера разбудил настойчивый цокот высоких каблуков по дощатому полу.       — Доброе утро, королева драмы! Ну что, ты готов ко второму раунду? — поинтересовалась Лили, склонившись над сонно ворочающимся на сене мальчиком. Вертран едва успел разлепить глаза и уже хотел было недовольно посетовать на ранний подъем, как его рывком поставили на ноги и чуть ли за шкирку притащили в столовую.       «Ничего себе, какая хрупкая на вид леди, а на самом деле такая сильная! — удивился Оливер, когда миниатюрная Лили подняла его, медлительного и слабого после голодовки, по лестнице в дом с обманчивой легкостью борца тяжеловеса. — Она меня по стенке размажет, если захочет. С этой дамочкой надо быть поосторожнее!».       Словно вторя его мыслям, Лили быстро усадила его за стол перед ошалевшими от удивления слугами и приказным тоном проговорила, указывая пальцем на полную тарелку горячей гречневой каши:       — Ешь!       Оливер с подозрением осмотрел предложенное блюдо, сморщил нос от недовольства и глянул на госпожу Барнс умоляющими глазами ягненка, которого ведут на заклание. Лили в ответ снова кивнула на дымящуюся горстку каши.       — Ешь, — повторила она свой приказ, сопроводив его легким шлепком по столу.       Оливер вновь недоверчиво принюхался к вареву и оглянулся по сторонам в поисках поддержки. Сидевший по правую руку от него бородатый конюх Вестин лишь беспомощно пожал плечами и обнадеживающе улыбнулся, мол не бойся, я это тоже ем и вроде бы еще не корчусь в предсмертных муках.       Оливера гримаса добродушного конюха не убедила, и он обратил просящий взгляд в сторону Дианы. Кухарка, бывшая его самым первым и надежным другом в этом доме, переглянулась с Лили, незаметно кивнула ей головой и смерила его осуждающим взглядом.       — Ешь, Оливер, каша полезна, — добавила Диана и демонстративно отвернулась к печи.       «Предатели, — мысленно осудил слуг Вертран и, смирившись с поражением, взял ложку. Его рука задрожала от этого незначительного усилия как у эпилептика. — Я же вижу, как вы с ней переглядываетесь. Сговорились против меня, значит? Думаете, сможете задавить числом? Ошибаетесь, вот наберусь сил и еще покажу вам по чем фунт лиха!».       С этими мыслями Оливер запихнул в рот полную ложку каши, с трудом прожевал слишком крупную для него порцию и закашлялся. Затем снова повернулся к Лили, чье воинственное выражение лица недвусмысленно намекало на неминуемую расплату в том случае, если он сейчас же не найдет в себе мужества съесть еще одну ложку гречки. Вертран разочарованно вздохнул и с омерзением глянул на старика Вестина, тихо хихикавшего в закрытую ладонь.       — Ешь, — вновь раздался над ухом Оливера нежный как шелк и в то же время грозный как звериный рык голос Лили.       — Ем, — односложно отозвался Вертран, с бессильной яростью кроша зубами разваренные зерна. Все это время госпожа Барнс следила за ним с жадностью и нетерпением голодного дракона, завидевшего в поле долгожданную дичь. Оливера ее пристальный взгляд невероятно смущал, но как только он услышал приглушенный шепот Вестина, адресованный стоявшей у печи Диане, то и вовсе втянул голову в плечи, сгорая от стыда:       — Надо же, моя дорогая, он разговаривает, — подметил старик, заговорщически прикрывая рот ладонью. Диана не смогла сдержать веселый смешок, смутилась и тут же сделала вид, что вытирает пот со лба уголком фартука. Тем временем, Вестин зашептал с удвоенной скоростью: — Как ты думаешь, может быть он еще и ходить самостоятельно научится? Что-то мне уже надоело таскать этого захребетника на своем горбу. Все присутствующие на кухне слуги тут же разразились смехом. Такого оскорбления гордость Оливера уже не вынесла. Вертран закипел как поставленный на огонь котелок и тихим, но злым голосом пробормотал:      — Смотри не надорвись, юморист.       Смех тут же оборвался. Вестин пристыженно опустил голову и кажется, уже хотел извиниться перед мальчиком, когда стоявшая позади него Лили требовательно ткнула пальцем в оставшуюся на тарелке горсть каши и строго добавила:       — Ешь и молчи, а не то как бы сам не надорвался, королева драмы.       Оливер обиженно умолк и дожевал кашу с видом оскорбленного достоинства. Но на этом испытания для него не закончились. Едва Вертран покончил с завтраком, как его потащили в гардеробную и утеплили так, что он почувствовал себя неповоротливым, пухлым пингвином, а затем бесцеремонно выгнали на мороз, якобы для того, чтобы провести с ним легкую зарядку на свежем воздухе.       Оливер всерьез подозревал, что эта очередная форма пытки от новой наставницы его доконает, но предпочел оставить свое мнение при себе. Практика показывала, что спорить с Лили может быть ничуть не менее опасно чем с Орвудом, который к тому же встал не с той ноги. Поэтому Оливер благоразумно помалкивал и позволял энергичной госпоже Барнс творить с его беспомощным телом все, чего ей хотелось.       Замысловатые, изящные гимнастические движения, которые его просила выполнять Лили чем-то напомнили Вертрану ту странную зарядку, которую показывал ему протопраймал Финеас во время одного из путешествий в прошлое. Чем сложнее становились упражнения, тем больше сходства с уроками посла Корво угадывал в них мальчик и, сгорая от любопытства, через несколько дней все же решился спросить об этом у Лили. Ответ оказался предсказуемым и все же, когда Оливер услышал его, то не смог скрыть своего удивления.       — Меня научил этому Крис. Уже очень давно, мы тогда еще учились в школе, — как бы между делом сказала госпожа Барнс, демонстрируя ему очередную хитроумную стойку, в которой следовало замереть на несколько минут. Оливер послушно согнулся пополам и вопросительно обернулся к Лили, ожидая ее одобрения. — Молодец, королева драмы, у тебя уже неплохо получается. Так держать, малыш!       Со временем прогулки Вертрана на свежем воздухе становились все более частыми и продолжительными. После занятий гимнастикой с Лили, он возвращался на кухню с волчьим аппетитом и подчистую сгребал все, что видел на тарелке, чем невообразимо радовал Диану и даже дворецкого Луиса, который, впрочем, старался своего воодушевления не показывать, но отчего-то регулярно поставлял на кухню только самые свежие и качественные продукты.       Здоровое питание в комплексе с постоянными физическими нагрузками медленно, но верно приводили изможденное тело Оливера в надлежащую форму. С его лица постепенно исчезла болезненная бледность, в глазах вновь загорелись веселые искорки, во взгляде появилась решимость и осмысленность и, хотя он по-прежнему разговаривал очень мало и предпочитал проводить ночь в амбаре с животными, слуги с радостью подмечали, что Вертран уверенно идет на поправку.       Больше всех этому факту кажется радовалась Лили, следившая за выздоровлением Оливера с почти материнским вниманием. Госпожа Барнс посещала поместье Орвуда каждый день и проводила там все свободное от работы в редакции время. Она проявила себя не только как педантичная наставница, но и как талантливая хозяйка и быстро наладила в доме целую шпионскую сеть, чьей единственной целью было следить за благополучием Оливера.       Горничные выбились из сил, снабжая мальчика, проводившего на улице целые дни, теплой одеждой; Диана применяла все свое кулинарное мастерство, чтобы каждый день радовать его новым полезным и вкусным блюдом; даже старик Вестин подключился к процессу и взял на себя обязанность обучить мальчика основам верховой езды, если у того будет достаточно сил, для того чтобы сесть в седло. К огромному удивлению конюха, в памяти которого еще были свежи воспоминания о первой неудачной поездке Оливера на хозяйском рысаке, его прогресс в общении с Торном шел семимильными шагами.       — Он прирожденный всадник, это я вам говорю как профессионал, — хвастался успехами ученика Вестин, с нежностью любящего отца поглядывая на идущего тихим шагом Торна с восседающим на его спине Вертраном. Все-таки новенькая сбруя пригодилась жеребенку и его юному хозяину и теперь ярко поблескивала на солнце, радуя глаза конюха. — Посмотрите, какая осанка, какой ровный шаг. Они смотрятся вместе так, как будто знакомы целую вечность! Я знал, что кровь породы Меридас еще скажется на этом жеребенке. Несомненно он выбрал Оливера своим наездником, поэтому у них все так гладко и получается.       — Торн — конь породы Меридас? — удивилась Лили, наблюдавшая за тренировками Оливера по верховой езде с ничуть не меньшим вниманием, чем старый конюх. — Как и Эйвар, жеребец Кристиана? Я думала он привез с собой из дома только одного рысака.       — Вы совершенно правы, госпожа, — согласился Вестин, хитро улыбаясь в ответ на ее недоумевающий взгляд. — Но полгода назад наш гордый молодец Эйвар стал отцом этого мохнатого чуда, что сейчас возит на спине подопечного его хозяина.       — Надо же, как все хорошо получилось, — засмеялась Лили, с интересом наблюдая за Оливером и Торном, что впервые попробовали сменить медлительную иноходь на резвую рысь. Госпоже Барнс казалось, что мальчик и впрямь на редкость уверенно держится в седле и полностью доверяет своему рысаку, благодарно теребя его между ушами, когда очередная безмолвная команда выполнялась Торном без малейшего понукания. Жеребенок радостно заржал, с восторгом принимая ласку хозяина и с нетерпением ожидал нового приказа, замерев в позе достойной истинного наследника породы Меридас.       — Они оба сыновья своих отцов, — тихо промолвил Вестин, задумчиво изучая повадки маленького всадника и его жеребенка. Лили согласно покивала головой и неожиданно для себя наткнулась взглядом на Орвуда, замершего у калитки. Кристиан только что вернулся с работы и вел Эйвара в поводу, старательно делая вид, что не замечает юного всадника, гарцующего по его двору. Глядя на него, Лили горько усмехнулась и сказала:       — Думаю, вы правы, Вестин. И надеюсь, когда Крис наконец вспомнит об этом, будет еще не слишком поздно.