На хвосте кометы

      Следующие несколько дней Оливер запомнил лишь по сумбурным снам, сменяющим один другой в горячечном бреду смертельно уставшего человека. Мальчик смутно осознавал, что все еще находится в гостинице мадам Элоизы, с ног до головы перебинтованный тугими повязками, с холодным влажным компрессом на лбу. Под спиной мягко перекатывались маленькие подушки, теплое меховое одеяло согревало натруженные мышцы и подозрительно сильно пахло старой овцой. На соседней кровати, наполовину скрытый плотной портьерой, лежал Крис.       Орвуд не приходил в сознание и метался на влажных от пота простынях, как поджаренный на сковороде угорь. Краем глаза Оливер подметил, что часто вздымающаяся грудь друга заключена в жесткий корсет, оберегающий его сломанные ребра от новых травм, а поврежденная его ударом нога беспомощно покоится в лубке и просто светится жуткой, трупной синевой. Оставалось только надеяться, что Орвуд сможет нормально ходить, когда наконец очнется. Если вообще очнется.       Острый укол совести при виде увечий, которые Вертран нанес Крису собственными руками, тут же вцепился в его сердце железными клещами и заставил отвернуться к стене. Лишь через несколько часов чудовищная усталость одержала победу над сердечными муками, и Оливера сморил беспокойный сон.       Миновала еще одна бесконечно долгая ночь, измотавшая Вертрана старыми кошмарами и терзаниями выздоравливающего тела. Безликие доктора мастерски вправили ему тяжелый вывих кисти и перевязали раны. На губах еще ощущался приторный вкус зелья исцеления, которым Оливера обильно поили наряду с горячим куриным бульоном, но даже оно не могло избавить истощенное кровавой схваткой тело от боли. Впрочем, страдания Вертрана не шли ни в какое сравнение с тем, что доводилось переживать Крису.       Орвуд никак не мог выбраться из ловушки своих кошмаров и проснуться. Изредка он едва слышно стонал и ворочался на узкой кровати, судорожно сжимая в ладонях края пижамы или попавшейся под руку простыни, но в остальное время лежал неподвижно, как мертвый, чем очень пугал своего соседа по комнате. Оливер боялся, что однажды утром проснется и поймет, что Кристиан перестал дышать.       Как-то раз ему удалось подслушать разговоры ученых докторов, по просьбе госпожи Элоизы трудившихся над восстановлением раненой плоти Орвуда. Бородатые мужи с умными глазами, скрытыми за блестящими линзами очков, в один голос утверждали, что физически мальчик не так уж сильно пострадал и уже давно должен был пойти на поправку.       «Но тогда в чем же дело?» — удивлялись они, глядя на неподвижное тело пациента, как будто придавленное тяжелым грузом. Затем врачи переглядывались, словно испрашивая друг у друга совета, и неизменно разводили руками в недоумении. Так продолжалось до тех пор пока в дело не вмешался посол Корво. Протопраймал без тени сомнения выпроводил ученых мужей за порог, распахнул окна, впустив в комнату свежий воздух и солнечный свет, и проворчал напоследок:       — Не его тело страдает, страдает дух, — категорично заявил Финеас и захлопнул дверь за восклицающими от удивления и ярости врачами.       Как только утих шум спора недовольных докторов, оскорбленных поучениями заносчивого иностранца, протопраймал присел прямо на дощатый пол возле кровати ученика и принял позу молящегося монаха. Некоторое время Финеас едва слышно бормотал что-то на странном, гортанном древнем языке, о котором Оливеру в свое время рассказывала госпожа Орвуд. Слова лились из его уст свободно и плавно, как колыбельная или старинная лирическая поэма, было очевидно, что протопраймал говорил на этом языке совершенно свободно. Удивительно было другое — какое благотворное влияние эти чуждые напевные мотивы оказывали на Криса.       Вертран слышал, как хриплое дыхание его друга медленно успокоилось, видел как его вывернутые под неестественным углом запястья расслабились, дрожащие веки ненадолго раскрылись и болезненные стоны постепенно сменились спокойным мальчишеским сопением. Создавалось ощущение будто Криса в одно мгновение опустошили дочиста, вытянули яд из гноящейся раны, и на смену его бесконечным мукам пришло долгожданное облегчение. Когда Орвуда снова одолел сон, Оливер подметил, что и его собственное тело отзывается на певучие мантры протопраймала. Через несколько минут Вертран крепко уснул вслед за своим товарищем, а потому не почувствовал, как большие, шершавые лапы Финеаса осторожно подняли его с кровати и аккуратно уложили на постель рядом с Крисом.       — Ты для него самое лучшее лекарство, Лисенок, — тихо проговорил протопраймал, удовлетворенно хмыкнул, шевельнув длинными усами, и вышел за дверь. Возможно, в словах посла Корво была немалая доля истины, потому что утром следующего дня Орвуд наконец пришел в себя. Его внимательные бледно-голубые глаза, обращенные взглядом куда-то за горизонт, были первым, что Оливер увидел проснувшись. И сразу же виновато вжал голову в плечи.       После всего случившегося между ними на поле боя, после всех омерзительных слов, что они наговорили друг другу, после всех незаживающих ран, что навсегда остались на их телах и в сердцах, вот так запросто посмотреть Кристиану в глаза он не сумел себя заставить. Мальчику было стыдно: за свою глупость, высокомерие, лицемерную добросердечность, за слепую злость и ярость, которым он позволил вылиться наружу и поглотить его без остатка, превратить его в монстра, подобного Гаррету Орвуду.       Смешно, но совсем недавно Вертран был искренне уверен, что подобная страшная участь может угрожать только Кристиану. Оливер никогда не считал себя человеком склонным к жестокости или гневливости, и был очень удивлен обнаружив, что ошибался. Его последнее столкновение с Орвудом ясно показало, что при определенным обстоятельствах, которые не могли оправдать ни его нынешних поступков, ни прошлых ошибок опекуна, он был вполне способен совершить убийство. Более того, в глубине души ему отчаянно этого хотелось. Вот что приводило мальчика в ужас, заставляло стыдиться самого себя и того высокомерного презрения обиженной жертвы, что он постоянно испытывал к Кристиану с момента их знакомства.       «На самом деле я ничуть не лучше его», — подумал Оливер и перевернулся на другой бок, избегая взгляда Орвуда. Кристиан даже не смотрел в его сторону, не пытался завязать разговор или каким-нибудь другим образом привлечь внимание друга, и все же Вертран отворачивался от него, сгорая со стыда.       Нет, кое в чем он был намного хуже Орвуда. Очень глубоко в своем сердце Оливер по-прежнему пытался оправдать чуть было не совершенное им убийство благородными порывами, ведь он жаждал лишь справедливости, а не возмездия. Но это была не вся правда, даже не часть правды, как и в случае с лицемерным великодушием его решения избавить Криса от данной им клятвы, чтобы спасти семью Кела. Нет, Вертран ввязался в это вовсе не ради лучшего друга или его родных, он сделал это для себя, потому что хотел успокоить свою совесть и превратиться из хлюпика, которым он всегда себя считал, в героя.       Также было и с Орвудом. Он пытался убить Кристиана лишь из мести за смерть матери и осквернение ее памяти, и если подумать это не очень-то высокие мотивы. Получается, что Оливер все это время лгал самому себе, придумывал оправдания собственной слабости и жестокости, и вовсе не стремился никого спасать. Он оберегал только свой покой, боролся за свою жизнь, за то, чтобы она больше не менялась к худшему. Вот она правда во всем ее неприглядном, унизительном великолепии.       При всех своих недостатках Кристиан, в отличие от воспитанника, правды никогда не боялся. Опекун не уклонялся от необходимости называть вещи своими именами, никогда не отрицал, кем является на самом деле и не занимался самообманом. По правде говоря, Орвуд без зазрения совести обманывал всех вокруг, но только не самого себя. И тем самым проявлял гораздо большее мужество, чем Вертран мог надеяться обрести за всю оставшуюся жизнь.       Мальчик прекрасно понимал это, но понимание не приносило ему облегчения, только новую боль. Впервые в жизни Оливер был по-настоящему разочарован в себе, и если бы мог сейчас поговорить об этом с опекуном то, наверное, расплакался бы у него на коленях, признавая, что тот все это время был прав. Ничего кроме очередной порки Вертран не заслуживал. Никогда не заслуживал. Как и Орвуд, он был совсем не хороший человек.       — Что с тобой? — шепотом спросил Кристиан и положил ему руку на плечо, когда друг едва слышно всхлипнул, борясь со слезами. Оливер только отмахнулся. Неподдельные тревога и жалость в голосе Орвуда резали его как ножом.       — Ничего. Просто я проголодался. Схожу на кухню, возьму чего-нибудь пожевать, — пробормотал Вертран, неловко поднялся с кровати и просеменил к двери.       Орвуд не стал его удерживать, не попросил принести поесть что-нибудь вкусное и ему, только со вздохом отвернулся к стене и замер, словно опять погрузился в тяжелый сон. Оливер всерьез подозревал, что Кристиан на него сильно обижен и поэтому так немногословен. Вот только он не знал точно, за что именно друг на него обижен: за то, что Вертран попытался его убить или за то, что так и не довел дело до конца? Мальчик молился о том, чтобы верным оказался первый вариант.       — Кристиан тогда очень устал и мучился от боли. Неудивительно, что он начал нести всякую чушь, — пренебрежительно фыркнул Оливер, чтобы себя успокоить, но в результате только сильнее встревожился.       Все то время, пока бородатые врачи латали его тело, он старательно отгонял прочь от себя воспоминания о последней обращенной к нему во время боя просьбе Орвуда. Но теперь эти воспоминания вернулись и казались ему похожими на бред сумасшедшего.       Неужели Кристиан и вправду попросил убить его? Или Вертран услышал в его сумбурных, невнятных словах намек на то, что сам хотел услышать? Оливер не поручился бы за ясность своего сознания в тот момент, но точно знал, что поверил Кристиану. Он поверил, что Орвуд на самом деле хочет умереть и пришел в ужас от этой мысли, ощутил жуткий, леденящий сердце страх, который в конце концов и привел его в чувство. Но сейчас, при свете дня его отдохнувшему, здоровому разуму эта слепая вера виделась смешной и глупой, если не опасной.       Кристиан хотел покончить с собой? При всем своем богатом воображении Оливеру трудно было представить, что могло подтолкнуть его друга на такой страшный шаг. Да, жизнь Орвуда в Кройстхеме складывалась не слишком удачно: в школе его откровенно недолюбливали; родители им не интересовались и не навещали; бабушка навязывала ему новые правила, которые мальчику, привыкшему самому распоряжаться своим временем, не хотелось соблюдать. Это правда, Кристиану было нелегко, но у человека с таким волевым характером как у него подобные трудности не должны вызывать особых проблем. В чем же тогда причина? Оливер не знал и продолжал надеяться, что бьется над этим вопросом впустую, потому что Орвуд, которого он знал был не способен вот так просто, без борьбы расстаться с этой жизнью. Или все же способен?       — К черту все, — выругался Вертран и толкнул дверь на кухню. Только с головой погрузившись в витавшие здесь невероятные сытные ароматы, мальчик осознал, насколько проголодался.       В переполненной прислугой кухне появления Оливера никто не заметил. Многочисленные стряпухи и их маленькие помощники поварята были заняты приготовлением королевского завтрака на восемнадцать персон, по числу нынешних постояльцев гостиницы и маленький мальчик, скромно подбирающийся к тарелкам с едой, не вызывал у них никакого удивления.       В это время года множество аристократов, останавливавшихся в Кройстхеме на пути к морю, приезжали в город вместе с детьми. Эти богатенькие сорванцы регулярно являлись на кухню в надежде утянуть с подноса что-нибудь сладкое, запрещенное бдительными няньками, поэтому слуги к ним давно уже привыкли. Никто не окликнул Оливера, когда он набрал в глубокую посудину целую горку румяных пирожков с павидлом и шоколадных пирожных, и двинулся обратно наверх, покачиваясь под тяжестью тарелок с едой и полного графина апельсинового сока. Дверь в комнату пришлось открывать пинком, так что не ожидавший его столь скорого возвращения Крис испуганно подскочил на кровати.       — Кушать подано! — с наигранным весельем провозгласил Вертран, сразу устыдившись своей бездарной игры, и установил поднос на тумбочке у кровати. Тесное скопление тарелок и кувшинов опасно накренилось, но устояло, и мальчик поторопился разложить все самое вкусное на матрасе. Блюда показавшиеся ему наиболее аппетитными и сытными, Оливер безропотно отложил в сторону и жестом предложил Орвуду попробовать.       — Я не знал, что тебе нравится, так что взял всего понемногу. Ешь, пока не остыло. Тебе сейчас нужно как следует питаться, а то ты стал бледным как привидение.       Кристиан ничего не ответил и некоторое время косился на предложенные яства с подозрением. Затем по-звериному принюхался и пододвинул поднос поближе к себе.       Несмотря на болезненный вид, Орвуд продемонстрировал просто прекрасный аппетит и в одно мгновение уничтожил целую батарею пирожных с заварным кремом. Наверное, после многодневного питания одним лишь разбавленным куриным бульоном, этот небогатый завтрак казался ему пищей богов. Оливер полностью разделял такой энтузиазм и также активно работал челюстями. Когда большая часть деликатесов, которые Вертран под шумок утащил с кухни, была благополучно стерта с лица земли, а отчаянно урчащие животы припухли от сытости, ребята расслабленно откинулись на подушки и довольно улыбаясь переглянулись.       «Как будто между нами ничего и не было. Странно, я думал после всего, что случилось, мы больше никогда не сможем вот так запросто сидеть вдвоем. Может быть, я ошибался?», — задумался Вертран, разглядывая товарища.       Кристиан ответил ему таким же сдержанным изучающим взглядом. В нем уже не было прежней проницательности, напора и бесстрашной, всезнающей решимости, напротив, его глаза выражали робость и неуверенность. Казалось, они оба чего-то ждут, какого-то сигнала или знака, который помог бы им найти правильные слова, нащупать безопасную дорогу друг к другу, не задевая своих и чужих, спрятанных глубоко внутри, кровавых ран.       — Я… Ты… Ты как вообще? — спросил Оливер, безнадежно краснея от собственного косноязычия. Кристиан несколько раз беспомощно открывал и закрывал рот, прежде чем ему наконец удалось выдавить из себя:       — Я… нормально. А ты как? Как твоя рука?       — Неплохо. Почти не болит, по крайней мере, если ею не пользоваться, — усмехнулся Вертран и сразу понял, что сморозил глупость. Кристиан явно рассчитывал на другой ответ и виновато, пристыженно потупил голову, так что его голос прозвучал очень глухо, когда он ответил:       — Понятно. Значит, я как всегда перестарался.       — Не ты один, — заметил Оливер и уже протянул руку, чтобы коснуться туго перебинтованного колена Орвуда, но в последний момент передумал. Ему показалось, что Кристиан этого не хочет и специально спрятал больную ногу под уголок толстого оделяла, чтобы друг не смог до нее дотронуться. — Как твоя нога? Еще не пробовал вставать?       — Нет, — отрезал Орвуд с внезапным раздражением, которого Оливер не понял и только сильнее расстроился. — Финеас мне запретил. Он заходил сюда пока ты спал и сказал, чтобы я не покидал эту комнату в одиночку, или пока он сам за мной не придет. И принес эту чертову штуку.       Орвуд жестом указал на длинную деревянную трость с металлическим набалдашником, прислоненную к спинке кровати. Ту самую, которой он избивал Оливера в день их последнего сражения. Удивительно, что после такого не целевого использования она осталось целой. Вертрана передернуло от этих воспоминаний, но посетившая его в следующее мгновение мысль показалась еще более страшной, и он не сумел изгнать из голоса волнение, спросив:       — Зачем она тебе?       — А зачем человеку по-твоему нужна трость? — ответил вопросом на вопрос Кристиан с сарказмом, заставившим Вертрана поморщиться. Раньше, он бы ответил Орвуду таким же язвительным замечанием, но сейчас не решился даже рта раскрыть. Кристиан, похоже, увидел это и устыдился своего резкого тона, потому что продолжил он намного мягче:       — Она нужна мне, чтобы ходить, Оливер. По крайней мере, до тех пор, пока это проклятое колено как следует не заживет.       — Знаю, я сглупил, — признался Вертран, рассматривая трещины на паркете под ногами. Он чувствовал, как у него горят уши и от этого смущался еще больше. Ему хотелось извиниться за все, что он наговорил и сделал во время их поединка, но понимал, что Кристиану его извинения ничем не помогут. Мальчик растерялся, сильно робел и все же чувствовал себя обязанным, хоть что-то сказать. — Кристиан, я хотел…       — Нет, не надо, — оборвал его Орвуд. — Не надо больше об этом. Давай поговорим о чем-нибудь другом.       — О чем? — спросил Оливер растерянно. Кристиан пожал плечами.       — Не знаю. Хочешь поиграем? — предложил он, так и не решившись посмотреть другу в глаза.       — Во что?       — У меня тут колода карт припрятана в столе, — очень осторожно начал Орвуд, как будто опасался, что подобное предложение может оскорбить его друга. Убедившись, что Оливер слушает с интересом, Кристиан спросил: — Не хочешь перекинуться в «дурака»?       — Было бы неплохо, — с удивившей его самого поспешностью откликнулся Вертран. Неужели он боится расстроить Кристиана? Или ему самому хочется отвлечься от беспрестанного самобичевания? Мальчик не знал. — Только я в «дурака» не умею. Мы с ребятами в школе только пасьянс раскладывать пробовали.       — Это легко, я тебя научу, — отмахнулся Крис и порылся в ящиках прикроватной тумбочки, выгребая на свет божий всяческий запрятанный в них хлам.       На смятую постель тут же посыпались блестящие обертки шоколадных батончиков, разноцветные крышки от бутылок с газировкой и речные камушки, самых разных форм, цветов и размеров. У Оливера и самого была подобная коллекция, надежно спрятанная в металлической коробочке под матрасом в его комнате в доме родителей. Как и многие другие вещи, которые Вертрану не удалось взять с собой при переезде на новое место, она так и осталась покрываться пылью в тайнике, тщетно ожидая возвращения в дом своего хозяина.       — Нашел, — произнес Крис и победно помахал старенькой колодой карт, перевязанной синей резинкой.       Плотные карточки с выгравированными на них изображениями седовласых королей с пожелтевшими скипетрами и державами в руках, миловидными дамами с лицами укрытыми тонкими вуалями, а также многочисленными бубнами, трефами и червями, раскинулись по кровати рубашками вверх. Крис тщательно перемешал их между собой и сложил в ровную стопку, затем пригласил Оливера присесть поближе и начал объяснять.       Краткий инструктаж о правилах игры в «дурака» мальчик усвоил поразительно быстро. По крайней мере, так ему казалось до тех пор, пока в руки не попали карты и не пришло время делать свой ход.       Первую партию Вертран проиграл всухую и постоянно просил совета у своего юного учителя, так что к концу игры Орвуд, наверное, знал состояние колоды Оливера лучше его самого. Мальчик не сильно расстроился по этому поводу, убежденный, что обязательно отыграется в следующей раз. В конце концов, первый блин у многих людей часто выходит комом. Однако, когда Крис разложил колоду в пятый раз и на руки Вертрану попал все тот же не слишком удачный набор, который как он уже успел понять практически полностью лишал его возможности выиграть, уверенность как ветром сдуло.       — Опять три двойки, — с усталым вздохом констатировал Оливер. Его охватили смутные подозрения. — Ты случайно не жульничаешь, друг мой? В пятый раз мне выпадает практически одно и тоже.       — Я жульничаю? Ты о себе слишком высокого мнения, Оливер. Пока еще ты не настолько хорошо играешь, чтобы я опустился до жульничества, — обиженно фыркнул Крис, всем своим видом демонстрируя оскорбленное достоинство. Оливер смерил его честную физиономию очень подозрительным взглядом и про себя отметил, что карман на шортах Орвуда как-то странно топорщится.       — Ну ладно, поверю тебе на слово, — хмыкнул Вертран и сделал следующий ход. Другой рукой он постарался незаметно подобраться к карманам Кристиана. Пока Орвуд был сосредоточен на своих картах, пальцы мальчика осторожно нащупали добычу и по змеиному ловко вытянули ее наружу.       — А это что еще такое? — спросил Оливер, предъявляя находку под самый нос Кристиану.       На его ладони покоились два туза, королева, валет и три короля, которым явно не следовало во время игры находиться в карманах Орвуда. Пойманный на жульничестве Кристиан покосился на карты с самым невинным видом и так обезоруживающе улыбнулся Оливеру, что тот и вправду едва не поверил его сомнительным оправданиям:       — Ах, вот они где? А я уже думал, что половину колоды потерял.       — Ага, конечно, потерял! Как всегда с выгодой для себя, — проворчал Вертран, потряхивая перед носом товарища сжатым кулаком. — Ах, ты лживый, противный шулер! Знаешь, что с такими как ты делают в казино? Не стыдно тебе водить за нос новичка? Я же говорил, что не умею играть в карты.       — Это разве повод не желать себе победы? — спросил Крис весело усмехнувшись, но взглянув на уже покрывающуюся красными пятнами физиономию Оливера быстро пошел на попятную. — Ладно, ладно я был не прав, прости. Больше так не буду, обещаю. Я не хотел никого обидеть, но уж очень смешная мордашка у тебя была, когда ты проигрывал пятый раз подряд. Я просто не смог удержаться!       — Кристиан! — угрожающе процедил Оливер, надвигаясь на него как разъяренный медведь. Орвуд откровенно насмехался над ним и даже не считал нужным этого скрывать, что разозлило мальчика еще сильнее. — Не доводи меня до греха, Кристиан! Или будешь играть в карты с медсестрами в больнице до конца своих дней.       — Я же извинился, трусишка. Ну в самом деле, мы же не на деньги играли. Эй, ну хватит дуться, Оливер. Шуток не понимаешь?       Несмотря на то, что Орвуд напустил на себя покаянный вид, Вертран хорошо понимал, что в глубине души друг искренне наслаждается удачной проделкой. Сколько бы ему ни было лет Кристиан всегда был и остается разбойником, который по своей природе не способен играть по правилам. Если есть возможность обвести противника вокруг пальца, Орвуд воспользуется ею в любом случае. Даже не из желания победить любой ценой, просто ему нравилось проказничать и при этом чувствовать себя самым умным.       Оливер не особенно против этого возражал, но не рискнул начинать новую партию в карты с таким жуликоватым соперником и предложил поиграть во что-то менее азартное. Крис охотно согласился, спрятал карты обратно в прикроватный столик и отчаянно хромая на одной ноге, демонстративно игнорируя трость и просьбу Финеаса не выходить одному, поплелся к своей комнате этажом ниже, чтобы взять что-нибудь почитать.       Вертран не раздумывая пошел следом, на ходу просовывая голову под руку другу, выполняя роль живого костыля. Орвуд безропотно принял его помощь, хотя по краснючим от смущения ушам было понятно, что он очень стесняется своего увечья и невозможности справиться самостоятельно даже с таким простым делом, как спуск с лестницы. Этот недолгий путь ребята проделали в полном молчании, которое ни один из них не пытался, да и не хотел нарушать.       Наконец они добрались до крепкой деревянной двери с позолоченной колотушкой в виде львиной головы, совместными усилиями приоткрыли ее и устало повалились на кровать. Книжная полка находилась прямо у них над головами, так что Крису не пришлось далеко тянуться за пухлым томиком с оттисненным на толстой обложке красивым парусником.       — Приключения «Бессмертного», — безошибочно определил Оливер, у которого при виде этой книги болезненно заныло под сердцем. Мальчик так и не успел дочитать ее до конца пока находился дома и не был полностью уверен в том, что хочет это сделать теперь. Но расстраивать Орвуда отказом он не собирался и постарался изобразить на своем лице детское нетерпение.       — Хороший выбор, Кристиан.       Ребята с комфортом устроились на кровати. Орвуд разложил томик на подушке и начал читать. На некоторое время Оливер вновь погрузился в чарующий мир пиратской жизни, бушующих волн бескрайних морей, пушечных залпов, кровавых абордажей и желанной золотой добычи. Приключения капитана Моркрата и его команды изобиловали путешествиями по загадочным островам, таинственными джунглями далеких южных материков и скрытыми в их чаще неразрешимыми загадками. В этих незамысловатых историях нашлось место крепкой, почти братской любви членов команды «Бессмертного» друг к другу и даже романтической линии между молодым, отчаянным капитаном и его юной штурманкой, похищенной пиратами из родительского дома. Эта часть повествования мальчиков не особенно интересовала, но они не решались просто так перелистывать страницы, опасаясь упустить важную для развития сюжета деталь.       Когда и без того хриплый голос Кристиана стал совсем не слышным, Оливер с готовностью сменил друга на ответственном посту чтеца и заскользил взглядом по бесконечным переливам печатных строчек. Вскоре, убаюканный невыразительным бормотанием друга, Орвуд задремал. Стараясь не тревожить его спокойный сон, Оливер накрыл его одеялом и тихо вышел из комнаты.       Остаток дня мальчик провел в бесцельных прогулках на свежем воздухе, благо ни госпожа Элоиза ни уж тем более Финеас не считали себя обязанными денно и нощно его опекать. Наверное, впервые в своей жизни Вертран был волен беспрепятственно идти туда, куда душа пожелает, не опасаясь тщательного надзора со стороны родителей или опекуна. Чувство абсолютной свободы не только немыслимом образом окрыляло его, наполняло душу восторгом от осознания собственных неограниченных возможностей, но также напоминало об утраченном доме. Ведь истинно свободным человек становится лишь тогда, когда он по-настоящему одинок.       К счастью, мучить себя подобными размышлениями у Оливера не было не только желания, но и времени. Он стремительно шел на поправку. Дни пролетали один за другим, наполненные дружескими посиделками, ни к чему не обязывающей болтовней с Крисом, играми в злополучного «дурака» или тянувшимися помногу часов партиями в шахматы, которые им любезно одолжила одна из постоялиц гостиницы.       Ребята проводили вместе много времени: совершали ежедневные налеты на кухню, распугивая трудившихся до седьмого пота стряпух; построили настоящую снежную крепость во дворе и каждое утро обстреливали гуляющих перед завтраком постояльцев снежками; проводили целые вечера увлеченно читая книги, а затем половину ночи обсуждали тонкости сюжетных поворотов. Однажды Оливер поймал себя на мысли, что уже много месяцев не чувствовал себя так спокойно. И все же он знал, что это спокойствие было обманчивым.       Со стороны могло показаться, что они с Кристианом прекрасно находят общий язык, и эта была правда, но только отчасти. Как глубоко забитый в дерево клин, между ними стояли мучительные воспоминания об их последнем поединке. Они могли часами говорить о чем угодно, но только не о безумной, отчаянной провокации, заключенной в словах Криса о матери Оливера, что едва не стоила ему жизни; могли до обеда играть на улице в снежки, но как только Кристиан откапывал из сугроба трость, чтобы хромая как подбитый олень доковылять до дома, веселый смех Оливера в один миг обрывался, и в воздухе замирало виноватое молчание. Тоже самое происходило и с Орвудом, стоило ему заметить с каким титаническим трудом друг удерживает в травмированной руке ложку за завтраком.       Взять себя в руки и наконец откровенно поговорить о том, что произошло, поставив точку в этой истории, ни один не решался. Оливеру просто не хватало духу покаяться в испугавшей его самого жестокости. Кристиан избегал этого разговора по своим причинам. Вертран подозревал, что дело тут было не столько в измучившем его чувстве вины, сколько в условиях поединка, с которыми его друг когда-то так поспешно согласился, а теперь не мог придумать, как взять свое слово назад. Оливер победил его и имел полное потребовать, чтобы Кристиан исчез из его жизни раз и навсегда, как они договаривались. Орвуд ждал и боялся дня, когда ему придется заплатить страшную цену за свою гордость и потерять единственного друга. Он знал, что не может сделать ничего, чтобы это предотвратить и оттого терзался еще сильнее.       Так они и ходили вокруг да около, время от времени пытаясь затеять важную беседу, а затем, в очередной раз струсив, позорно отшучивались и переводили разговор на другую тему. Однако, оба понимали, что долго так продолжаться не может. Вертран медленно, но уверенно выздоравливал. Время раз и навсегда покинуть уютные стены гостиницы мадам Элоизы почти настало, и Оливер скрепя сердце начал приготовления к уходу.       Кроме верхней одежды, в которой мальчик и совершил последний прыжок во времени, других необходимых вещей у него попросту не было, поэтому пришлось, преодолевая стыд и смущение обратиться с просьбой к хозяйке дома. Вертран знал, что бабушка Кристиана почти каждый вечер спускается в гостиную, чтобы несколько часов погреться у ярко пылающего камина с книгой в руках. Оливер счел это место вполне располагающим к такого рода беседам и решил увидеться с ней в тот же день.       — Ты хочешь уйти? — удивилась госпожа Орвуд, выслушав просьбу мальчика. — Конечно, я не вправе препятствовать, если ты собираешься вернуться домой и с удовольствием обеспечу тебя всем необходимым. Но к чему такая спешка, Оливер? Мне казалось, ты совсем не плохо проводишь у нас время, да и с Кристианом вы вроде как помирились. Разве не так?       — Все так, госпожа, — согласился Вертран и смущенно опустил голову. — Я очень благодарен вам за возможность пожить здесь, но не хочу злоупотреблять вашим гостеприимством. Я думаю, что уже достаточно поправился и мне пора уходить.       — Что ж, как пожелаешь, мальчик, — ответила мадам Элоиза, не сдерживая удрученного вздоха. — Все необходимые вещи к вечеру будут лежать в твоей комнате, я об этом позабочусь. В ответ попрошу лишь об одной услуге.       — Что угодно, мадам, — с готовностью откликнулся Оливер, жаждущий выразить свою благодарность не только словом, но и делом. После того, что он сотворил с ее внуком мадам Элоиза имела полное право выставить его за порог в тот же миг, но не сделала этого, напротив, приложила все силы к тому, чтобы мальчик как можно скорее встал на ноги. Вертран просто не имел морального права ничем не ответить на ее благородство.       — Чем я могу услужить вам?       — Поговори с Кристианом перед тем, как уйти, — медленно и отчетливо произнесла госпожа Орвуд, пронизывая мальчика пристальным взглядом черных как угли глаз. — Мне кажется, что внук уже очень давно хочет рассказать тебе кое-что важное, но все никак не может решиться. Может быть, когда он поймет, что другого шанса поговорить под душам больше не представится, то станет чуть более откровенным.       Оливер колебался всего секунду, прежде чем ответить:       — Как прикажете, мадам.       Госпожа Орвуд сдержала свое слово, и вернувшись в комнату ближе к вечеру, Вертран без удивления обнаружил там полную сумку с вещами, мирно покоившуюся на кровати. Рядом сидел Кристиан и с каким-то странным выражением лица, напоминавшим Оливеру одновременно ностальгию и ироничную насмешку, перебирал аккуратно сложенные рубашки, кофты и плотные брюки с меховой подкладкой. Поймав на себе вопросительный взгляд друга, Орвуд с неохотой вернул одежду обратно в сумку и произнес:       — Бабушка сказала, что тебе нужны теплые вещи для поездки. Я предложил взять мою старую одежду. Надеюсь, ты не побрезгуешь рубашками с чужого плеча… Мне они все равно уже маловаты, а тебе будут в самый раз.       — Спасибо, — поблагодарил Оливер и с некоторой неловкостью взял в руки старую одежду Криса.       Не то чтобы ему было неприятно носить чужие вещи, в конце концов, в детстве он часто донашивал за старшей сестрой все, что приходилось ему впору. Их семья была слишком бедной, чтобы тратиться на обновки без крайней нужды и вплоть до своего поступления в школу Вертран частенько похаживал в сестриных колготках или коротких штанишках, в которых буквально пару лет назад резвилась Джинни. Оливер никогда не видел в этом ничего зазорного, но перспектива примерить брюки некогда принадлежавшие Кристиану, почему-то вгоняла его в краску.       — Вот. Так тебе будет теплее, — вдруг произнес Крис и через голову натянул на него старенький растянутый свитер из крашеной овечьей шерсти. Ткань оказалась очень приятной на ощупь и ни капельки не кололась, очевидно, этот свитер был у Орвуда самым любимым и он тщательно за ним ухаживал. Оливера тронуло, что он решил отдать ему такую дорогую для себя вещь. Вертран медленно и осторожно провел рукой по аккуратной вышивке, вдохнул полной грудью едва слышный запах мыла и еще раз поблагодарил друга:       — Большое спасибо. Я буду носить это с удовольствием, — сказал Оливер. Вспомнив о просьбе госпожи Элоизы, он с трудом подбирая слова начал: — Наверное, я должен попросить прощения за все то, что тогда между нами произошло…       — Нет, не должен, — перебил его Орвуд, сжав челюсти. У него было такое лицо, словно Оливер с размаху влепил ему пощечину. — Это мне следует просить прощения, а вовсе не тебе.       — Но ведь это я затеял поединок, — возразил Оливер, рассеянно поглаживая пальцами мягкую ткань свитера. Теплое прикосновение шерсти к его коже, еще хранившей на себе слабые отголоски запаха Орвуда, необъяснимым образом успокаивало мальчика, и он решился произнести то, о чем так боялся говорить вслух. — Я чуть не убил тебя, Кристиан. Я почти это сделал. Ты вправе не верить мне, но я не хотел, чтобы все так далеко зашло. Прости меня.       — Это ты меня прости, — извинился Кристиан с тяжелым вздохом. Очевидно, он не хотел продолжать этот разговор, но не мог оскорбить друга молчанием. Стиснутый как в тисках, Орвуд заговорил, упрямо глядя в стену: — Это все моя вина. Я так разозлился, когда увидел, что ты вернулся вместе с той девочкой, Шеррис, что совсем потерял голову. Меня обидело, что вы с ней болтали как старые друзья, а меня, хотя я стоял у вас под самым носом на лестнице, даже не заметили… Нет, не то слово. Меня это просто взбесило! Так захотелось хорошенько съездить тебе по морде, что я просто не смог удержаться и спустился к двери, чтобы перехватить вас на выходе. Потом начал дразнить тебя, провоцировать, надеялся, что ты начнешь драку первым и освободишь меня от необходимости снова строить из себя «плохого парня».       — У тебя это хорошо получается, — слабо усмехнулся Оливер, но взглянув на угрюмое лицо друга тут же добавил: — Прости, я не хотел тебя обидеть.       — На правду не обижаются, — покачал головой Орвуд и придвинулся к нему поближе. — Нет смысла отрицать очевидное: я плохой человек, и это еще довольно слабо сказано. Взрослые понимают это со временем, ребята вроде тебя или Шеррис чувствуют с первого взгляда и стараются держаться от меня подальше. Но во мне есть не только зло, Оливер! И вот этого как раз окружающие предпочитают не замечать. Им проще считать меня проклятым Орвудом и этим все объяснить, чем заглянуть чуть поглубже и увидеть, что на самом деле все гораздо сложнее. Они даже не пытаются меня понять, делают вид, что презирают, хотя на самом деле просто боятся… Но ты видишь меня несколько иначе, не правда ли?       — Да, — кивнул Оливер, поплотнее закутался в подаренный свитер и заглянул Крису в глаза. В них он увидел собственное, ничем не искаженное отражение. — Ты та еще заноза в заднице, Кристиан! Жутко упрямая и самоуверенная заноза, которой доставляет удовольствие лупить меня и навязывать свою волю. И нечего ржать, ты действительно такой и есть!.. А если без шуток, иногда ты и меня пугаешь, Кристиан, но только иногда. Я знаю, что ты бываешь по-настоящему страшен, когда впадаешь в ярость; знаю, каким можешь быть добрым и понимающим, если хочешь кого-то утешить; знаю, как искренне ты умеешь сострадать и каким невероятно жестоким становишься, когда тебе причиняют боль. Ты не хороший и не плохой, Кристиан. Ты это ты, и ты такой на свете один единственный. Ты просто… просто удивительный человек, вот и все.       — Спасибо тебе, Оливер, — тихо проговорил Крис, слегка покраснел и кивнул самому себе, словно еще раз убедился в правильности давно принятого решения. — Спасибо тебе за то, что ты видишь меня именно таким. Большей похвалы я никогда в жизни не слышал. Возможно, именно поэтому я так не хочу, чтобы ты уходил. Знаю, это очень эгоистичное желание и просить тебя остаться у меня нет никакого права, особенно после того, как ты с успехом надрал мне задницу. Ты можешь гордиться собой, трусишка, никогда раньше меня еще так не отделывали. Ты стал первым и, надеюсь, единственным кому это удалось! Поэтому я и не могу просить тебя… Но все же прошу. Пожалуйста, не уходи, Оливер. Останься здесь.       Оливер ответил не сразу.       — Я не могу.       — Почему не можешь? — требовательно поинтересовался Орвуд и несколько жестче, чем следовало схватил приятеля за плечо, пристально вглядываясь в его лицо. — Посмотри мне в глаза, Оливер, и скажи честно. Хватит глупых уверток! Мы с тобой слишком многое пережили вместе, чтобы обманывать друг друга. Скажи мне, почему ты уходишь?       — Я едва не убил тебя, — просипел Вертран, задыхаясь. Ему до сих пор было больно вспоминать об этом. Орвуд воспринял его раскаяние с равнодушным смешком. — И нечего отмахиваться, это совсем не шутки. Ты должен был бы ненавидеть меня за то, что я сделал.       — Я не могу тебя ненавидеть, — очень серьезно заявил Крис, и Оливер почему-то не решился посмеяться над его словами. — Это может показаться глупым и смешным, но я правда не могу. Порой я бываю очень зол на тебя, настолько, что мне хочется причинить тебе боль, ударить или сказать какую-нибудь гадость, но эти чувства всегда мимолетны и рядом не стояли с настоящей ненавистью. Поверь, я знаю, о чем говорю. Бывает ты жутко раздражаешь меня, трусишка, прямо до зубовного скрежета. Однако, ненавидеть тебя я, кажется, физически не способен.       — Правда? — Оливеру в это не верилось.       Он невольно вспомнил опекуна и ту страшную ночь, когда они виделись в последний раз. Собирался ли Орвуд и впрямь убить его, когда преследовал их с Торном в непролазном снежном лесу на своем огромном черном рысаке? Вероятно, ответа на этот вопрос он никогда не получит, а потому горячие заверения друга вызывали у Оливера вполне понятные сомнения. В конце концов, вряд ли Кристиан мог так сильно измениться даже за двадцать лет.       — Правда, — уверенно подтвердил Орвуд, как будто почувствовал его сомнения. — Я клянусь тебе в этом. Я ведь знаю, какой ты на самом деле, Оливер, разве я могу тебя ненавидеть? Я знаю, что несмотря на внешнюю робость и нерешительность, в глубине души ты очень смелый человек, гораздо храбрее и сильнее, чем я когда-либо либо был или стану. Ты добрый, отзывчивый, честный, готов броситься на помощь любому, кто окажется в беде, будь он даже гад распоследний! Иногда мне кажется, что ты способен понять кого угодно и кому угодно искренне посочувствовать — качества, о которых я могу только мечтать. Ты особенный, Оливер. И самое удивительное в том, что ты об этом даже не догадываешься. Наверное, я не имею права так говорить, но все же… Я был бы очень горд, если бы смог снова назвать тебя своим другом.       — Ты и есть мой друг, — ответил Оливер, и с удивлением осознал, что ничуть не кривит душой. Наверное, после всего, что они уже пережили вместе иначе быть просто не могло. — Я рад, что встретил тебя, Кристиан. Но я должен идти.       — Куда идти? Зачем? Скажи мне, — едва ли не простонал Орвуд и с силой встряхнул друга за плечи. — Не хочешь говорить, позволь пойти с тобой. Я сильный боец и уж поверь пригожусь тебе на любой дороге. Вот подживет колено и отправимся с тобой вместе хоть на край света, хоть к самому черту на рога! Ну как, устраивает тебя такой расклад?       — Крис, я не… — Оливер не сумел закончить свою мысль. Может быть, потому что впервые за много дней не знал, что ему нужно сказать.       Куда ему было пойти в этом огромном, многолюдном городе? К Шеррис? Нет, у нее и без того слишком бедная семья, чтобы приютить под своим кровом постороннего, вроде него. Куда же тогда ему податься? Как заработать денег на пропитание? Где спрятаться от непогоды и стражников, методично отлавливающих беспризорников, что шныряли по ночным улицам без сопровождения взрослых? Ответов на все эти вопросы у Оливера не было, и потому соблазн остаться с Кристианом и напроситься жить в гостинице госпожи Элоизы становился только сильнее. Он не сомневался, что здесь его примут с радостью, но кое-что его останавливало.       — Прости, но я не могу, Кристиан, — пробормотал Оливер, рассеянно поглаживая крупную вязь шерстяного свитера. Заставить себя вновь безропотно доверить свою жизнь Орвуду, особенно, после чудовищного предательства опекуна, было выше его сил. — Думаю, мне лучше побыть одному. Завтра утром я уйду из города и попробую устроиться на какой-нибудь ферме. Я слышал в деревне всегда непочатый край работы. Может быть, они найдут место для еще одного помощника?       — Понятно, — упавшим голосом произнес Крис и его ладонь, крепко сжимавшая плечо Оливера, бессильно опустилась на кровать. — Что ж, тогда мне остается только пожелать тебе удачи. Мне очень жаль, что ты выбрал именно такой путь, но я не вправе тебя останавливать. Теперь, по крайней мере, я это понимаю… Тем не менее, я хотел бы попросить тебя ненадолго задержаться. Хотя бы до тех пор пока не решится вопрос с чертовой клятвой, которую я дал во время драки с идиотом Домианом.       Не решаясь верить своим ушам, Оливер уставился на Орвуда в упор.       — Ты расскажешь, какие слова древнего языка использовал тогда? Позволишь нам отменить действие клятвы? — спросил Вертран, недоверчиво приподнимая брови. Кристиан молча кивнул. — С какой стати? Мне казалось, ты не хочешь, чтобы я вмешивался в твои дела.       — Это и твои дела тоже, Оливер. Я знал это с самого начала, но не хотел признаваться в этом даже себе. Думал, что сам во всем разберусь, но мне не удалось. В результате, пострадали другие люди. Пострадал ты. Так что пускай бабка приглашает своих ученых магов, пусть колдуют надо мной сколько им будет угодно. Я сильно сомневаюсь, что это сработает, но готов попробовать при одном условии. Если при всех этих магических инсинуациях будешь присутствовать ты. Не пойми меня неправильно, но эту кашу заварили мы оба, а значит было бы только справедливо, если мы оба и будем ее расхлебывать. Ну как, согласен отложить свой великий поход на некоторое время?       Оливер не колебался ни секунды. Он догадывался, что Кристиан идет на это в угоду только лишь собственным желаниям, для того, чтобы задержать его, выиграть для себя еще немного времени рядом с другом. И несмотря на это понимание, все же Вертран не мог позволить себе такую роскошь, как отказ. Он не мог упустить возможность уберечь Кела от грозящей ему опасности, пусть даже они никогда больше не увидятся. Это был его долг перед лучшим другом, последний долг, который он обязан был отдать будущему. Поэтому ответ представлялся ему таким же прозрачным и очевидным как стоявший за окном ясный солнечный день.       — Я в деле.