На хвосте кометы

            Как и обещала мадам Элоиза, поиски мага энтузиаста, который не побоялся бы взяться за такое рискованное дело, как развеяние клятвы на древнем языке, заняли не так уж много времени. Из всех кандидатов на это место, которых госпожа Орвуд отбирала с особенным пристрастием (что было совершенно неудивительно, ведь речь шла о жизни ее внука) самым достойным, по ее мнению, оказался тридцативосьмилетний профессор кафедры прикладной магии Академии Кройстхема, гениальный теоретик и неутомимый экспериментатор — Кортеникс Стилфрейс. При звуках этого имени у Оливера мороз прошел по коже, и он невольно задумался о том, что некоторые вещи в жизни и правда повторяются по кругу.       Господин Стилфрейс появился на пороге гостиницы на следующий день после звонка бабушки Кристиана. Он согласился на рискованную магическую операцию без малейших раздумий, самоуверенно заявив, что «это дельце обещает быть очень интересным, хотя и закончится неудачей с вероятностью в девяносто пять и шесть десятых процентов».       Оливер про себя отметил, что в этой фразе, пожалуй, заключалась вся суть бунтарской ученой души профессора. Этот временами рассеянный, но въедливый деятель науки подходил для решения их весьма деликатной проблемы как нельзя лучше. Если уж какая-то научная загадка казалась Кортениксу интересной, это Вертран знал как его бывший ассистент, то профессор ни перед чем не остановится, пока не докопается до ее сути. Господин Стилфрейс, как человек способный забыть о воде и пище в горячке исследования, поневоле вызывал у мальчика уважение. Впрочем, Оливер также помнил о том, что работать с ним бок о бок это испытание не для слабонервных.       Примерно к такому же выводу пришел и Кристиан, когда заявившийся через парадную дверь ученый проигнорировал его приглашение на ужин и тут же принялся обшаривать дом в поисках подходящего места для проведения эксперимента. Ребята сопровождали ученого на всем протяжении его пути по запутанным коридорам гостиницы, открывали перед ним запертые двери, передвигали тяжелую мебель, которая по словам профессора «загораживала прохождение энергетических потоков», и по очереди волокли по ступенькам его объемный саквояж, наполненный многочисленными пиликающими и мерцающими приборами непонятного назначения.       Спустя полтора часа бесплодных поисков профессор по чистой случайности забрел на чердак, расположенный под самой крышей, и почти сразу признал его годным для проведения своих опытов. Каким именно требованиям ученого соответствовало это давно не видевшее влажной уборки помещение, чьим единственным полезным свойством была девственная пустота, ребята так и не поняли. Профессор, естественно, не счел нужным никого посвящать в тонкости своего замысла, а Оливер решил не будить лихо, пока оно тихо, и держал рот на замке. О том в какие длинные и пространные объяснения может пуститься Кортеникс, если поймет, что у него есть благодарные слушатели, Вертран хорошо помнил и заранее предупредил об этом Кристиана.       — Неужели он и правда такой болтун? — усомнился Орвуд, с нескрываемым любопытством разглядывая цветастый плащ профессора, волочившийся за ним по полу как хвост ящерицы. — Странный дядька, я с этим не спорю, но на безумного ученого вроде бы не похож. Ты на него наговариваешь, дружище.       — Посмотрим, что ты скажешь, когда Кортеникс наденет на тебя свой электропроводимый жилет и пустит ток через тело, — угрожающе прошипел Оливер, содрогаясь от одного лишь воспоминания о том злополучном эксперименте. С тех пор, каждый раз, как на улице начиналась гроза и в громоотводы на крыше ударяла молния, Вертрану казалось, что от него исходит слабый аромат поджаренной на гриле куриной грудки.       — Жуть какая, — согласился Кристиан. Затем вновь уставился на профессора. Тот вот уже полчаса ползал на коленях по паркету с кусочком мела в руках, сосредоточенно вглядывался в мелкие трещины на дереве и помечал крестиком места, казавшиеся ему по каким-то причинам интересными. — Любопытно, что он делает?       — Не вздумай спрашивать! — тут же шикнул на друга Оливер. — Если не хочешь погибнуть мучительной смертью от перегрева мозгов, молчи и делай вид, что тебе все понятно.       — Не могу поверить, что все так страшно, — вновь усомнился Кристиан и недоверчиво покосился на безобидного на первый взгляд мага. Кортеникс как раз начал соединять отметки на полу длинными прямыми линиями, пересекающими друг друга под острым углом. Получившийся в итоге рисунок внешне напоминал замысловатую шестиугольную пентаграмму, по краям которой профессор выводил загадочные символы на незнакомом Оливеру языке.       — «Слово Горы», — безошибочно определил Кристиан и обошел пентаграмму кругом, изредка останавливаясь возле некоторых заинтересовавших его знаков. — Я немногое могу прочесть, но кажется здесь идет речь о природных стихиях и энергии. Линии образуют замкнутую фигуру, и если мне не изменяет память, это означает зафиксированную точку в пространстве, внутри которой эта энергия и должна скапливаться.       — Ого! Ты разбираешься в магии намного лучше меня, — с уважением присвистнул Оливер. Не слишком элегантного вида закорючки, выведенные рукой ученого, были для него не более чем тарабарщиной на давно забытом языке. — Я совсем ничего не понимаю. Что это такое и для чего оно нужно?       — Это что-то вроде герметичного магического аквариума. Только вместо воды в нем скапливается природная энергия, которую излучают живые существа: люди, животные, птицы и даже растения, — разъяснил Кристиан и присел возле одной из надписей на колени, опираясь на трость, которую теперь всегда носил с собой. Орвуд провел пальцем по белым штрихам, осмотрел оставшиеся на подушечке следы, затем задумчиво поскреб подбородок и с любопытством оглянулся на Кортеникса.       — Я правильно понимаю, что этот аквариум рассчитан на двух человек, профессор?       — Для такого юного создания вы проявляете удивительную прозорливость, юноша, — откликнулся маг и поправил сползающие на нос прозрачные блюдца очков. — Не знал, что в современных школах обучают столь высоким ступеням магии, как логарифмическое пространственное аккумулирование.       — Чего-чего? — непонимающе протянул Оливер и чуть не стукнул себя по лбу от раздражения. В надежде, что друг разъяснит ему хотя бы часть этих неудобоваримых сентенций, он прошептал на ухо Кристиану: — Что он несет? Какие такие «аккумулирования» Кортеникс имеет в виду?       — Рисунок на полу, — коротко бросил Орвуд, но в дальнейшие разъяснения пускаться не стал. Не отрывая глаз от копавшегося в саквояже ученого, Кристиан настороженно поинтересовался: — Вы опасаетесь, что во время ритуала развеяния произойдет мощный выброс магической энергии, профессор?       — Такую возможность я не отрицаю, — равнодушно бросил Кортеникс и выудил из саквояжа странного вида жужжащий и свистящий прибор, на первый взгляд напоминавший шар для игры в кегли.       Затем, профессор занял место в самом центре нарисованной на полу пентаграммы и с величайшей осторожностью, как будто имел дело со взрывоопасным веществом, установил странное устройство возле своих ног. Шар сразу налился бледным лиловым сиянием, его беспрестанная вибрация прекратилась, и он замер на полу, тихий и недвижимый как камень. Ученый сокрушенно покачал головой.       — Пока энергии слишком мало. Полагаю, пройдет не меньше суток, прежде чем мы сможем начать эксперимент. Что ж, тем лучше. Будет время все как следует подготовить.       — А в чем, собственно, заключается ваша идея, профессор? — спросил Кристиан и дотронулся кончиком сапога до лилового шара в центре пентаграммы. Прибор покачнулся, сверкнул призрачным синим сиянием, но стоило Орвуду отдернуть ногу, как шар снова замер на месте и больше не подавал признаков жизни. — И что это за штуковина? Этот прибор измеряет уровень магической энергии?       — Строго говоря, да, — утвердительно кивнул головой Кортеникс и вышел из-за границы пентаграммы, отряхнув плащ от остатков мела. — Как только сияние «окулярума», а именно так называется этот инструмент, станет ярко белым, это будет означать, что внутри строго очерченной нами территории скопилось достаточное количество магической энергии для проведения ритуала.       — В чем же заключается этот ритуал? — присоединился к беседе Оливер и с опаской взглянул на неподвижный лиловый «окулярум». Мальчику показалось, что стоило ему подойти чуть ближе, как сгустки дымчатого тумана внутри шара вдруг подернулись белесой рябью. — И зачем вам понадобился магический аквариум, полный энергии?       — Это же очевидно, — буркнул профессор с раздражением. Заметив, что оба мальчика с нетерпением ожидают от него пояснений, Кортеникс с видом мученика, вынужденного объяснять детям почему небо синее, а море соленое, вытащил из внутреннего кармана мантии испещренный корявыми закорючками пергамент:       — Полагаю, это и есть злополучный текст на древнем языке, который вы, юноша, в своей запальчивости, осмелились озвучить при свидетелях?       С красными от стеснения ушами Кристиан уверенно покивал головой.       — Это он. Думаю, вы тщательно его изучили?       — Пробежал глазами по дороге сюда, — легкомысленно ответствовал профессор и сразу подметил: — Составлено довольно примитивно, знание языка явно оставляет желать лучшего. Я уже не говорю о синтаксических правилах, с которыми автор сего опуса явно не знаком.       Кристиан в ответ на эту отповедь пристыженно втянул голову в плечи и зло нахмурился, но спорить с ученым не стал, наглости не хватило. Вместо этого Орвуд обратил свой гнев на стоявшего рядом друга.       — Когда мне было думать о том, правильно ли я составляю предложения? Тебя ведь чуть не убили, Оливер!       — Не надо обращаться ко мне таким тоном, словно это я во всем виноват, — огрызнулся Вертран, в то время как профессор Кортеникс внезапно начал мерить комнату широкими шагами, то и дело назидательно покачивая пальцем перед лицами мальчиков.       — Произнося вслух слова древнего языка надлежит быть очень осторожным, потому что каждое его слово приравнивается к полноценному заклятью и накладывает на мага определенные ограничения, — затараторил ученый, очевидно, только и ждавший возможности блеснуть перед неграмотной аудиторией своими глубокими познаниями. Профессор явно не задумывался о том, понимают ли стоящие перед ним двое учеников начальной школы его витиеватые наставления, и бормотал все тем же монотонным голосом:       — Если искомая цель, которой мы желаем достичь, произнося заклинание, требует больших затрат энергии, чем у нас есть, то вероятность погибнуть так и не достигнув ее увеличивается в разы. Именно для этого и нужен «гетероглиф», который вы по своей наивности обозвали магическим аквариумом. Он способен накапливать и запирать внутри себя огромное количество стихийной энергии, необходимой для творения заклинаний. Полагаю, я ответил на первый вопрос?       — Да, но я все еще не понимаю, каким образом вы намерены воздействовать на уже произнесенные слова клятвы, профессор? — спросил Оливер, не без усилий следивший за ходом мыслей ученого. Кортеникс страдальчески закатил глаза и принялся объяснять:       — Так как в нашем случае имеет место не обычное защитное заклинание, а скорее магическая угроза, приводимая в действие определенными жизненными обстоятельствами, способов каким-либо образом воздействовать на нее очень немного. Во-первых, можно ликвидировать объект применения этой угрозы, а именно юного господина Домиана и его семейство.       — Ликвидировать? — похолодев от ужаса переспросил Оливер, тут же представивший себе закутанное в холщовый мешок безжизненное тело, бултыхающееся в водах Айзена. — В смысле убить?       — К чему такие крайние меры? — удивился профессор и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Нет, вполне достаточно взять с него клятву на древнем языке, что он сам и члены его семьи никогда не причинят Оливеру вреда. В таком случае, угроза кровной мести со стороны юного господина Орвуда станет бессмысленной и полностью потеряет свою силу. Но что-то мне подсказывает, что клан Домианов едва ли согласится на подобную сделку.       — Это еще мягко сказано, — криво усмехнулся Кристиан. Наверное, вспомнил шайку продажных дознавателей, которую совсем недавно напустил на него отец Уилбура. — А каковы другие способы, профессор?       — Второй способ похож на первый, с той лишь разницей, что надлежит удалить не объект угрозы, но того, кого данная угроза была призвана защитить.       — Меня, что ли? — с нервным смешком поинтересовался Оливер и тут же схватил набычившегося Кристиана за плечо. — Не кипятись, приятель. Дай профессору объяснить.       — Не нужно мне ничего объяснять! Этот способ не подходит, — категорично отрезал Орвуд и вперил в лицо ученому такой испепеляющий взгляд, что было удивительно как это Кортеникс еще не загорелся. — Есть другие идеи?       — Есть, но этот путь потребует ювелирной точности и деликатности, которой вы двое, к сожалению, не обладаете, — презрительно фыркнул маг. Должно быть, такой агрессивный отказ Кристиана от его идеи задел самолюбие профессора, но он старался не подавать виду и продолжил монотонно бубнить:       — Как я уже говорил, ваше заклинание, юноша, на редкость дурно сформулировано и оставляет неразъясненными многие важные вопросы. Например, что именно представители славного семейства Домианов должны сделать Оливеру, чтобы можно было без зазрения совести объявить им кровную месть? Поставить синяк под глазом или достаточно просто оскорбить?       — Не знаю, что угодно, — гневно проворчал Кристиан. Оливер подозревал, что он терпит упреки в свой адрес только потому что в данный момент зависит от знаний Кортеникса и его доброй воли. В противном случае, говорливому ученому уже давно и надежно заклеили бы рот хорошей зуботычиной. — Мне было некогда раздумывать о подходящих словах и я сказал то, что первым пришло в голову.       — Верно, вы употребили выражение, которое переводится на наш язык как «причинить боль», но не уточнили, какая именно боль имеется в виду. Опять же непонятно, должен ли Оливер лично уведомить вас о том, что пришло время исполнить клятву или это решение принимается исключительно вашей волей? Формулировка крайне не точная и допускает так много вариантов истолкования, что я искренне удивлен тем фактом, что война еще не развязана.       — Если я правильно понимаю, вы хотите дополнить текст клятвы? Чтобы условия ее осуществления попросту никогда не наступили? — догадался Оливер и, как только профессор утвердительно кивнул в ответ, заулыбался от удовольствия. Впервые он понял, что имеет в виду Кортеникс без дополнительных подсказок, и по праву гордился собой.       — Отлично, думаю, это и правда самый лучший вариант.       — Безусловно, но есть некоторые осложнения, — хмуро добавил Кортеникс и потер пальцем выступившие на лбу морщины. — Моя идея заключается в том, чтобы предоставить самому главному звену в нашей цепи, Оливеру, право самому выбирать нуждается ли он в предложенной защите или нет. Разумеется, это невозможно сделать без его непосредственного участия в эксперименте… Я хотел сказать, в обряде развеяния. Я могу подготовить для вас достаточное количество магической подпитки, могу рассказать какие слова древнего языка следует произнести, но в конце концов закончить это дело вы должны сами.       Не стану скрывать, что не имею понятия, каким именно образом обряд отразится на вас и достигнем ли мы вообще поставленной цели. Возможно, своими стараниями мы только усугубим ситуацию. Это опасное дело, мои юные друзья, поэтому позволить вам пойти на такой риск без согласия родителей я не могу.       — Думаю, старая карга не будет против, — усмехнулся Кристиан. — В конце концов, это была ее затея. А вот насчет Оливера… Надо связаться с твоим опекуном.       — Это вряд ли удастся сделать, — устало пробормотал Вертран. Ему не хотелось опять лгать, но другого выхода не было. — Его сейчас нет в городе, а телефоны он терпеть не может и всегда оставляет трубку дома. К тому же, Кри… Кел больше не хочет со мной общаться. Он достаточно ясно дал мне это понять, когда мы виделись в последний раз.       — Вот значит, почему ты решил уйти из города! — догадался Кристиан, и взгляд у него вдруг стал очень недобрым. Так опекун всегда смотрел на Оливера за мгновение до того, как стегануть его ремнем. — Этот ублюдок выгнал тебя из дома, правильно? И почему я раньше не догадался, все ведь было так очевидно! Как ты говоришь зовут это жалкое подобие мужчины?       — Никак. Наши с ним отношения тебя не касаются, Кристиан, — резко осадил приятеля Оливер, не желая углубляться в эту щекотливую тему. Не мог же мальчик и впрямь сообщить Орвуду, что «это жалкое подобие мужчины» — он сам. — Мы отошли от темы. Профессор, можете считать, что я в деле. Что требуется от меня помимо согласия на участие в этой авантюре?       — Осторожность, предельная степень концентрации и почти весь невеликий запас магии, что содержится в вашем теле, юноша, — ответил Кортеникс и окинул Оливера с ног до головы придирчивым взглядом. — Сдается мне, для такой миссии вы подходите получше многих, мой юный друг. Ваша решительность меня радует и, может быть, именно с ее помощью нам удастся совершить невозможное. Гетероглиф будет заряжаться около суток, окулярум покажет, содержится ли в нем нужное нам количество энергии. За это время я попытаюсь составить пристойного вида формулу заклинания и расскажу вам, каким образом нужно вести себя во время обряда. За работу, господа, время не ждет! У нас впереди много важных дел!       С этими словами профессор выпроводил ребят с чердака вниз словно стайку утят. После плотного обеда Кристиан отправился в свою комнату отдыхать и набираться сил для предстоящего обряда, а Оливера, как единственного участника эксперимента, который не знал ни единого слова на древнем языке, усадили за книги. Перед ним стояла непростая задача — за один день изучить основы «Слова Горы».       С алфавитом Вертран справился быстро и без особых проблем, но когда дело коснулось произношения, все это время стоявший у него над душой Кортеникс развел руками от беспомощности. По правилам древнего языка половина слов читалась с гортанными, рыкающими и мяукающими звуками, в подражание звериному рычанию животных. Тут-то у Оливера, с детства страдающего легкой формой картавости, и начались неприятности.       — Скажи «р-р-роза», Оливер, — едва сдерживая раздражение попросил профессор. Вертран сказал и тут же залился краской от стыда, потому что получилось у него неважно. — Нет, не «гоза», а «роза», юноша. Попробуй, еще раз. Р-р-рок! Гр-р-ром!       Оливер послушно попробовал еще раз. Профессор в ответ хлопнул себя по лбу, всплеснул руками и в отчаянии обернулся к стоявшему позади него Финеасу. Протопраймал тихо посмеивался над тщетными потугами ученого избавить Вертрана от речевого дефекта, но когда понял, что Кортеникс окончательно сдается, все же решил вмешаться.       — Давайте я попробую, господин профессор. Лисенок, скажи «роза» еще разок, — предложил посол Корво и сел на стул рядом с мальчиком. Оливер попробовал снова, и вновь споткнулся на проклятой рыкающей букве. Финеас утвердительно кивнул, как будто и не ожидал услышать ничего другого, затем положил большую, упругую лапу ему на грудь, выпустил когти и немного надавил. — А теперь рычи, детеныш. Рычи изо всех сил! Р-р-роза!       — Роза! — выкрикнул Вертран, выпустив из легких весь воздух. Получилось не идеально, но все же намного лучше, чем раньше, и мальчик, улыбнувшись во весь рот, бросил восхищенный взгляд на протопраймала.       — Рычи на выдохе, детеныш, — подбодрил его Финеас.       Вместе они практиковали произношение еще около часа. До совершенства было по-прежнему очень далеко, но для того чтобы ненароком не подорвать дом, произнеся неправильное заклинание, оказалось вполне достаточно.       Как только проблема с произношением оказалась более или менее улажена, настало время вызубрить составленное профессором Кортениксом контрзаклинание. Воспользовавшись словарем, Оливер в общих чертах разобрался в его смысле, и все же запомнить все слова наизусть, чего настойчиво требовал от него профессор, не мог как ни старался. Если бы от его успеха не зависели жизни Кела и Кристиана, Вертран, наверное, уже давно сдался бы, но осознавая собственную ответственность перед друзьями, не давал себе никакой пощады.       Лишь к концу дня, когда большие настенные часы в гостиной пробили половину двенадцатого ночи, строгие наставники, наконец, отпустили измученного Оливера в кровать. Несмотря на чудовищную усталость, волнение перед завтрашним днем не давало Вертрану уснуть, а когда перед самым рассветом он все же погрузился в неглубокую дрему, его начали мучить странные, беспокойные, чуждые сны.       Например, ему снился Кел дико, безудержно плачущий на руках у своей матери. Он крепко обнимал ее за шею и как заезженная пластинка бормотал под нос одни и те же бессмысленные слова, пугавшие Оливера до мурашек: «Это он его убил. Я знаю, мама, это он его убил. Я знаю, это он его убил…».       Потом место действия изменилось, и перед внутренним взором Вертрана предстала необычно тихая, запуганная Лили с некрасиво размазанным по лицу макияжем и красными от слез глазами. Она стояла у двери в комнату Оливера, не решаясь войти, и вздрагивала каждый раз, когда внутри что-то с треском разбивалось или с грохотом обрушивалось на пол.       В руке у госпожи Барнс был полный стакан воды, в которую она минутой раньше добавила лошадиную дозу снотворного, и до сих пор сомневалась, хватит ли этой порции, для того чтобы угомонить того, кто бесновался за дверью. Она знала, что должна войти внутрь, потому что Крис не спал уже четвертые сутки подряд и начинал буквально сходить сума от усталости и бессильной злости. Она больше не могла слышать, как он сначала напивается до лихорадочного бреда, затем долго и ожесточенно препирается с самим собой, а потом начинает кричать и крушить все, что попадается ему под руку. И так по кругу, снова и снова. Лили должна была войти и принести ему хотя бы подобие утешения в забытьи, но боялась сделать это.       Оливер был только рад вынырнуть из этих сумбурных, тревожных кошмаров, когда его чуть свет разбудил Кристиан. Они быстро умылись, на скорую руку позавтракали и поднялись наверх на чердак, где и должен был пройти ритуал развеяния. Установленный в самом центре пентаграммы на полу шар профессора уже светился ярким белым сиянием. Мальчики сразу же заняли свои места по границам пентаграммы, в соответствии с рекомендациями ученого. Сам Кортеникс, Финеас и госпожа Орвуд, очень строго настоявшая на своем присутствии во время ритуала, расположились на стульях вдоль стены. Как только в помещении воцарилась полная тишина, профессор дал ребятам знак, что можно начинать обряд.       Оливер произнес короткую безмолвную молитву Богам, поймал на себе встревоженный, но решительный взгляд Кристиана, обнадеживающе улыбнулся ему и приступил к чтению заклинания.       — Gharren viar inravur barrjuk, — плавно и нараспев произнес Вертран, ощущая как кожа у него на руках покрывается мурашками, а волосы на затылке встают дыбом.       Нечто подобное он чувствовал и в тот незабываемый день, когда призвал варгуля Эдну себе в услужение. Знакомое течение теплого магического потока было немного похоже на статическое электричество, с которым так любил забавляться профессор во время своих экспериментов. Пентаграмма на полу вдруг вспыхнула ослепляющим синим светом, из тонких щелей между старыми половицами забил мерцающий фонтанчик воздуха, заставивший обоих мальчишек вздрогнуть от неожиданности. В одно короткое мгновение они оказались запертыми за стеной из плавающего, как будто раскаленного воздуха, четко очертившего границы пентаграммы, за которую ребята больше не могли выйти, не рискуя обжечься. Оливер встревоженно оглянулся на Кортеникса.       — Все в порядке, мои юные друзья, так и должно быть. Продолжаем, — подбодрил ребят профессор, поудобнее устроившись на стуле.       — Arghennon torres ruinnen lastres, — продекламировал Вертран, стараясь не напортачить с произношением. К счастью, сегодня древний язык давался ему гораздо лучше, чем прежде и, ободренный этой переменой, Оливер заговорил чуть быстрее. Словно в такт его ускорившемуся напевному ритму ровный синеватый свет от пентаграммы вспыхнул золотыми бликами и на несколько секунд ослепил мальчика своим сиянием.       — Не торопись, детеныш, — предостерег его Финеас, сверкнув в полутьме желтыми глазами. — В таком деле спешка ни к чему.       Оливер согласно кивнул, но теперь очередь читать заклинание перешла к Кристиану. Орвуд медленно и очень отчетливо произносил положенные слова, подтверждая заключенный между ними магический договор.       Согласно задумке профессора, Вертран с помощью древнего языка испрашивал у Кристиана разрешения самостоятельно решать, когда можно будет исполнить его клятву. Задача Орвуда состояла в том, чтобы предоставить ему это неограниченное право и тем самым сделать невозможным объявление междоусобной войны только своей волей и единоличным решением. Прежде, ему нужно будет получить на это согласие Вертрана, которого тот, разумеется, никогда не даст.       Одобренный всеми рискованный обряд развеяния уже был близок к своему завершению, когда Оливер, наконец, заметил, что Кристиан сильно отклонился от текста заклинания, предложенного профессором. Вертран по-прежнему плохо разбирался в значениях слов древнего языка, но общий смысл сказанного был ему более менее доступен и от услышанного его глаза едва не выкатились из орбит.       Вместо простого утвердительного ответа, что предоставил бы Оливеру право не допустить исполнения клятвы, Орвуд говорил нечто совершенно иное. При этом его бледно-голубые глаза как-то неестественно блестели от возбуждения, а горячая влажная ладонь, которой было положено завершить ритуал эффектным взмахом, легла Вертрану прямо на грудь, прощупывая его скачущий пульс.       За непреодолимой магической стеной, оберегающей ребят от любого внешнего воздействия, раздавались приглушенные восклицания Финеаса, первым почуявшего неладное. Вскоре к нему присоединился и профессор, воинственно размахивающий объемным справочником заклинаний перед самым носом госпожи Орвуд. Хотя пожилая дама явно не понимала причину внезапного испуга, обуявшего ее коллег, она все равно наблюдала за действиями запертых в магическом круге ребят с видимой тревогой.       Однако, прорваться сквозь плотный магический заслон, окружавший пентаграмму, до завершения ритуала взрослые все равно не смогли бы. Им оставалось лишь беспомощно наблюдать и надеяться, что нарушивший все их планы, правила и инструкции Орвуд понимает, что делает. Вертран был в этом совсем не уверен.       Несмотря на то, что Кристиан говорил с ним используя лишь слова древнего языка, Оливер к своему удивлению почти полностью понимал их смысл. И дело тут было не в высокой эффективности педагогической методики Кортеникса. У Вертрана внезапно возникло ощущение, что он слушает Орвуда вовсе не ушами, а каким-то гораздо более древним, глубинным и тонким способом восприятия. Как будто друг залез ему в голову и транслировал свои мысли прямиком в разум Оливера. Певучие и старомодные мотивы древнего языка слились в единый, бурный поток, безжалостно пробивающийся сквозь сознание мальчика как бур через скальную породу.       — Если ты хочешь получить власть над моим обещанием, я вручаю ее тебе, как самому достойному из людей, что я когда-либо встречал, — неторопливо и внятно произнес Кристиан, пристально глядя другу в глаза и не отрывая ладони от его бешено мечущегося сердца. Оливер слушал его раскрыв от удивления рот, с ужасом и восхищением осознавая, что эту речь Орвуд продумал давным давно. Возможно, в тот самый день, когда они впервые встретились взглядами во дворе школы.       — Кристиан, прошу тебя, не надо… — попросил Оливер и сразу понял, что Орвуд его даже не слышит, так он был сосредоточен и так глубоко ушел в свои мысли. Тем временем, Кристиан продолжал говорить:       — Как самому честному человеку, отдаю тебе и власть над моим сердцем, потому что знаю, что ты сбережешь его как великую драгоценность. В нем навсегда останется место для тебя и тех, кого ты любишь, оно никогда не обернется к тебе с ненавистью, никогда не предаст забвению. Отныне твои враги будут и моими врагами, твоя радость станет и моей радостью, а тяжесть горестей разделится на двоих. Пусть моя сила станет тебе щитом от любых невзгод, а преданность послужит надежной поддержкой на том трудном пути, что тебе предстоит. Моя жизнь принадлежит тебе, и ты можешь делать с ней все, что хочешь.       Последние слова Кристиана прогремели в ушах Оливера раскатистым ударом грома, и мальчик невольно содрогнулся всем телом. Тонкая невидимая нить, все это время практически незаметно связывающая его с Орвудом, вдруг обрела живую плоть и начала пульсировать, словно внутри нее быстрой, легкой струйкой побежала теплая кровь.       Зря Вертран решил участвовать в этом глупом ритуале, ведь он же знал, он чувствовал, что согласившись на него Кристиан преследовал исключительно свои собственные цели. Оливер не ошибся в своих предчувствиях, когда решил, что таким образом Орвуд хочет не столько избавиться от клятвы, сколько потянуть время, и все же он его недооценил. Вертран не сумел предугадать, насколько далеко на самом деле простирается желание Кристиана сделать его частью своей жизни. Он сдержал слово и дал Оливеру возможность свести угрозу войны с семейством Домианов к минимуму, но при этом не постеснялся использовать этот ритуал для того, чтобы привязать его к себе такими цепями, что не связывали даже хозяина и его раба.       «Да как он только посмел навязать мне свою жизнь? — подумал Оливер с яростью, смущением и испугом. — Я этого не хочу, мне не нужна такая ответственность. Ни один человек не должен быть связан с другим живым существом так тесно, это противоестественно, это неправильно. Нельзя же отдавать кому-то всего себя без остатка?».       И тут же Вертран ответил на свой вопрос отрицательно, можно. Неужели он забыл с кем имеет дело? Неужели забыл, что его опекун никогда не знал удержу в своих чувствах, ни в ненависти, ни в любви? Неужели забыл, что Орвуд никогда не признавал над собой никаких человеческих границ или правил, кроме тех, что установил сам? Если Оливер не забыл, тогда чего же он удивляется. В конце концов, это был Кристиан, единственный человек на земле, который мог без колебаний предложить ему столь щедрый дар как собственная жизнь таким наглым и хитрым способом, что ему очень хотелось влепить за это пощечину.       Оливер не просил его о таком подарке, не хотел до конца жизни тащить на своих плечах подобную огромную ответственность и ничего не был должен Орвуду. Его никто не заставлял отвечать на этот дар равным по ценности подарком, даже наоборот, Вертран не сомневался, что беспомощно наблюдающие за ними в эту самую минуту взрослые втайне надеются, что ему хватит ума завершить этот ритуал сейчас, пока они не наделали еще больше глупостей. Оливер все это знал, равно как и то, что обязательно разочарует их и совершит новую глупость. Не потому, что считал себя обязанным Орвуду, а потому что чувствовал, теперь уже всем своим существом, что Кристиан пошел на это из любви к нему. Это был широкий жест его доброй воли, подарок от чистого сердца. И Вертран не мог ничего на это не ответить.       С тяжелым вздохом, мысленно кляня себя за то, что в очередной раз так легко попался на удочку Орвуда, Оливер положил ладонь ему на грудь, на то самое место, где поблескивал бледный серп шрама от охотничьего ножа, и заговорил:       — Как самому смелому человеку, которого я когда-либо знал, вручаю тебе свою дружбу. Пусть она послужит тебе доброй опорой на жизненном пути, станет поддержкой в трудную минуту, отведет от тебя любую опасность и защитит от нависшей угрозы, какой бы страшной она ни была. Твои враги станут и моими врагами, а твоих друзей я приму под своим кровом, как членов семьи. Твоя радость будет и моей радостью, твои горести разделятся на двоих. Если во мне возникнет нужда, я приду на твой зов, как бы далеко не разнесла нас жизнь, сколько бы морей и океанов не пришлось преодолеть. Когда настанет час испытаний, я встану рядом с тобой и приму любой бой, на который ты меня позовешь. Моя жизнь принадлежит тебе, и весь свет моей души отныне пребудет с тобой.       Как только в воздухе затихли последние отзвуки его голоса, исходящий от начертанной на половицах пентаграммы свет превратился в непрерывный, мощный поток. Оливер почувствовал, как его дрожащая ладонь, прижатая к сердцу Кристиана, вдруг налилась тяжестью и наполнилась неистощимым внутренним жаром. Какая-то часть его существа с легким щелчком оторвалась от бренной телесной оболочки и побежала по венам вместо крови, устремившись прямо к Орвуду. Ладонь мальчика засветилась теплым желтоватым светом, а небольшой белесый шрам на груди Кристиана под ней ярко вспыхнул.       Вертран не мог отвести от него глаз и жадно глотая ртом воздух наблюдал, как шрам становится все меньше и меньше, и наконец исчезает полностью, не оставив после себя никаких следов. Кожа Орвуда на этом месте стала девственно чистой и гладкой, словно той кровавой потасовки с Питером Роузвудом и его приятелями никогда не было.       — Ух ты, — выдохнул Оливер, неуверенно отнимая все еще слабо светившуюся ладонь от груди друга.       Почти сразу мягкий синий свет, исходивший от все еще прижатой к его сердцу руки Орвуда, потускнел. Оливер, которого только что осенила странная догадка, бросил быстрый взгляд на свою изувеченную в сражении с Домианом ладонь, но с сожалением обнаружил бледный серпообразный шрам на прежнем месте. В ответ на его задумчивое недоумение, Кристиан горько усмехнулся и сокрушенно покачал головой.       — В отличие от тебя, я не способен исцелять, Оливер. Я гожусь только на то, чтобы калечить, — тоскливо протянул Орвуд и сжал ладонь друга в своей. — Я могу только разрушать. Таков удел проклятых.       — Нет, неправда, — возразил Оливер, стараясь поймать взгляд опущенных в пол бледно-голубых глаз. Сияние пентаграммы медленно погасло вокруг них, ритуал развеяния, чем бы он ни оказался на самом деле, был завершен. — Не наговаривай на себя, я же знаю, какой ты на самом деле. Ты можешь намного больше, чем думаешь. Пожалуйста, посмотри на меня.       Кристиан неохотно исполнил его просьбу и узкие, съежившиеся от яркого света черные зрачки впились в лицо Оливера как два острых кинжала. И Вертран испугался, потому что впервые увидел в их бесконечной темной глубине кроме собственного отражения что-то еще. Что-то ужасное, что-то, что пугало его до дрожи в коленях.       Оливер попытался отвести взгляд и сконцентрироваться на чем-нибудь другом, но черный омут этих зрачков не отпускал его, притягивая к себе с такой же неодолимой силой, как раньше призрачный свет кометы. В голове яркой искоркой вспыхнула посторонняя мысль, принадлежавшая вовсе не ему, а Орвуду. Она еще не сформировалась в полноценное слово, но уже имела четко определенный холодный, мрачный оттенок. Эта мысль росла и увеличивалась в размерах, а вместе с ней, казалось, расширялись и зрачки Кристиана, как зев глубокого колодца, готового в любую секунду поглотить неосторожного путника, пришедшего за водой. Наконец, тьма полностью закрыла собой светлую радужную оболочку его глаз и темными щупальцами впилась в раскрытый нараспашку разум Оливера. И он услышал запечатленный чьей-то жестокой рукой в разуме Кристиана неоспоримый приказ.       Это была черная, страшная мысль, зревшая в сердце Орвуда не один месяц, а может быть даже не один год. Она мучила, грызла и разрушала его изнутри, вызывая безудержные вспышки ярости, и толкала на самые жуткие и опрометчивые поступки, о которых Орвуд потом горько сожалел. Как бы он ни старался от нее убежать, эта мысль, или скорее проклятье, бежала за ним, управляла им, внушала чувство абсолютной беспомощности и безнадежности, и не сулила ничего, кроме пустоты.       «Самоубийство, — прочел Оливер, пропуская через себя постоянно меняющийся поток мыслей Орвуда. Теперь мальчик не сомневался, что во время их последнего сражения друг совершенно серьезно просил его убить. — Кто же сделал с тобой такое, Кристиан? Кто был настолько безумен и жесток, что внушил тебе, будто только смерть способна избавить человека от страданий? Кто так хотел твоей гибели, что умудрился раскаленным железом впечатать мысли о самоубийстве прямо в твое сознание? Кто?».       Оливер не знал ответов на эти вопросы и продолжил аккуратно исследовать мысли Кристиана в надежде отыскать их. И он отыскал, запертое на сотни замков, запрятанное в самый дальний угол воспоминание, что было как пуповиной связано тонкой ниточкой со страшным смертельным приказом.       «Кажется, это оно», — предположил Оливер, и смело направил мягкие, светлые щупальца своего разума к темному бугорку воспоминаний Орвуда, однажды породившему его желание свести счеты с жизнью.       — Посмотрим, что там, — едва слышным шепотом выдохнул Вертран, позволяя себе соскользнуть в бесконечный омут темных, до невозможности расширившихся зрачков Кристиана.       Тело мальчика вдруг размякло, словно кусочек хлеба опущенный в воду, его колени подогнулись, глаза закатились, рот раскрылся в беззвучном крике. Разум Оливера погрузился в негостеприимную темноту.