На хвосте кометы

      Той ночью мальчика впервые разбудил монотонный, ритмичный скрип кровати в спальне матери этажом выше.       Кристиан был достаточно взрослым для того, чтобы понимать, что означают эти звуки. Его отец никогда не делал тайны из своих деловых поездок, после которых нередко возвращался в город под руку с очередной молоденькой, вызывающе накрашенной, миловидной «коллегой по работе». Разумеется, он никогда не изменял матери в открытую, но и не прилагал больших усилий к тому, чтобы жена ничего не знала о его похождениях. Матери, похоже, было все равно. Единственное на чем она настаивала — увлечения отца должны остаться лишь увлечениями, безобидными интрижками, чтобы ее положение законной супруги ни в коем случае не пошатнулось.       Говоря откровенно, Алиса тоже не отличалась моногамностью. Она меняла фаворитов как перчатки, раз в месяц, а иногда и раз в неделю, и выбирала их со вкусом и пристрастием, в отличие от отца, которому, казалось, вообще не было особого дела до того, кого именно он уложил в постель на этот раз. Так что нет, Кристиан не особенно удивлялся тому, что происходило сейчас наверху. Странно здесь было только то, что мать не миловалась с очередным любовником где-то на стороне, как делала обычно, а привела его прямо в дом, нарушая таким образом негласный уговор с отцом не позорить честь семьи. Такой откровенной наглости никто из родителей раньше себе не позволял.       Впрочем, эти мысли беспокоили мальчика совсем недолго. В отличие от многих других поклонников прелестей Алисы Орвуд, этот щеголеватый господин Кристиану хотя бы нравился. И вовсе не потому что тот попытался задобрить его подарком, так просто его симпатию было не купить. Впрочем, до Пеллинора никто из прежних ухажеров матери не пытался сделать даже этого.       Так или иначе, но неожиданный гость, так внезапно объявившийся в их доме и нарушивший хрупкое перемирие между матерью и сыном, похоже обосновался в поместье надолго. Алиса выделила своему старому другу просторную спальню на втором этаже, подальше от сквозившего холодом подвала, лично приглашала на каждый прием пищи в гостиную и всячески следила за тем, чтобы все его даже самые пустячные капризы немедленно исполнялись.       Кристиан втайне надеялся, что занятая постоянной заботой о нуждах своего любовника, который к его чести был очень скромен в потребностях, мать наконец оставит его в покое. Что его надежды в очередной раз не оправдались, мальчик понял неделей позже, случайно угодив на поздний ужин при свечах в библиотеке, на который взрослые его не пригласили. Едва взглянув на нетронутые тарелки с едой и ладонь Алисы, по-хозяйски обвившую шею Пеллинора, Кристиан сразу понял почему остался не удел и смущенно опустил глаза.       — Простите, что помешал. Я не знал, что вы здесь… ужинаете, — извинился мальчик, поклонившись. Он успел заметить брошенный в его сторону испепеляющий взгляд матери, и торопливо отступил в безопасную тень коридора. — Еще раз извините за вторжение. Я, пожалуй, пойду.       — Вовсе ты нам не помешал, Кристиан. Давай, присаживайся. Останься с нами ненадолго, — возразил Пеллинор, как будто и не заметивший поджатых от возмущения губ любовницы и ее пальцев, так вцепившихся ему в волосы, словно она намеревалась выдрать их с корнем.       — Уже поздно, Пеллинор, — напомнила Алиса и взглядом указала на оправленный золотом циферблат на каминной полке. — Мальчишке давно пора спать. Возвращайся в комнату, Кристиан, и не вздумай выходить оттуда, пока я тебя не позову.       — Конечно, мама, — охотно согласился мальчик и уже развернулся, чтобы уйти, когда его вновь окликнул Орвуд.       — Нет, постой, Кристиан. Думаю, если ты ляжешь сегодня спать на полчаса позже, ничего страшного не случится. Правда, любовь моя? — Пеллинор взглянул на любовницу испытующе. Та ответила ему недовольным смешком и заявила:       — Ну, как знаешь. Если тебе так уж необходимо его общество, пусть остается. Садись вон там, мальчик, поближе к окну, чтобы я могла тебя видеть.       Алиса лениво махнула рукой в сторону самого дальнего и холодного угла библиотеки, продуваемого жутким сквозняком от старой рамы. Без сомнения, она прекрасно знала, что после сидения в таком месте у ее сына на следующий день будет болеть все тело, и отослала его туда умышленно, чтобы отомстить за прерванный его появлением романтический вечер. Кристиан с тяжелым вздохом поплелся куда было сказано, но тут Пеллинор схватил его за руку.       — Мне хотелось бы, чтобы сегодня ты посидел рядом со мной. Ты ведь не против, Алиса? — поинтересовался Орвуд, уже зная ответ.       — Как тебе будет угодно, Пеллинор, — безропотно согласилась она, смерив любовника взглядом, обещающим ему в ближайшем будущем страшную расправу. Заметив, что Кристиан все еще колеблется, Алиса резко добавила: — Ты его слышал, Кристиан. Садись уже, хватит испытывать мое терпение!       Мальчик тут же присел на стул рядом с Пеллинором, как и было приказано. Он не знал, что ему следует сказать или сделать дальше, а потому принялся активно поглощать остывшее картофельное пюре и салат, чтобы хоть чем-нибудь занять рот. Алиса наблюдала за ним с молчаливым осуждением, всем своим видом демонстрируя, что присутствие сына здесь ее ни в малейшей степени не устраивает. Пеллинор, напротив, поглядывал на мальчика с дружелюбной улыбкой и, легко вывернувшись из рук любовницы, подсел к нему еще ближе, так что они почти касались друг друга локтями.       — Ты говорила, что сегодня утром тебе пришло письмо из дома? Есть какие-нибудь интересные новости? — спросил Орвуд, как будто возобновляя прерванный разговор, которого, как все они прекрасно понимали, здесь не было и в помине.       — Новости есть, но навряд ли они покажутся тебе интересными, Пеллинор, — ответила Алиса и вслед за сыном принялась за еду. — Как житель столицы ты едва ли найдешь что-то новое в наших семейных дрязгах.       — Напротив, мне очень интересно, — улыбнулся Пеллинор.       Затем он подвинул поближе поднос со сладкими пирожными, выбрал несколько самых больших и наложил на тарелку Кристиану. Мальчик уже собрался поблагодарить его за угощение, но вмешалась мать. С нескрываемой язвительностью она отметила, не поднимая глаз от своей тарелки:       — У мальчишки аллергия на шоколад. Съест чуть больше щепотки и весь начинает чесаться. Если ты не хочешь до конца недели прыгать вокруг него с влажными компрессами, я бы не советовала кормить его подобной дрянью.       Это была наглая и откровенная ложь. Кристиан с роду не страдал аллергией на шоколад и вообще никакой аллергией ни на один из продуктов, но, исподволь взглянув на мать, он счел за лучшее об этом умолчать и с тоской наблюдал, как красный от смущения Пеллинор возвращает поднос с пирожными на прежнее место. Проклятье, а ведь он так любит шоколад! Неужели мать решила таким образом его наказать, или эта отповедь предназначалась ее любовнику? Скорее всего, верно было и то и другое.       — Прости, Алиса. Я хотел лишь немного его побаловать, — извиняющимся тоном пробормотал Орвуд, пряча глаза. Довольная тем, что ее маленькая колкость удачно достигла цели, Алиса приняла извинения со снисходительной улыбкой.       — Ничего страшного, ведь это мой сын, а не твой, Пеллинор. Откуда тебе было знать о нем такие вещи? Верю, ты не хотел сделать ничего плохого, но если тебе когда-нибудь снова захочется его побаловать, лучше спроси меня, как это сделать. Хорошо?       — Конечно, — согласился вконец пристыженный Орвуд. — И все-таки, что насчет того письма? Как там твой муж, уже вернулся из своей затяжной поездки в земли рода Оддо?       — Да, уже месяц назад, — ответила Алиса холодно, словно одно упоминание о муже окатило ее как ледяной водой.       — Правда? Значит, скоро отец приедет за нами? — с надеждой спросил Кристиан и тут же пожалел о том, что вообще раскрыл рот, таким явным чувством отвращения скривило лицо матери.       — Может быть, он приедет за мной, но не за тобой, мальчик. Ты останешься здесь до тех пор, пока патриарх не разрешит тебе вернуться. Поскольку известий от него нет уже больше полугода, подозреваю, что ты останешься в этом доме навсегда, — с усмешкой пояснила Алиса и, не скрывая злорадства, посоветовала: — На твоем месте, я бы как следует утеплилась, мальчик. Зимы здесь бывают на редкость суровыми.       Кристиан сжал зубы, чтобы ненароком не высказать матери все, что он думает о ней, об отце и о патриархе вместе взятых, но за него неожиданно вступился Пеллинор. Несмотря на то, что слова Орвуда были как всегда безукоризненно учтивы, в низком голосе отчетливо проскальзывали нотки с трудом сдерживаемого гнева.       — Полагаю, как и всякая любящая мать на твоем месте, ты останешься с Кристианом в этом доме до конца зимы или до тех пор, пока патриарх не соизволит дать ему разрешение вернуться. Я прав, любовь моя?       — Что?       Впервые за многие годы Кристиану довелось увидеть мать ошеломленной. Мальчик так и не понял, почему предположение Пеллинора так ее шокировало, но ему показалось, что Алиса восприняла его слова как приказ. Приказ, который ей очень не понравился. Госпожа Орвуд явно не желала верить своим ушам и долгое время лишь молча открывала и закрывала рот, не зная, что ответить. Наконец, Алиса сурово отчеканила:       — Я не останусь на этом леднике ни единой минуты дольше положенного, Пеллинор. Я уже исполнила свой долг, и как только на горизонте покажется экипаж с гербом моего дома, будь уверен, сразу же покину это омерзительное место и ни разу не оглянусь назад. Если Кристиана к тому времени помилуют, он отправится вместе со мной. Если нет… Думаю, долгая и холодная зима в одиночестве в доме, отрезанном от остального мира, несколько отрезвит его и, в конце концов, пойдет только на пользу.       — Я не согласен, — заявил Пеллинор, как будто на самом деле имел право высказывать свое мнение по этому вопросу. О фарфор тарелки громко звякнули столовые приборы, когда он неожиданно отшвырнул их в сторону, заставив Кристиана испуганно вздрогнуть, и уставился на любовницу пристальным, многозначительным взглядом. — Ты этого не сделаешь, Алиса. Ты останешься с мальчиком, потому что ты его мать и оберегать его твоя обязанность. Разве я не прав?       — Не смей мне указывать, что входит в мои обязанности, как матери, Пеллинор. Кто угодно, только не ты, — прошипела Алиса и так резко поставила на стол бокал с вином, что половина содержимого выплеснулась на скатерть. Кристиан с тревогой отметил, что его мать, до такой степени помешанная на чистоте и аккуратности, что приказывала пороть слуг даже за пыль в кладовой, почему-то не обратила на расплывающееся под ее бокалом красное пятно никакого внимания.       — Еще как посмею, Алиса. У нас с тобой был уговор, ты помнишь? — сказал Пеллинор и мельком бросил на сжавшегося рядом с ним мальчика странный опасливый взгляд. Прежде чем Кристиан успел задуматься о том, что он означает, Орвуд продолжил: — Если у тебя такая короткая память, что ж, я всегда готов освежить ее. Мне стоит сделать это прямо сейчас, любовь моя?       — Ты что совсем спятил, идиот?! — воскликнула Алиса и вскочила со стула, ненароком опрокинув его навзничь. Затем она обратилась к сыну: — Кристиан, пошел вон отсюда, живо! Ужин окончен!       — Да, мама, — быстро ответил мальчик, невольно вжимая голову в плечи. Давно он не видел мать такой разъяренной и всерьез опасался, что если вставит хоть слово поперек ее желанию, завтра же она исполнит свою угрозу и плетью сдерет ему со спины всю кожу. Причем, скорее всего, собственноручно.       Только он поднялся, чтобы уйти, как Пеллинор снова схватил его за локоть и силой усадил обратно.       — Он останется здесь, — безапелляционным тоном заявил Орвуд и пренебрежительно бросил Алисе: — И ты останешься здесь вместе с ним и будешь заботиться о нем, как и положено матери. Ты меня поняла? Или мне побеседовать с твоим мужем?       — Ты рехнулся, — усмехнулась Алиса, залпом осушила полупустой бокал с вином, утерла влажные красные губы ладонью и сказала: — Ты просто малодушный идиот, Пеллинор. Думаешь, это очень благородный поступок с твоей стороны, навязать мне общество этого мальчика? Ты даже не представляешь во что вмешиваешься. Хочешь, чтобы я исполняла свои обязанности матери, так не мешай мне это делать. Если я говорю, что Кристиан останется на зиму в доме один, значит, так для него будет лучше. Ты же не станешь делать вид, что знаешь этого мальчишку лучше меня, Пеллинор?       — Я знаю, что оставить ребенка в одиночестве это самое худшее, что могут сделать для него родители, любовь моя, — ответил Пеллинор спокойно и положил тяжелую, теплую ладонь на плечо растерянному и напуганному Кристиану. — Что бы ни совершил этот мальчик, он уже ответил за свои грехи. Так решил патриарх, Алиса. Ты же не станешь оспаривать его решение?       — Ты не знаешь, кого защищаешь, мой дорогой, — произнесла мать, оскалившись как голодная волчица, и Кристиан против воли содрогнулся. Он уже чувствовал о чем речь пойдет дальше и перестал дышать задолго до того, как Алиса смерила его торжествующим взглядом и сказала: — Он убийца.       — Что ты несешь? — отмахнулся от ее слов Пеллинор и еще крепче сжал плечо мальчика. Кристиан дернулся, надеясь вырваться и убежать до того, как Алиса успеет объясниться, но ему не удалось. — Ты хоть понимаешь, что ты мелешь, дура?       — О, более чем, ведь это произошло на моих глазах, — продолжила Алиса, неторопливо обошла стол кругом, остановилась прямо перед сыном и с преувеличенной нежностью взяла его за подбородок, заставляя поднять голову и смотреть ей прямо в глаза. — Ну, что скажешь, малыш? Расскажем твоему рыцарю в сверкающих доспехах, за что тебя отослали сюда?       — Не надо, мама, — попросил Кристиан и постарался вложить в эти слова всю любовь, какую только сумел отыскать в своей душе к этой женщине, измывавшейся над ним в присутствии своего любовника. Глядя в ее равнодушные, холодные бледно-голубые глаза, он понимал, что умоляет напрасно, но все же молил: — Прошу тебя, не надо. Пожалуйста, мама, не надо.       — Боюсь, что это необходимо сделать, Кристиан, как бы тебе ни было больно. Как же ты заслужишь прощение, если не будешь каяться? — проворковала мать, чмокнула его в щеку, мазнув по коже помадой и каплями вина, и через его голову посмотрела на замершего, как изваяние Пеллинора. Алиса буквально смаковала каждое свое слово.       — Этот мальчик убийца, мой дорогой, причем самого худшего толка. Из тех, что убивают родных и близких без жалости и сострадания, а потом горько, слезно раскаиваются в том, что сделали над их остывающими телами. По крайней мере, именно так произошло с Монти. Я правильно произнесла его имя, солнышко? Ну, ну, что ты сразу захныкал, Кристиан? Ты ведь уже большой мальчик, и должен понимать, что мы в ответе за тех, кого приручили. В том числе за их смерть.       А смерть Монти была ужасной, Пеллинор, на самом деле ужасной. Он был добрым и доверчивым щенком, хотя и страшно избалованным стараниями своего малолетнего хозяина. Кристиан не сумел объяснить ему, что хватать еду со стола это плохо, что опрокидывать на пол людей и лизать их лица до потери пульса тоже плохо, что еще хуже позорить своих хозяев перед гостями, которых ожидали на прием больше года!       Думаю, мальчик и сам понимал это, потому что как только закончился ужин и стих смех гостей, потешавшихся над его псом, он закрыл щенка в комнате и задушил собственными руками. Утром мы обнаружили его в обнимку с трупом, клочки белой шерсти валялись разбросанными по всей комнате, словно мальчишка пытался его остричь. Наверное, сейчас тебе трудно представить нечто подобное в своем воображении, но это было жуткое зрелище, Пеллинор, и жуткое утро. Утро, в которое я наконец осознала, какое чудовище породила на свет. Осознала, насколько далеко зашло его врожденное безумие. И сразу же отправила его на суд к патриарху…       — Да заткни ты уже свою пасть! — не выдержал Кристиан, вырвался из ослабевшей хватки Пеллинора и выбежал из библиотеки, как ошпаренный.       Он знал, что мать за ним не последует. В конце концов, своей цели она добилась и на некоторое время оставит его в покое. Кристиан понимал также, что своей резкостью лишь подтвердил чудовищную истинность ее слов, но заставить себя остаться и слушать, как она и дальше будет обливать его грязью, не смог. Он боялся увидеть, как добродушная улыбка Пеллинора сменится гримасой отвращения, и трусливо сбежал. Просто не сумел себя заставить остаться.       Вспоминать о Монти Первом ему было невыносимо до сих пор. Этот несчастный белый щенок был для него самым близким существом на земле. Он единственный любил его безо всяких условий, встречал по утрам радостным лаем и лизал лицо перед сном. Кристиан привязался к Монти всем сердцем, но когда понял, что потерпел сокрушительное фиаско в деле его воспитания, не смог простить ни себя ни его за пережитый позор.       С того ужасного вечера, когда пес едва не опрокинул отца на званом ужине, вызвав безудержный хохот гостей, он больше не мог оставаться другом Кристиана. Теперь Монти стал живым напоминанием о том унижении, немым укором мальчику за то, что тот не сумел стать ему достойным наставником. Мать была права, в тот вечер Кристиана охватило безумие, родившееся из бессильной злости на самого себя, обиды на отца, что так и не встал на его защиту, и обжигающего стыда за Монти, так и не сумевшего понять, что именно он сделал не так. Орвуд был не в себе настолько, что даже не услышал жалобного, доверчивого поскуливания щенка, когда начал медленно душить его ошейником, крепко прижав морду собаки к полу.       Всю ночь Кристиан просидел над трупом Монти, перебирая его мягкую белую шерсть, поливая горячими слезами еще влажный собачий нос. К утру его обнаружили слуги, потом на их крики прибежали родители. Отец смотрел на него с осуждением и тревогой, но скорее за себя и свою пошатнувшуюся репутацию, чем за всхлипывающего в истерике сына. Лицо матери и вовсе выражало облегчение, даже некое подобие счастья, словно наконец оправдались ее самые худшие ожидания и теперь она могла презирать Кристиана открыто, на совершенно законных основаниях.       Под беспощадными взглядами родителей он свернулся клубком и зарывшись носом в шерсть Монти закричал. Лишь через несколько часов слугам удалось немного привести его в чувство, а потом дрожащего от слез и испуга мальчика отвели в покои патриарха Орвудов, чтобы совершить суд.       Разговора с самим Лоуфом Кристиан практически не запомнил. Патриарх Орвудов показался ему на удивление дряхлым и немощным стариком, в глазах которого тем не менее светился недюжинный ум, безжалостная хитрость и неумолимая властность. Он долго слушал рассказ отца о совершенном Кристианом злодеянии, время от времени огорченно качая головой. Потом Лоуф немного подумал, по птичьи склонив голову набок, и проскрипел тихим, осипшим голосом глубокого старика:       — Пусть некоторое время поживет вдали от родительского дома. Свежий горный воздух пойдет мальчику на пользу.       На следующий же день Кристиана было решено отослать в старое поместье на севере, принадлежавшее семье матери. Через две недели они уже тряслись на тракте в тесном экипаже, оставляя позади уютный дом на берегу моря, чтобы больше никогда туда не вернуться. Ни Кристиан ни Алиса, конечно, еще не знали об этом, но каждый из них покидал родное поместье с тяжелым сердцем, как будто предчувствуя грядущую беду.       — Эй, приятель, можно к тебе?       От тяжелых воспоминаний Кристиана оторвал голос Пеллинора, доносившийся из-за крепко запертой двери его комнаты. Зарывшись головой под одеяла, мальчик просипел сдавленным голосом:       — Нет, уходите. Прошу вас, уходите, Пол.       — Не надо закрываться от меня, малыш. Ничего страшного не произошло, — попытался утешить его Пеллинор и дернул на себя ручку двери. Она не поддалась, а Кристиан ничего не ответил, отвернул голову и тихо всхлипывая уткнулся носом в подушку.       Что бы не говорил Пеллинор, Монти был его личным проклятьем, кое в чем мать все же была права. Пережить это горе Кристиан был обязан в одиночку, отдавая дань невинно загубленной им жизни ласкового щенка. Но мужчина за дверью не унимался.       — Все хорошо, Кристиан, слышишь? Все плохое уже давно осталось позади. Время от времени каждый из нас совершает ошибки, я не исключение, в этом нет ничего постыдного. Слышишь меня, мой мальчик? Нельзя позволять чувству вины изводить себя, ты должен сделать шаг вперед и жить дальше. Только так ты сможешь почтить память своего друга, — медленно проговорил Пеллинор. Очевидно, он очень осторожно подбирал слова, опасаясь расстроить мальчика еще больше.       Его выбор оказался удачным. Возможно, именно потому, что Пеллинор назвал Монти его другом, а не просто избалованным домашним любимцем, Кристиан решился все же выбраться из постели и открыть дверь. Петли протяжно скрипнули, и на пороге показался наполовину скрытый в тенях Орвуд.       — Простите меня, я… — Кристиан хотел извиниться за свой неподобающий внешний вид, за дрожащий голос, забитый соплями нос и размазанные по лицу слезы, но Пеллинор лишь отмахнулся от него. Не дав мальчику даже завершить фразу, он легко подхватил его на руки, прижал к себе и тихо зашептал на ухо старые как мир бессмысленные слова.       — Не надо, не плачь, Кристиан, не плачь. Ты ни в чем не виноват, маленький, не надо так плакать. Ты ни в чем не виноват, — бормотал Пеллинор, неторопливо расхаживая по комнате с сыном своей любовницы на руках.       Кристиан молча давился слезами, обнимая Орвуда за шею, и молился о том, чтобы мать дала ему хоть немного времени успокоиться и не ворвалась в комнату бушующим, смертоносным вихрем. Еще одной ее издевательской отповеди он бы уже не пережил. Видимо, Пеллинор подумал о том же и, не прекращая бережно покачивать мальчика, прикрыл за собой дверь и защелкнул задвижку.       — Все будет хорошо, мой мальчик, — уверенно произнес Орвуд. Его взгляд был неподвижен и устремлен на дверь, как будто за ней находилось опасное чудовище, чьего появления он ожидал с минуты на минуту. К счастью, их опасения не оправдались: Алиса так и не появилась на пороге размахивая объятым пламенем мечом и разбрызгивая вокруг себя литры ядовитой кислоты. На этот раз им повезло.       Постепенно Кристиан взял себя в руки, и даже умудрился задремать, положив голову Орвуду на плечо. Пеллинор дождался, пока мальчик окончательно провалится в сон, уложил его на кровать и накрыл одеялом.       — Спи спокойно, мой мальчик, — ласково шепнул Пеллинор и, неслышно ступая по толстому ворсу ковра, вышел за дверь.       Этой ночью Кристиан спал так крепко, что не услышал как этажом выше в спальне матери разгорелся нешуточный скандал. Визгливые крики Алисы то и дело сменялись разъяренным басом Пеллинора, голоса становились то громче, то тише, то вновь набирали силу. Затем послышался пронзительный треск ломающегося дерева и звон разбитого стекла. Чуть позже зазвучал уже ставший привычным для этого дома ритмичный скрип кровати, дополнившийся пронзительными криками удовольствия.       Кристиану оставалось только догадываться, каким образом Пеллинору удалось усмирить гнев матери, но на следующий день, она встретила их прямо в гостиной и выглядела при этом едва ли не приветливой. О вчерашнем происшествии разумно не упоминали. Завтрак прошел относительно спокойно, впрочем, как и вся следующая неделя.       Госпожа Орвуд проводила почти все свободное время в долгих, меланхоличных беседах с Пеллинором. Кристиан усердно держался от них подальше и часто запирался в комнате с книгой. Ему было стыдно за слабость, которую он выказал перед любовником матери, но в глубине души мальчик был даже рад тому, что Пеллинор тогда пришел его утешить.       Он долго искал случая выразить Орвуду свою признательность и при этом не спровоцировать мать на очередной скандал, но Алиса не оставляла своего гостя одного ни на минуту. Поэтому Кристиан решил ограничиться благодарственным письмом, которое и подсунул в ящик прикроватного столика в покоях Орвуда. На следующий день, выудив из-под матраса спрятанный там подарок Пеллинора, мальчик к своему удивлению обнаружил внутри маленькую открытку с короткой надписью без подписи: «Всегда пожалуйста».       Так между ними началась оживленная переписка. Они раз в несколько дней оставляли друг другу послания в укромных местах по всему дому. В каждом следующем письме помимо дружеских разговоров о том о сем содержался намек на то, где искать следующее послание. Эта опасная игра, которую Кристиан никогда не затеял бы, будь у него в этом доме хотя бы один друг, немало развлекала его. Мальчику нравилось бродить по просторным коридорам в поисках очередной подсказки, а восторг, что он испытывал обнаружив новое письмо сложно было сравнить с чем-либо еще. Эта забавная, но рискованная игра могла продолжаться еще очень долго, если бы однажды во время ужина, аккуратно сложенный в конверт листок бумаги не выпал у Кристиана из кармана.       Той же ночью в спальне матери наверху раздались возбужденные крики. Разбуженный этим шумом Кристиан некоторое время ворочался на постели, тщетно стараясь призвать обратно ускользающий сон. Потом он отбросил эти попытки, натянул на ноги плотные шерстяные носки и, осторожно оглядываясь по сторонам, прошел по коридору к лестнице. Его шагов почти не было слышно за набирающей обороты руганью взрослых, поэтому он решился подкрасться поближе к комнате матери и послушать, что у них там происходит.       И вдруг все стихло.       В щелочку между дверью и косяком Кристиан, оцепенев от ужаса, разглядел Пеллинора. В полутьме покоев его глаза отливали кроваво-красным, а силуэт расплывался, загороженный от мальчика бледным призрачным сиянием, по форме напоминавшим обтянутый мышцами человеческий скелет. На широкой кровати под ним распростерлась мать, одетая лишь в тонкую сорочку да узорчатые шелковые трусики. Ее руки мерцали чернильно-синим и были похожи на кости, протянувшиеся к горлу любовника железными канатами. Они с Пеллинором душили один другого с таким упорством и страстью, как будто даже сейчас хотели заняться любовью.       — Мама! — воскликнул Кристиан, врываясь в комнату. В нос ему тут же ударил приторный, железный запах свежей крови. На звук его дрожащего голоса обернулся Пеллинор и, сверкнув во тьме безумными алыми глазами, приказал:       — Беги отсюда, мальчик! Беги во весь дух!       — Нет! Что в делаете? Отпустите ее! Отпустите мою маму, — глухим, безэмоциональным голосом, растерявшим все краски от охватившего его ужаса, промолвил Кристиан. Его разум просто отказывался воспринимать происходящее, и мальчик замер посреди комнаты, не зная, что делать дальше и кому бросаться на помощь. Наконец, он проговорил уже более решительно: — Отпустите ее сейчас же! Пустите ее или клянусь Богом я вас убью!       — Ты что не слышал меня, щенок? Пошел вон отсюда! — закричал Пеллинор и сильно ударил дернувшуюся на постели Алису по лицу. — Убирайся, если хочешь жить!       — Отпустите ее, — тупо повторил Кристиан и медленно, словно сквозь плотную толщу воды, пошел навстречу отливающей в темноте красным призрачной фигуре. Странное свечение вокруг матери стало бледнеть, ее ногти все реже впивались в грудь Пеллинора, оставляя на ней кровавые полосы. Алиса умирала, задыхаясь в крепких объятиях любовника. И только сейчас, глядя на ее беспомощные попытки вырваться и спастись, Кристиан впервые в жизни ощутил, как на самом деле сильно, отчаянно любит свою маму.       — Не тронь ее, сволочь! Руки прочь от моей мамы!       С этими словами Кристиан набросился на Пеллинора, неуклюже повиснув у него на спине, вцепившись зубами ему в ухо, а пальцами в густые темные волосы. Мужчина глухо зарычал в ответ, попытался ударом стряхнуть его на пол, но так и не сумел дотянуться. Тем временем на постели зашевелилась Алиса. Призрачная маска, похожая на оскалившийся череп, на мгновение скрыла ее лицо словно вуалью.       — Беги отсюда, мама! Я его задержу! — воскликнул Кристиан, прилагая все силы к тому чтобы не подпустить к ней бешено вырывающегося Пеллинора. Он прекрасно понимал, что одолеть взрослого мужчину в расцвете лет ему едва ли удастся, но готов был ценой своей жизни выиграть хоть немного времени, чтобы спасти мать.       — Уходи, мам! Убегай отсюда!       — Ах ты, ублюдок, — тихо прошипела Алиса, вперив в сына взгляд такой же далекий от любви, как земля была далека от солнца. Кристиана от этого взгляда прошиб холодный пот. С матерью явно было что-то не так, но у него не было времени размышлять, что именно. — Это все из-за тебя проклятый, сопливый засранец! Моя жизнь полетела к чертям из-за того, что я позволила тебе жить! Будь ты проклят, недоносок! Да чтоб ты сдох!       Кристиан не успел толком осознать, что все эти грязные слова были обращены вовсе не к Пеллинору, как ему поначалу казалось, а к нему самому, когда мать вдруг вскочила на ноги, изогнулась как кошка и, сверкнув полубезумным взглядом фурии, бросилась вперед. Под весом навалившихся на него с двух сторон матери и сына, Орвуд, изрыгая проклятия покачнулся и рухнул на пол, придавив Алису своим телом. Кристиан откатился в сторону и, часто дыша от сдавившей горло паники, заполз под кровать.       — Это все ты виноват! Это ты виноват! — истерично визжала мать, колотившая руками-костями по спине Пелинора. Они извивались на полу в извращенной пародии на любовные утехи, кричали и кусались, лягались и дрались, безо всякой пощады ломая друг другу кости и оставляя страшные раны. Кристиан, тихо подвывая от парализующего страха, наблюдал за этим безумием все глубже забираясь под кровать.       — Он уходит! Лови его, нельзя дать ему уйти! — закричала Алиса кому-то невидимому, когда поняла, что сын выполз с противоположной стороны кровати и осторожно пятится к двери. Не успел Кристиан разобраться, что происходит, как сзади его обдало порывом холодного воздуха. Перед глазами сверкнула острозубая ухмылка, похожее на череп лицо низко склонилось над ним, призрачные пальцы схватили его за волосы и с неимоверной силой ударили головой о дверной косяк.       — Кристиан! — воскликнул Пеллинор, отпустил извивавшуюся под ним Алису и бросился к мальчику. Затем он одним рывком поднял Кристиана на ноги и торопливо проговорил, перекрикивая неистовый, безумный хохот любовницы. — Ты должен бежать отсюда, быстро! Беги и не оглядывайся, сынок! Уходи! Я здесь разберусь.       Словно для того чтобы придать ему ускорения, Пеллинор сильно шлепнул мальчика чуть пониже спины и подтолкнул к двери. Кристиан, не отрывая неверящего взгляда от беснующейся на полу матери, попятился назад и ненароком столкнул на пол горящий подсвечник.       — Вот черт! Что я наделал? — ужаснулся он, стараясь затоптать мигом занявшееся шустрое пламя ногами. Пеллинор больно сжал его плечо и снова подтолкнул к выходу.       — Не думай об этом, уходи!       — Но как же…       — Убирайся отсюда, пока я не выкинул тебя в окно! — наконец у Пеллинора лопнуло терпение. Он с размаху ударил его по щеке, развернул на триста шестьдесят градусов и пинком отправил за дверь. — Пошел вон или я сам тебя прикончу!       Кристиан не стал дожидаться пока Орвуд претворит в жизнь свою угрозу и со всех ног припустил вниз по лестнице, стал ломится во все двери, стараясь поднять на ноги всех тех немногих слуг, что ночевали под одной крышей с хозяевами дома. Две усталые горничные лениво выглянули в коридор. Они смотрели на взъерошенного, мокрого от пота и страха мальчика с явным недовольством.       — Живо уходите отсюда! В доме пожар! Пожар! — предупредил их Кристиан и впрямь почуявший легко различимый запах дыма, тянувшийся из спальни матери. — Поднимайте всех, нужно срочно уходить. Пожар!       Девушки колебались недолго. Старое каменное поместье было до отказа набито древесиной для обогрева, картинами и мебелью, и как все они прекрасно понимали, стоит обронить в нужном месте тлеющий фитилек, как дом мгновенно сгорит до основания. Тушить занимавшееся пламя было просто нечем. До ближайшего населенного пункта полтора часа пути, а в укрытом на зиму роднике был слишком слабый напор воды, чтобы справиться с настоящим возгоранием. Пожар в таком месте, как этот дом представлял собой вполне реальную угрозу жизни, не считаться с которой значило обречь себя на неминуемую смерть в пламени.       — Скорее вставайте, в доме пожар! — в один голос закричали служанки, стучась во все двери подряд.       Как только треск и жужжание расцветающего наверху огня стало отчетливо слышно даже на улице, остатки сна согнало со всех. Люди начали судорожно метаться по коридорам, на ходу натягивая одежду и ботинки, собирая самое ценное в попавшиеся под руку мешки и корзины. Входные двери распахнули настежь, чем лишь раздразнили уже подбиравшиеся к лестнице жадные языки пламени. Роскошная обстановка, на которую госпожа Орвуд убила так много времени и сил, скукоживалась и чернела прямо у них на глазах. Очень быстро температура в коридоре стало такой высокой, что людям стало нечем дышать.       — Ты тоже уходи, мальчик, если не хочешь сгореть здесь заживо! — перекрывая рев пламени выкрикнул седовласый лесник и попытался силой увести его на улицу, но мальчик вырвался.       — Нет, отпустите! Там наверху моя мама. Я не могу уйти без нее!       — Ну, как знаешь, парень, — проворчал старик и не оборачиваясь выбежал прочь из дома, прикрывая влажной тряпкой рот и нос.       Выпроводив всех на улицу, Кристиан остался стоять на месте и дожидаться… Хоть кого-нибудь. После того, что он услышал и увидел наверху, у него не было уверенности в том, что он хочет увидеть на лестнице именно мать, но заставить себя думать иначе не мог. Мама просто немного переутомилась, она наверняка не хотела так его ругать. Сейчас она спустится вниз, они вместе выйдут на улицу и наконец вдохнут полной грудью свежий воздух. Скоро все закончится.       — Она жива. Я знаю, она жива, — монотонно бормотал Кристиан, закашлялся от пепла и прилег на пол, где дым был не таким густым. Словно в ответ на его мольбы сверху донесся страшный грохот, крики, а затем наверху лестницы вся в оранжевых отблесках пламени появилась Алиса. Ее красивое лицо было сильно обожжено, руки красны от крови до самых локтей, в глазах блестела отчаянная жажда человека, целую вечность не видевшего воды и вот, случайно обнаружившего колодец.       — Мамочка, — со слезами выдохнул Кристиан и бросился к ней. Он понял, что совершил страшную ошибку уже после того, как стесанные до живого мяса пальцы женщины обвили его горло стальным кольцом.       — Это ты виноват, — прошипела Алиса, безумно хохоча при виде побледневшего от ужаса лица сына. — Ты во всем виноват. Надо было убить тебя еще тогда, беспомощного, сморщенного младенца, который как клоп присосался к моей груди. Знаешь, ты был мне отвратителен с самого первого дня! Я дважды хотела утопить тебя во время купания, один раз почти придушила подушкой… Все эта тварь, Элоиза, если бы она не вмешалась, я была бы свободна! Ты должен был сдохнуть уже тогда, так почему ты еще живой, объясни мне? Объясни своей мамочке, где ты набрался наглости жить, когда я приговорила тебя к смерти?!       — Не надо, мама, — задыхаясь прошипел Кристиан. — Пожалуйста, прошу тебя, не надо…       — Я исправлю эту ошибку, — уже более спокойным голосом добавила Алиса и надавила пальцем на мягко выпирающий кадык сына. У Кристиана мгновенно перехватило дыхание, и он беззвучно заплакал.       И тут у мальчика в голове что-то сдвинулось, щелкнуло, перемкнуло, точно также как когда-то в ночь гибели Монти. Его руки сами собой потянулись к горлу матери, перед глазами возник кровавый туман безумия. На смену растерянности и горю неожиданно пришла ярость и заслонила собой все его существо.       — Тварь, — едва слышно выговорил Кристиан и сжал ладонь в кулак. Мать продолжала хохотать, потешаясь над ей одной известной шуткой, в то время как он уверенно поднес руку к ее горлу и резко ударил в самый центр. Истерический смех мгновенно оборвался, глаза женщины закатились, тело обмякло и плавно осело на пол, придавив Кристиана к полу.       — Долбанутая сука! Долбанутая, стервозная сука! — вне себя от ярости ругался мальчик, пиная потерявшую сознание мать по бокам и груди.       Дышать стало совершенно нечем, древний паркет у Кристиана под ногами начал выгибаться и трещать от жара, вздуваясь горячими пузырями. Половина лестницы с неимоверным грохотом обрушилась в подвал, взметнув в воздух новую тучу пепла и обжигающих искр. Хранившиеся в подполе драгоценные запасы пищи, которые так неэкономно расходовала Алиса, тут же занялись и с веселым потрескиванием запылали меньше чем в футе от ее бессознательного тела.       Кристиан с тупым равнодушием наблюдал, как вокруг него полыхают роскошные дубовые панели и дорогие масляные полотна. Выбраться наружу мальчик даже не пытался, и не потому что у него не хватило бы сил сбросить с себя мать и доползти до широко распахнутых дверей. Нет, сил оставалось более чем достаточно, только желания жить больше не было.       Да и кто бы осудил его за недостаток мужества? Услышать от родной матери, пусть даже такой стервы как Алиса, то, что услышал сейчас он и при этом не сойти сума от несправедливой жестокости, само по себе было достижением. Разве можно требовать от него большего?       Кристиан считал, что нет, и со спокойной совестью прикрыл наливающиеся тяжестью веки, чтобы больше никогда их не открывать. Он сдался. Однако, его покой почти сразу был нарушен посторонними звуками, которые мальчик поначалу принял за отголоски надвигающегося сна. Треск жадного пламени перекрыл шум тяжелого, неглубокого дыхания; пол под ним застонал от резких и неровных шагов; кожи коснулось едва слышное тепло чужого тела.       — Держись, малыш, все уже почти закончилось, — внушал чей-то взволнованный голос, доносившийся до его слуха как будто из-под толщи воды.       Под тяжелым шагом незнакомца прогнулись и застонали ступени, Кристиану в лицо ударил холодный ветер. Инстинктивно мальчик сделал глубокий вдох и едва не запищал от удовольствия, ощутив в легких такой чистый, освежающий кислород. Кто бы мог подумать, что просто дышать иногда бывает так невыносимо приятно?       — Ну же, открой глаза, приятель, — уговаривал его хриплый, низкий голос, сопровождая свои слова легкими шлепками по щекам.       Кристиан в достаточной степени пришел в себя, чтобы опознать в нем голос Пеллинора, очевидно, выжившего в непростой с хватке с его обезумевшей матерью. Мальчик послушно исполнил его просьбу и всмотрелся в потемневшее от копоти лицо. Орвуд ответил на его взгляд слабой улыбкой и вздохом, полным неимоверного облегчения.       — Слава Богам ты цел, малыш. Я так боялся, что ты не успеешь выбраться.       — Мама… — одними губами прошептал Кристиан, вдруг обнаруживший, что хрипит как умирающий от ангины. При упоминании Алисы глаза Пеллинора на миг блеснули грозным алым цветом, а может быть в них просто отразились сполохи пожара, этого мальчик не знал. — Что с мамой? Надо вернуться. Она без сознания.       — Она мертва, малыш, — с нажимом проговорил Пеллинор и очень крепко, почти до синяков сжал руки на запястьях мальчика. Затем он придвинулся к нему вплотную и с жаром заговорил: — Мне очень жаль, но ее больше нет. Ты должен смириться с этим, Кристиан. Все кончено.       — Но она была жива, когда я… — запротестовал он, но Орвуд не дал ему закончить. Обхватив его лицо темными от копоти ладонями, Пеллинор произнес:       — Твоей мамы больше нет, Кристиан. Осталось только ее тело, захваченное… чудовищем. Именно оно пыталось убить тебя в спальне, потом едва не задушило на лестнице. Это была не твоя мама, малыш, лишь ее оболочка, до краев заполненная ненавистью и злостью. Ты понимаешь?       Кристиан отрицательно покачал головой. Пеллинор тяжело вздохнул, окинул горестным взглядом догорающие останки дома у них за спиной, и предпринял новую попытку достучаться до мальчика. Тот уже порывался броситься на выручку погибающей матери, чем бы она теперь ни была, когда крыша здания с протяжным стоном прогнулась и рухнула в бушующее пламя, взорвавшись огромным столбом огненных сполохов. Но даже этот невообразимый шум не перекрыл истошный, чудовищный по своей силе звериный вопль Алисы, звучавший, казалось, в самой голове Кристиана. Этот крик был наполнен такой смертельной мукой и отчаянием, что у него сжалось сердце.       Не чувствуя под собой ног мальчик рванулся к матери.       — Она мертва, Кристиан! Мертва! — воскликнул Пеллинор, поймав его на пол пути.       Мальчик визжал и дергался в крепких объятиях Орвуда, но вырваться так и не сумел. Пеллинор повалил его прямо в сугроб и прижал к холодной земле собственным весом, не оставляя Кристиану ни единого шанса на сопротивление. Практически полностью обездвиженный, стоя по колено в снегу, он вынужден был наблюдать как в неописуемой медленной агонии умирает дом, творение его матери, который должен был теперь стать ее могилой.       Еще один нечеловеческий вопль словно выстрел прогремел в ночи, заглушая даже ненасытный треск пламени, а потом все неожиданно стихло. Как будто вместе с этим последним криком, оборвавшимся смертью, закончились и муки догорающего здания. Пламя еще танцевало на обугленных кирпичах и поленьях, некогда составлявших интерьер богато обставленной гостиной, но в нем уже не было той повергающей в ужас природной силы, которая совсем недавно обратила во прах целое поместье.       Откуда-то издалека донеслись тоскливые причитания слуг, наблюдавших за гибелью дома из сторожки конюха. Женщины, почти раздетые, кто с легкой шалью, едва прикрывающей спину, кто и вовсе в одной ночнушке, высыпали наружу и заламывая руки запричитали о своей несчастной судьбе. Мужчины держались в стороне и хранили гробовое молчание, сбившись в тесную кучу и время от времени брезгливо сплевывая на пожарище, чтобы уберечься от дурного знамения.       Кристиан точно не знал, сколько времени провел на коленях, завороженно глядя на пожар, но когда он наконец очнулся, то с удивлением обнаружил, что свободен и его движения больше никто не сковывает.       — Куда вы? — охрипшим от крика голосом спросил мальчик, обращаясь к замершей в десяти шагах от него спине Пеллинора. Орвуд упрямо шел в сторону леса, прочь от останков страшного пожарища и перекликающихся голосов встревоженных слуг.       — Я должен уйти, — нехотя ответил Пеллинор и махнул рукой в сторону собравшихся возле сторожки людей. — А ты возвращайся к ним, взрослые о тебе позаботятся.       — Нет, пожалуйста, — с трудом изгнав из голоса слезы попросил Кристиан, поднялся на ноги и торопливо засеменил вслед за Орвудом. Холодный, угрожающий взгляд Пеллинора заставил его остановиться. — Пожалуйста. Мне больше некуда возвращаться. Я хочу пойти с вами.       — Нет, мальчик, нельзя! — жестко отрезал Пеллинор, но вопреки своим словам все же вернулся. Когда он подошел к нему вплотную и положил теплые, тяжелые ладони ему на плечи, Кристиан невольно затаил дыхание. — Я должен попросить у тебя прощения, мой мальчик. Мне не стоило сюда приезжать, не стоило вмешиваться в вашу с мамой жизнь. Я хотел сделать как лучше, но в итоге лишь все испортил. Если ты ищешь человека виноватого в гибели Алисы, то тебе стоит обратить свой гнев на меня. Это я во всем виноват, мой мальчик, это только моя вина. Прошу, прости меня.       С этими словами Пеллинор склонился над ним и крепко обнял. Затем, не давая Кристиану опомниться, он неожиданно отстранил его от себя и строго произнес:       — Ты не должен никому говорить о том, что увидел сегодня, мой мальчик. Никому. Никогда. Когда тебя спросят о том, что здесь произошло, ты скажешь, что мама погибла в пожаре. Ты понял меня? Ты понял, Кристиан? Меня никогда здесь не было, мальчик, хорошо? Это очень важно, ты не должен никому говорить, что знаешь меня. А сейчас я должен уйти.       — Вы вернетесь за мной? — спросил Кристиан с надеждой. Его мечта разбилась в одно мгновение горькой усмешкой Пеллинора. Прежде чем уйти и навсегда исчезнуть из его жизни, растворившись в тени высоких елей, Орвуд сказал:       — Как бы я хотел этого, Кристиан. Но я не могу, теперь не могу… Прости меня. Пусть Боги будут милосердны к тебе и сделают то, чего не смог я — уберегут тебя от этого проклятья. Тебя не должна постигнуть та же судьба. Я буду молиться об этом до конца дней. Прости меня и прощай.       Прощай.