Глава 37: “Плоды гордыни”
7 марта 2023 г., 12:50
В приюте Оливеру каждую ночь снился один и тот же кошмар. Сон о том, как он стоит у дверей собственного дома, слышит изнутри панический вопль матери, неистово дергает за ручку, но никак не может войти и помочь ей. Все двери почему-то оказывались запертыми, окна не бились, сколько Вертран не швырял в стекла камнями, а крики мамы становились все громче с каждой секундой промедления. Наконец голос Шеррис в одно мгновение затихал, а вместе с ним обрывался и кошмар. Оливер просыпался в холодном поту на смятой постели и, с трудом сдерживая слезы, клял себя за то, что в очередной раз не сумел спасти мать.
Со времени переезда к Орвуду его кошмары начали меняться. Все чаще Вертран оказывался не снаружи дома, а в родительской спальне, наедине с бездыханным телом Шеррис и ее убийцами. Подобные сны были так реальны, что даже проснувшись по утру Оливер по-прежнему ощущал стальную хватку призрака на собственной шее и еще долго потом разговаривал сипло, как больной ангиной. Радовало только одно: кошмары перестали посещать его каждую ночь и являлись мучить мальчика лишь тогда, когда он испытывал сильное эмоциональное напряжение и особенно остро нуждался в спокойном отдыхе. Как всегда очень вовремя, короче говоря.
Оливер знал эту странную особенность своих снов, поэтому не сильно удивился, обнаружив себя в ночь после тяжелых переговоров с мадам Элоизой у дверей мрачного, покинутого всеми дома его детства. Особняк Вертранов ничуть не изменился с того момента, когда мальчик видел его в последний раз из окна кареты, увозившей его в приют. Все такой же тихий и обшарпанный, с черными траурными лентами на дверях, которые должны были оповестить окружающих о том, что в доме совершено преступление и входить внутрь без разрешения дознавателей Ордера запрещено. Печальную картину дополняли шапки не чищенного снега на крыше и во дворе, и следы диких зверей, цепочкой огибающих безжизненный дом. Оливер знал, что животные никогда не решились бы подойти так близко к обитаемому жилищу, если бы там находился хоть кто-нибудь живой, и это новое доказательство смерти нежно любимого им поместья, лишний раз укололо его израненное сердце.
Впрочем, внимание Вертрана привлекал отнюдь не только брошенный особняк. Неожиданно в лесу неподалеку щелкнула обломанная ветка, выдав присутствие постороннего. Оливер пугливо оглянулся по сторонам. Раньше в его снах ничего подобного не случалось.
— Кто бы ты ни был, я тебя слышу, — произнес Вертран и вытащил руки из карманов, готовый в любой момент принять бой. К счастью, обороняться ему не потребовалось. Из-за дерева вдруг показалась знакомая грива густых русых волос и нежный, звонкий голос поинтересовался:
— Я слишком шумела, да? Прости, если напугала тебя. Я хотела подойти незаметно, чтобы не отрывать тебя от раздумий. Я же знаю, как ты любишь размышлять, Оливер.
— Привет, мам, — поздоровался Вертран, широко улыбнувшись.
Не часто сны приносили ему такие приятные сюрпризы, как возможность еще хоть раз увидеть Шеррис живой. И не просто живой, а такой же юной и беспечной, какой он запомнил ее по путешествиям в прошлое. Даже пушистый красный шарфик, в котором она так любила прятать лицо от мороза оказался на месте, не хватало только тяжелой корзины в руках и озорного огонька во взгляде. Но нет, это была уже не та Шеррис, которую Оливер спас от Криса двадцать лет назад в доме его бабушки. Это была его мать, которая почему-то решила явиться к нему в облике девочки первоклассницы, а не женщины в расцвете лет. Об этом Вертран и решил ее спросить.
— Не подумай, что я не рад тебя видеть, но… Почему ты так выглядишь?
— Тебе не нравится? — Шеррис кокетливо покрутилась перед сыном, придерживая верхнюю юбку платья. — Мне показалось, так тебе будет легче говорить со мной. Ну, если ты будешь видеть во мне не маму, а просто девочку из параллельного класса.
— Это так не работает. Я же знаю, что ты моя мама, как бы ты не выглядела, — усмехнулся Оливер и подошел к Шеррис поближе, оставив за собой глубокий неровный след в снегу. От шагов матери, двинувшейся к нему навстречу никаких следов не осталось, но это не помешало Вертрану крепко ее обнять. Тело Шеррис оказалось легким как снежинка и таким же холодным. — Жаль, что я уже не могу прикоснуться к тебе, как раньше.
— Ничто уже не будет как раньше, Оливер, — согласилась она, серьезно нахмурив чистый детский лобик без единой морщинки. — Тот путь, который мы с папой надеялись для тебя проложить отныне закрыт, возврата к прошлому нет, как бы сильно тебе не хотелось вернуться. Поэтому тебе пора покинуть этот дом, сынок. Время пришло. Ты готов пойти со мной?
— Наверное готов, — пожал плечами Оливер, оглянувшись на дом. Темные, пыльные окна ответили ему равнодушным, пустым взглядом, и мальчик с грустью отвернулся. Там ему и правда больше нечего было делать. Он пошел вслед за Шеррис по едва заметной тропинке через лес в сторону пылающего алым заката на горизонте. — А куда мы идем?
— Тебе нужно кое что увидеть. Не волнуйся, это недалеко.
— А что увидеть? — Вертран терялся в догадках. Его грызло любопытство. — Скажи точнее, куда мы идем?
— Ты все поймешь, когда мы доберемся, — заявила мать и отвела в сторону рассыпавшуюся горкой снега еловую ветвь. Она подождала, пока мальчик протиснется вперед, и только потом позволила ветке принять исходное положение. — Не волнуйся, Оливер, ничего плохого с тобой не случится. Ты здесь в безопасности. Мне пообещали.
— Да, и кто же это тебе пообещал?
Шеррис ничего не ответила, даже не обернулась к нему. Кажется, она решила сделать вид, что не услышала вопроса, но от Оливера, хорошо знавшего все ее уловки, так просто было не отвязаться.
— Кто тебе пообещал? — уже громче повторил Вертран и поймал маму за руку. Она смерила его гневным взглядом и тяжело вздохнула, но руки не вырвала. И Оливер понял, что победил.
— Я уже успела забыть, какой ты приставучий, сын, — горько улыбнулась Шеррис и погладила его по щеке маленькой девичьей ладошкой, холодной как осколок льда. — Но некоторые тайны должны оставаться тайнами, Оливер. Всему свое время. Но ты волен спрашивать, о чем хочешь. Я постараюсь ответить на твои вопросы, но имей в виду, что я не так много могу тебе открыть.
— Будем считать, что я тебя понял, — Оливер вздохнул, постаравшись принять навязанные условия игры и собраться с мыслями. — Итак, мой первый вопрос. Куда мы идем?
— В то место, которое ты покинул, — промолвила Шеррис, загадочно улыбнувшись. — Не надо на меня смотреть с такой укоризной! Я не говорила тебе, что мои ответы будут кристально ясными.
— Тогда какой смысл спрашивать, если я все равно не понимаю твоих намеков? — обиженно буркнул Оливер и с досады пнул ногой крупную сосульку. — Впрочем, бог с тобой. Можешь и дальше напускать туману, если тебе это нравится, мам.
— Мне не нравится, но таковы правила, — Шеррис опустила плечи, изображая покорность судьбе, но в глазах у нее сверкали смешинки. — Ты спрашивай, спрашивай! Мне интересно, до чего ты можешь догадаться сам.
— Хорошо, — Оливер задумчиво почесал затылок. — Что я должен увидеть?
— Неизбежное, — тут же отозвалась Шеррис и, словно смутившись под негодующим взором мальчика, добавила: — Хотя, тут многое зависит от твоего решения. Ты один из тех немногих счастливчиков, что могут изменить свою судьбу. И судьбы многих других людей заодно. Видишь ли, на свете живет не так уж много людей, способных путешествовать сквозь время. Вас таких можно по пальцам пересчитать. Тебе повезло, Оливер.
— Если бы это было так, — мечтательно протянул Оливер, уже отчаявшийся разобраться в таинственных указаниях Шеррис. Мать, очевидно, заметила его разочарование и решила дать ему еще одну подсказку. Ее голос был тихим и серьезным, когда она произнесла:
— Прежде чем мы доберемся до места, я хочу, чтобы ты понял, Оливер. Что бы ты ни увидел впереди, каким бы реальным оно тебе не казалось, ты еще можешь это изменить, если поторопишься. Это самое главное, помни об этом! Обещаешь запомнить?
— Да, — коротко ответил Оливер и взгляд его выражал серьезность, даже когда он шутливо добавил: — Я могу предотвратить большую, страшную бяку, которая поджидает меня впереди. Я все понял, даже на лбу не пришлось записывать, мам.
— Вот и хорошо, — Шеррис с облегчением выдохнула. — Нам пора. Еще немного задержимся, и они все закончат без нас. Они и так уже слишком долго его ждут.
— Кто они? — спросил Оливер и наморщил нос. Как только они с матерью вышли из леса его обуял внезапный страх. Приятный аромат хвои, мороза и снега в один миг сменился странным, сладковатым запахом гнили, к которому примешивались гарь и жуткая вонь поджаренной на открытом огне плоти. — И что это запах? Как будто кабана готовят на вертеле.
— Мы на месте, — произнесла Шеррис вместо ответа.
Скрывавший их полог леса полностью отступил назад, открывая панораму на крепко сбитый двухэтажный особняк с покатой черепичной крышей и небольшим, пристроенным рядом амбаром. Поместье выглядело ухоженным: каждый кирпич был густо обмазан побелкой и находился на своем месте; каждая рама плотно прилегала к оконному проему; каждое стекло сверкало чистотой, но было прикрыто изнутри плотной портьерой, скрывавшей дневной свет; каждая дверь тщательно ошкурена, петли смазаны, на крыльце ни единого пятнышка влаги или грязи. Этот дом составлял удивительный контраст с заброшенным поместьем Вертранов, которое Оливер недавно покинул, и все же их кое-что объединяло.
«Хотя здесь нет черной траурной ленты на дверях, почему-то сразу становится ясно, что в этом доме поселилась скорбь», — подумал мальчик, невольно отступая обратно под защиту деревьев. Он больше никогда не хотел видеть это поместье, даже в своих кошмарах.
— Зачем мы пришли сюда? — поинтересовался Оливер, маскируя испуг под раздражение. — Если ты только этот вшивый домишко хотела мне показать, то считай, что шутка удалась на славу, мам. Я просто животики надорвал. А теперь давай уйдем отсюда, пока нас кто-нибудь не заметил.
— Не волнуйся, они тебя не видят и не слышат, — успокоила его Шеррис, кивнув куда-то в сторону, откуда доносился неуловимый призрачный шепот. Если бы не это мимолетное движение, то собравшуюся на крыльце дома группу людей, Оливер бы даже не заметил.
— Кел? — удивился Вертран и, даже не обернувшись на окрик матери, подбежал к лучшему другу. Тот стоял на нижней ступеньке лестницы понурив голову и держал за руку госпожу Домиан, которая вместе с мужем и двумя сурового вида незнакомыми мужчинами негромко беседовала с Лили. — Кел, это ты? Что ты здесь делаешь, Кел?
Друг явно не слышал его, как и говорила Шеррис. Его тело как будто плыло в полупустом, смазанном пространстве, похожем на брошенную художником на полпути, незаконченную картину. Вертрану даже почудилось, будто сквозь тело его лучшего друга как сквозь воду просвечивает столбик крыльца.
— Что это с ним? Почему он так выглядит? — спросил Оливер, ощутив позади присутствие матери. Шеррис пожала плечами.
— Это не его мир, Оливер. Здесь твой друг и все остальные люди вокруг него лишь призраки, не более. Ты не можешь общаться с ними, прикасаться к ним, но можешь услышать о чем они говорят, если как следует постараешься, — ответила мать, взяла его за руку и мягко сжала. — Думаю, тебе стоит их послушать, солнышко. Это может оказаться очень важно для тебя.
— Хорошо, — согласился Оливер, сжал ее холодную ладошку в ответ и напрягся, прислушиваясь. Вскоре тихий, неразборчивый шепот призрачных фигур и правда превратился для него в связную беседу.
— Я рада, что вы пришли, Линда, но сейчас, правда, не самое лучшее для этого время, — произнесла Лили так осторожно, как будто старалась не разбудить спящего рядом больного человека. Ее следующие слова подтвердили опасения Оливера. — Кристиан только недавно заснул, и я не хочу его будить. Он уже много дней нормально не отдыхал. Мне приходится давать ему снотворное, так что, боюсь, в следующие несколько часов, он не сможет вас принять.
— Ну что ты, Лили, — ласковый, сочувствующий голос Линды Домиан, матери Кела, Оливер узнал сразу, несмотря на то, что видел не столько ее саму, сколько слабо колышущуюся тень ее любимого, длинного красного платья в пол. Лица Лили и Кела выглядели намного более четкими, красочными и живыми (наверное потому, что Оливер знал их двоих намного лучше), но вот написанное на них выражение, напротив, нельзя было назвать никак иначе, чем похоронным.
— Конечно, мы все понимаем и не станем лишний раз его тревожить. Если бы мы только знали, когда можно будет прийти в следующий раз…
— Нет, мы не станем ждать следующего раза! — оборвал супругу грубый голос Домиана-старшего. Оливер даже сквозь окутывающую их дымку почувствовал, как дернулся от звуков этого низкого, хриплого голоса Кел. Домиан знал, что его отец на взводе и боялся, что тот может совершить какую-нибудь глупость.
— Дорогой, пожалуйста, не надо так грубо, — попросила мужа Линда и предостерегающе схватила его за рукав. — Мы придем, когда господин Орвуд будет готов услышать наши соболезнования.
— Ты знаешь, что я не сопли ему подтирать сюда пришел! — рявкнул Уилбур и, судя по судорожному движению его смазанного, темного силуэта, надвинулся прямо на Лили. — Я здесь как представитель Ордера, как должностное лицо, женщина! Если не хочешь оказаться в камере за препятствие правосудию, пойди и разбуди своего ненаглядного хахаля, а не то я сделаю это сам.
— Откроешь эту дверь, и я тебя прикончу, — грозно прошипела Лили, скрестив руки на груди. Ее круглые от усталости зеленые глаза метали молнии. — Ты что пропил последние остатки мозгов, Домиан? Что ты надеешься услышать от него? Признание?
— О, я бы очень этого хотел, но сомневаюсь, что этому трусу хватит мужества прямо сказать о том, что всем и так уже давно известно.
— Раз это всем известно, что же ты тогда здесь делаешь, Домиан? — дрожащий голос Лили был полон возмущения. — Вы уже сняли с него показания, чего еще тебе от него нужно? Подпись под объяснением? Давай я за него распишусь, если тебе так уж важны эти формальности.
— Под объяснением? Скорее уж под явкой с повинной! — фыркнул Уилбур, всплеснув руками прямо перед лицом госпожи Барнс. Она вздрогнула, но не отшатнулась. — Я дал ему уйти после той истории с Шеррис Вертран, слишком мало было доказательств, но теперь уж точно не выпущу его яйца из рук. Второй раз он от меня не скроется! У меня на руках есть подписанное судьей разрешение на арест и допрос, так что уйди с дороги, Лили, если не хочешь отправиться в колонию первым рейсом вслед за Орвудом.
— Убери от меня свои грабли, Уилбур! — взвизгнула Лили испуганно и зло. Госпожа Барнс, очевидно, из последних сил держала себя в руках. У Оливера сложилось впечатление, что давняя подруга его опекуна, всегда такая решительная и сильная духом, вот-вот зайдется в истерике. — И не смей даже пальцем прикасаться к нему ты, бездушный ублюдок! Есть у тебя с собой разрешение на арест или нет, мне наплевать. Советую тебе убраться отсюда вместе со своими мордоворотами как можно скорее, пока я не засудила вас всех за нарушение границ частной собственности. Не могу поверить, что у тебя вообще язык поворачивается обвинять Кристиана в чем-то подобном! Он бы никогда… Если бы ты только видел его лицо в ту ночь, то сразу понял бы, что он невиновен.
— Лили, дорогая, мы все понимаем, правда, — Линда обняла госпожу Барнс за плечи и тихонько погладила ее по спине. — Ну, ну, не плачь, дорогая. Конечно, мы знаем, что Кристиан этого не делал. Это был просто несчастный случай, чудовищная, несправедливая случайность… Бедный Оливер, ненадолго же он пережил своих родителей. Пожалуй это даже к лучшему, что Роджер и Шеррис не дожили до этого ужасного дня.
— Да, им повезло больше, чем Кристиану, — всхлипнула Лили и, как будто набравшись от Линды сил, крикнула в лицо Домиану: — Думаешь, после всего, что он пережил, ты сможешь напугать его глупыми обвинениями, допросом, клеткой и кандалами, Уилбур? Думаешь может быть на земле зрелище еще более страшное, чем детская могила? Пустая детская могила, мать твою?! Она пустая! Ему даже хоронить было нечего
— Тише, тише, дорогая, — увещевала трясущуюся от ярости женщину Линда. — Не надо, не кричи так. Ты же его разбудишь. Не нужно Кристиану все это слышать. Видит бог, он и без того достаточно настрадался.
— Да, конечно. Конечно, ты права, — согласилась Лили, всхлипнула и сразу притихла, тревожно оглянувшись на дверь. — Я не знаю, что мне делать, Линда. Кристиан так устал, он не спит и почти ничего не ест. Только пьет, когда ему становится совсем плохо. Линда, я боюсь, что он сходит сума. И я ничем не могу ему помочь, разве только даю снотворное, чтобы он спал хотя бы раз в несколько дней.
Тут Лили спрятала лицо в ладони и наконец позволила себе разрыдаться. Оливеру было невыносимо слышать, как она плачет. Горько, с надрывом, безнадежно и зло, как человек еще не постигший всей бездны боли, которая была ему уготована, но уже завидевший впереди свою незавидную участь. И в тот миг, когда мальчик неосознанно потянулся к женщине, чтобы утешить ее, в разговор вмешался Кел. Все это время он стоял рядом с матерью тихий и незаметный как мышка, но теперь его плечи решительно распрямились, а голос был тверд и суров как у судьи, зачитывающего смертный приговор.
— Пусть он найдет облегчение в раскаянии, — заявил Кел плачущей Лили. В его глазах не было ни капли жалости или сострадания, одна только ярость. Это было настолько не в характере Кела, что даже не верилось, и Вертран невольно задался вопросом: через что пришлось пройти его другу, чтобы превратиться в нечто подобное? Превратиться в своего отца? Оливер радовался, что не знает ответа.
— Мой отец прав. Правосудие должно свершиться, только так Оливер и госпожа Вертран покоятся с миром. Убийца не должен вновь уйти от наказания. Таких совпадений не бывает, госпожа. Не обманывайте себя, в глубине души вы все знаете, что это он его убил, он утопил Оливера в реке. Кристиан Орвуд убил моего друга. Он убил Оливера!
— Что ты такое говоришь, Кел? — шикнула на сына Линда. Замершая в ее объятиях госпожа Барнс глухо всхлипнула и подняла голову.
— Ты не говорил бы так, если бы видел, каким Кристиан вернулся домой в ту ночь, — повторила она, тяжело вздохнув. Лили явно никак не могла избавиться от этих воспоминаний, они преследовали ее также неотступно, как кошмары преследовали Оливера после смерти матери. Вертрану было очень жаль госпожу Барнс, хотя он и не мог толком понять причину ее страданий, а Домиан-старший, похоже, вообще ей не поверил.
— Каким же он вернулся? Что, этот золотой мальчик расплакался у тебя на груди, Лили? И ты, конечно же, сделала все, чтобы его утешить, да? Использовала весь свой накопленный годами опыт, чтобы он кричал между твоих ног от удовольствия, а не от горя, — вставил Уилбур, ехидно ухмыльнувшись. Лицо госпожи Барнс в одну секунду побелело от ярости.
— Закрой свой поганый рот! — взорвалась Лили и уже хотела было броситься на Домиана с очевидным намерением выцарапать ему глаза, когда ее схватили двое мужчин, все это время молча ожидавшие за спиной Уилбура. Госпожа Барнс извивалась как разъяренная кошка, но вырваться из их железных объятий так и не сумела.
— Не надо сопротивляться, Лили. Тогда больно не будет, — посоветовал Уилбур и склонился над ней, как почуявшая кровь акула. Госпожа Барнс в ответ сплюнула ему в лицо. Домиан скривился, утерся платком и кивнул своим коллегам: — Заприте эту стерву в амбаре, пока мы не закончим.
— Ты совсем рехнулся, Домиан? — зашипела на него Лили, которую дознаватели тут же что грубо поставили на ноги и обступили с двух сторон как конвой. — Это превышение полномочий. Ты же понимаешь, что я этого просто так не оставлю?
— Когда расследуешь дело серийного убийцы, почти никогда нельзя обойтись лишь законными методами. Это понимает любой здравомыслящий судья, так что твои жалобы едва ли воспримут всерьез, — возразил Уилбур и прошел мимо Лили к двери дома. Супруга проводила его осуждающим взглядом и не сразу последовала за ним внутрь. В отличие от Кела, смело шагнувшего за отцом, как будто стать свидетелем ареста Кристиана Орвуда, это все о чем он мечтал всю свою недолгую жизнь.
— Если ты думаешь, что он сдастся тебе с миром, то ты просто идиот, Уилбур, — бросила ему через плечо госпожа Барнс. Дознаватели обступили ее с двух сторон и упрямо подталкивали в сторону амбара, но женщина билась за каждый шаг, и в конце концов один из них просто забросил ее на плечо, как мешок с зерном, и потащил вперед. — Да чтоб вам всем сдохнуть, продажные ублюдки! Слышишь меня, Домиан? Я этого так не оставлю, богом клянусь! Ты пожалеешь об этом!
— Это мы посмотрим, — пробормотал Уилбур, пропустил семейство внутрь дома и перед тем как захлопнуть дверь крикнул дознавателям: — Как управитесь с ней, вернитесь назад и заблокируйте все выходы. Если понадобится, привлеките к этому делу слуг. Сдается мне эта дура права, и наша пташка попытается упорхнуть из гнезда. Нельзя этого допустить, вы меня поняли? Вот и хорошо.
С этими словами Домиан-старший скрылся за дверью, и больше Оливер уже не мог его слышать. Этому он, пожалуй, был только рад. Вертран застыл на крыльце как оглушенный и с трудом подбирая слова обернулся к матери:
— Что это было? Что тут такое произошло, черт побери? Что здесь делают дознаватели? Это происходит на самом деле?
— Да, только не здесь и не сейчас, — устало вздохнула Шеррис. — Я бы хотела ответить и на остальные твои вопросы, но боюсь у нас нет на это времени. Нам пора двигаться дальше.
— Что это за место? — настаивал на своем Оливер, упрямо сложив руки на груди. — Если Кел, Лили и все остальные здесь всего лишь призраки, но ты настоящая, это значит…
— Это место, в котором платят по давним счетам, малыш. А возврат долгов почти никогда не бывает делом приятным, — перебила его Шеррис и приоткрыла дверь, за которой совсем недавно скрылось семейство Домианов. Изнутри дохнуло холодом, пустотой, и сногсшибательной волной гнилой вони.
— Я тоже должен платить по счетам? — спросил Оливер и зажал нос, спасаясь от ужасного запаха. — Не помню, чтобы я был кому-то должен.
— Твой единственный долг, встретится с последствиями своих решений, — сказала Шеррис, пропуская сына вперед. Оливер с неохотой вступил в пугающую темноту прихожей и тут же застыл на месте как вкопанный.
У широкой лестницы на второй этаж, обхватив перила длинными обожженными пальцами, стояла такая же изящная и стройная, как и в день своей смерти, Алиса Орвуд. Пусть и обезображенное пламенем пожара, ее лицо все еще сохранило остатки былой красоты, высокие скулы блестели обнажившимися за отсутствием кожи влажными сухожилиями, нежные губы как и прежде были изогнуты в волчьей усмешке, которую унаследовал ее младший сын. В бледно-голубых глазах поблескивало игривое пламя безумия. Скрытая лишь тонкой тканью ночнушки грудь так часто вздымалась, как будто аристократка готовилась с минуту на минуту разразиться дьявольским хохотом.
— Я думала ты уже не придешь, маленький хитрец, — вместо смеха из ободранного горла Алисы вырвался всего лишь приятный слуху альт. — Тебя так долго не было, что мы уже начали всерьез надеяться на твою безвременную кончину. Жаль, не угадали.
— Прибереги свой острый язычок для другого случая, милочка, — язвительно процедила Шеррис, выступая вперед из-за спины сына. Никогда раньше Оливер не видел в глазах матери такого презрения к человеческому существу, как сейчас. — Или ты хочешь снова оказаться в той дыре, откуда совсем недавно вылезла? Только попроси, и я тебя сразу же туда отправлю.
Лицо Алисы ощерилось отвратительной гримасой.
— Ты еще об этом пожалеешь, сучка, — прошипела госпожа Орвуд и продемонстрировала им свои обломанные ногти, кое-где еще сохранившие остатки ее любимого красного лака, как опытный дуэлянт свою лучшую шпагу. — И ты, и твой сопливый щенок.
— Вот уж сомневаюсь, — фыркнула Шеррис и уверенно прошла мимо этой обозленной фурии, так и пышущей гневным жаром изо всех оставшихся целыми пор. Оливер шел за матерью след в след и все время боязливо косился в сторону Алисы, ожидая нападения в любой момент. К счастью, опасения мальчика не оправдались и госпожа Орвуд, хотя и скрепя зубами от злости, но пропустила их наверх. Тем не менее, она не была бы матерью Кристиана, если бы не выплюнула им в спину остатки своего яда.
— Пускай я и плохая мать, но ты в сто раз хуже меня, раз хочешь, чтобы твой сын увидел нечто подобное, — злобно выкрикнула Алиса, тыча окровавленным пальцем в замершую на середине пролета Шеррис. Потом ее злобные, холодные словно кубики льда глаза нашли лицо Оливера. — На твоем месте, маленький хитрец, я бы бежала отсюда сверкая пятками. Можешь считать это первым и последним советом своей любимой приемной бабушки!
— Да пошла ты, — выругался Вертран, задыхаясь от омерзения. Через рваную дыру на шее Алисы только что показались длинные волосатые лапы сороконожки.
— Будь осторожен, ведьмин сын, — довольная достигнутым эффектом госпожа Орвуд презрительно хмыкнула. — Не то пропадешь вслед за своим папашей.
— О чем вы говорите…? — только и успел спросить Оливер, как мать резко схватила его за плечо.
— Не надо спорить с ней, малыш, — Шеррис хватило одного мгновения, чтобы разгадать намерения мальчика и пресечь их одним предупреждающим взглядом. — Она всего лишь злобное, искаженное отражение давно погибшего человека. Не стоит обращать на нее внимание и подпитывать ее постоянно тающие силы. Нам надо идти дальше, я тебе еще не все показала.
Оливер послушно преодолел оставшиеся пару пролетов, не спуская глаз с матери. Оставшаяся внизу Алиса, лишенная благодарной публики, начала ругаться сама с собой в сумасшедшей пародии на трагическую пьесу. Пока они не прошли дальше по темному коридору мальчик все время слышал ее надломленный в истерике голос, выкрикивающий проклятья и ему и всему роду человеческому. От такого своеобразного музыкального сопровождения у кого угодно пройдет мороз по коже, а Вертран отнюдь не считал себя храбрецом.
Крики затихли, лишь когда Шеррис остановилась у знакомого арочного прохода в комнату, некогда приютившую в своих уютных стенах ее сына. Оливер замер рядом с ней, не решаясь войти внутрь.
— Что ждет меня там? — спросил Вертран, вовсе не уверенный, что мама ему ответит.
— Еще один бесприютный дух, — промолвила госпожа Вертран и коснулась двери кончиком пальца, заставив ее медленно раскрыться перед ними.
Оливер на миг зажмурил глаза, не желая видеть очередной изуродованный труп, нашедший последнее упокоение в его бывшей комнате. Он стоял так несколько секунд, вцепившись рукой в воздушный рукав материнского платья, потом сделал глубокий вдох, обругал себя последним трусом и нехотя приоткрыл один глаз.
Как мальчик и ожидал, в этом странном мире, отражавшем знакомые вещи как в треснувшем кривом зеркале, даже его детская комната выглядела устрашающе. Дорогие ковры были заляпаны чем-то липким, напоминающим засохшие потеки крови, роскошный резной стол перевернут с ног на голову и горой щепок свален в углу, а зеленый кожаный диванчик был разодран в клочья, словно здесь бесновался дикий зверь. Даже массивный шкаф красного дерева валялся на боку разрубленный напополам не то мощным ударом топора, не то нечеловеческой силой чьих-то рук.
Единственным целым предметом мебели в этой комнате оказалась узкая детская кровать, красовавшаяся на своем месте как одинокое судно, чудом уцелевшее во время страшной бури. На маленькой подушке до сих пор сохранилось несколько темных волосков Оливера, смятое одеяльце еще хранило на себе запах бывшего владельца. При одном взгляде на эту пугающую картину складывалось ощущение, будто кроватка была превращена в некую неприкасаемую святыню. Кто бы не прошелся по этой комнате бушующим вихрем, разрушая все, чего касалась его рука, эту вещь он не тронул и кажется даже немного выдвинул вперед, как будто хотел однажды вернуться сюда и помолиться ей.
— Кто сотворил весь этот кошмар? — вздохнул Оливер конкретно ни к кому не обращаясь. Ему ответила высокая, темная фигура, сливавшаяся с тенями в дальнем углу комнаты.
— Тот, кого мне не удалось спасти, — голос незнакомца был низким и немного хрипловатым, как у человека впервые попытавшегося заговорить после долгой болезни, но мальчик все равно его узнал.
— Пеллинор? — спросил Вертран с недоверием. Он только что заметил на шее давнего любовника Алисы широкий, темный след от поясного ремня, на котором тот, вероятно, и повесился.
«Интересно, опекун знает о том, что Пеллинор мертв?» — задумался мальчик, не в силах оторвать глаз от иссиня черной полосы на шее Орвуда.
Хотя одет он был по-прежнему с иголочки, сейчас Пеллинор выглядел значительно старше того молодого человека, что двадцать лет назад вынес Кристиана из горящего дома. На вид ему можно было дать лет пятьдесят или немного больше: угрюмое лицо местами изрезали глубокие морщины; под глазами пролегли черные тени; некогда сильные руки выглядели дряблыми и высохшими, совсем как ладони мадам Элоизы. Как бы не сложилась жизнь Пеллинора после смерти любовницы, окончилась она явно не в теплой постели в окружении любимых внуков.
— Я рад, что ты все же пришел, малыш, — произнес Орвуд вместо приветствия и указал пальцем на нижний этаж. — Полагаю, Алиса встретила вас не слишком радушно. Не принимайте ее слов близко к сердцу. У нее всегда был дурной характер, а после смерти она стала совершенно невыносимой.
— Почему вы оба здесь, Пеллинор? Что случилось с домом? — поинтересовался Оливер. Казалось, призрак того, чем некогда был любовник Алисы настроен вполне дружелюбно, так что мальчик решился подойти к нему поближе. — Что здесь произошло?
— Я думаю, ты догадываешься, Оливер, — Пеллинор слабо и невесело усмехнулся. — Когда в семье погибает ребенок, его комната превращается в склеп. В ужасный, извращенный любовью родителей памятник тому, чем он был для них при жизни. Нечто похожее случилось и в этом доме, в этой комнате, некогда обустроенной с таким вниманием к потребностям ее обитателя… Полагаю, мой сын хорошенько поработал здесь топором, после того как предал земле то немногое, что сумел выловить из реки после твоей гибели.
— А все эти люди во дворе…? — Оливер так и не сумел закончить свою мысль. Шестеренки в его мозгу вертелись с бешеной скоростью в попытке связать воедино разрозненные факты. Пеллинор кивнул в ответ на его так и не высказанную догадку.
— Кого-то им надо было обвинить в твоей смерти, Оливер. Люди без этого не могут, иначе им никак не пересилить свою боль. Тебе ли этого не знать? — проговорил Орвуд и выглянул в окно. Серое лицо мертвеца скривилось, как будто он увидел нечто глубоко ему отвратительное. — У Кристиана тяжелый характер. Даже слишком тяжелый, как и у его матери. Таких как мы очень трудно любить и легко ненавидеть, и окружающие этим пользуются. Поэтому когда начинается охота на ведьм нам, Орвудам, остается только бежать или сражаться. Иного проклятым не дано. Тебе повезло больше, малыш. Знаешь, на моих похоронах никто не проливал таких искренних слез.
— Думаю, вы сами в этом виноваты, — упрекнул его Оливер. В памяти мальчика все еще были свежи воспоминания Кристиана о той ночи, когда погибла Алиса. — Вы бросили своего сына… Или того, кого считали сыном, разбираться с последствиями ваших с Алисой решений в одиночку. И после этого надеялись, что у вашего гроба будут проливать искренние слезы? В таком случае, вы еще больший дурак, чем кажется на первый взгляд.
— Я смотрю, Кристиан так и не обучил тебя хорошим манерам, — Пеллинор откровенно насмехался над неловкой попыткой мальчика пристыдить его. В тусклых, бесцветных глазах покойника появился злой, но веселый огонек. — Я не собираюсь отчитываться перед тобой за свои действия, и вообще ни перед кем не собираюсь отчитываться. Каждый из нас проживает эту жизнь как умеет, малыш. Посмотрим с каким счетом на табло завершится твоя. Тогда и выясним, кто из нас больший дурак.
— Опять эта гордость, — Шеррис даже закатила глаза от раздражения. — Ваша семейная ахиллесова пята.
— У каждого свои недостатки, девочка, — Пеллинор посмотрел на нее с видом человека, оскорбленного в лучших чувствах. — Мои пороки ничуть не хуже твоих: сластолюбия, лицемерия, тайного желания осудить всех, кто не похож на тебя. Жестокосердия. Последнее касается и Оливера. За всю жизнь не видел ни одного столь же безжалостного человека, а ведь мальчик еще совсем юный. Представляю каким великолепным охотником ты однажды станешь, Оливер, твои предки Вертраны могут гордиться. Прикончил проклятого Орвуда не отпраздновав и девятой весны — воистину подобное не каждому под силу!
— Я никого не убивал, — возразил Оливер, невольно вспоминая их последнюю стычку с Кристианом, едва не закончившуюся трагедией. — Вы сами не понимаете, что говорите.
— А ты понимал, что делаешь, когда отказался возвращаться домой? — Пеллинор впервые повысил на него голос, и Вертран с удивлением осознал, что боязливо вжимает голову в плечи. На один страшный миг ему показалось, будто это опекун в очередной раз распекает его за какую-то глупую провинность. — Неужели в твою тупую голову ни разу не закралась мысль о последствиях такого поступка? Чем это может закончиться не подумал?
— Вас это не касается, — отрезал Оливер, в котором медленно, но верно поднимала голову злость. — Я не обязан перед вами отчитываться.
Пеллинор самодовольно усмехнулся и надолго замолчал. Наконец он повернулся к мальчику спиной, давая понять, что разговор окончен и бросил напоследок:
— И это меня называют гордецом.
— Да о чем вы…? — Оливер не успел завершить свою мысль. Шеррис вновь резко схватила его под руку и настойчиво потянула вон из комнаты.
— Хватит, сынок, нам пора. Времени остается все меньше, — поторопила его мать и повелительно взмахнула ладонью. Похожая на арку дверь медленно закрылась, стоило им перешагнуть порог. — Осталось немного. Мы почти закончили.
— Это хорошо, — раздраженно проворчал Оливер, бросая злобные взгляды на оставшегося позади Пеллинора. — Для мертвецов эти ребята слишком болтливы. Зачем они все здесь собрались? Чтобы помучить меня?
— Они здесь не ради тебя, — покачала головой Шеррис, рассеянно оглядывая стройные ряды ангелочков, стоявших на страже у кабинета Орвуда. Оливер морщился каждый раз, когда ему на глаза попадался один из этих крылатых малышей с отвратительно сладкими улыбками. — Они пришли, чтобы попрощаться с сыном.
Вертран не успел толком осознать смысл слов матери, как ему на шею бросился крупных размеров пес и с радостным лаем принялся облизывать лицо. Оливер никогда не прежде не видел Монти. Даже в воспоминаниях Кристиана тот проскальзывал мимолетно, как сторонний персонаж истории, терявшийся на фоне трагических событий, предшествовавших гибели Алисы. Но теперь, когда рослый белый пес положил крепкие лапы с длинными когтями ему на плечи, мальчик сразу его узнал.
— Привет, дружок, — поздоровался Вертран, поглаживая отчаянно ласкающегося к нему пса за ушами. Монти дружелюбно гавкнул в ответ на его ухаживания и снова облизал лицо влажным, шершавым языком. Оливер улыбнулся щенку и с удовольствием запустил пальцы в мягкую, длинную белую шерсть, отчего Монти завилял хвостом с таким усердием, словно хотел с его помощью улететь.
— Привет, мой хороший. Да, да, я тоже очень рад познакомиться с тобой! Да, я очень рад.
— Монти Первый — пес старой породы «Белые стражи», — Шеррис опустила ладонь на макушку собаки, заставив его опуститься на задние лапы. — Это первоклассные служебные собаки. В древности их часто использовали в бою, за что в народе эти псы получили прозвище «Вестники смерти».
— Правда? Разве такой милашка может убить? — Оливеру было трудно поверить в это, глядя в умные и добродушные карие глаза пса. Монти вслушивался в их разговор со сдержанным интересом и все время вилял хвостом, как будто хотел пригласить ребят поиграть, но никак не мог решиться их потревожить. Наконец он громко гавкнул, привлекая к себе внимание, и поскребся в дверь кабинета опекуна.
— Он хочет, чтобы ты пошел за ним, — пояснила Шеррис, подталкивая сына вперед.
Оливеру не нужно было повторять дважды. Он полностью доверился блестящим карим глазам Монти и без страха повернул ручку двери, пропуская пса внутрь кабинета. Белый как снег щенок ориентировался в нем с уверенностью полноправного хозяина, время от времени останавливаясь, чтобы обнюхать заинтересовавшие его предметы обстановки. Оливер неторопливо следовал за ним, поглаживая пса по холке, пока его бессмысленно блуждающий взгляд не наткнулся на торчавший из-за угла рабочего стола кончик сапога. Монти, мгновенно почуявший тревогу мальчика, как и полагается верному охраннику, бросился выяснять в чем дело и задорно залаял, уткнувшись носом в темный каблук.
— Ну, что интересного ты нашел, дружок? — с улыбкой поинтересовался Оливер, подошел к собаке… И остолбенел.
Продолжение фразы, если оно и вертелось у него на языке, застряло где-то посередине горла, мешая дышать. Сердце несколько раз громко ухнуло в груди и замерло; глаза так округлились, что едва не вылезали из орбит. Глубоко зарывшиеся в шерсть пса, пальцы мальчика задрожали, как у старика на последней стадии болезни Паркинсона.
— Что это? Что это за чертовщина? Этого не может быть. Не может…
Из-за спины мальчика послышался голос Шеррис:
— Я предупреждала его, что так будет, — произнесла она, присаживаясь рядом с онемевшим от шока сыном. — Говорила, что гордость его погубит. В конце концов, так и произошло. Не отводи глаза, малыш, потому что ты видишь перед собой цель нашего путешествия. Плату по всем долгам. Результат твоего собственного выбора.
— Я такого не выбирал… — выдохнул Оливер и протянул ладонь, чтобы кончиками пальцев коснуться холодного и бледного лица опекуна. Кожа Орвуда показалась ему восковой на ощупь, в слегка прикрытых веками бледно-голубых глазах, устремившихся отсутствующим, безжизненным взглядом в потолок, Вертран разглядел лишь пустоту.
— Я такого никогда бы не выбрал. Ни за что бы не выбрал.
Последняя реплика мальчика так и повисла в гробовой тишине без ответа. Шеррис не было нужды уговаривать его смотреть на распростертое на полу тело Орвуда, Оливер и так не мог отвести от него выпученных от ужаса глаз. Вот он, новый кошмар, который будет преследовать его остаток жизни.
В отличие от детской, в которой почти каждая вещь хранила на себе признаки грубого насилия, в кабинете опекуна царил абсолютный порядок, отражающий педантичность нрава его хозяина. Мебель пребывала в идеальном состоянии и находилась на положенных местах: мягкое ситцевое кресло у окна; роскошный резной стол, со множеством выдвижных ящиков в центре кабинета; высокие книжные шкафы как и раньше окружали входящего не замкнутым прямоугольником; у камина расположилась початая стопка дров, словно его вот-вот намерены были растопить, но вдруг передумали. Единственным, кто нарушал общую гармонию оказался сам хозяин кабинета, чье тело распласталось в неуклюжей позе на боку возле ножек рабочего стола.
Оливеру казалось, будто он видит развернувшуюся здесь трагедию как наяву. В конце концов, подсказок сохранилось до смешного много. Взять хотя бы разбитую склянку снотворного, что лежала рядом с полупустой бутылкой коньяка на крышке стола. Бедная Лили и не подозревала, каким образом Кристиан использует полученное от нее снотворное. Ей не стоило так слепо доверять ему и оставлять в кабинете всю склянку целиком. Может быть, она и не доверяла, а просто напросто забыла ее здесь по рассеянности, измотанная переживаниями и горем?
Вертран этого не знал и, признаться честно, даже не хотел знать. Он не мог сейчас думать ни о чем другом, кроме набухающей пропасти боли где-то в груди, точно такой же, что охватила его когда-то при виде тела матери на родительской постели. Ощущение было такое, как будто от него живьем отодрали целый фунт плоти.
— Кристиан, — Оливер положил ладонь на щеку опекуна и едва не отдернул ее, такой неестественно холодной оказалась кожа.
«Нет, это просто немыслимо, невозможно. Я отказываюсь в это верить. Такого быть не может! Это неправда! Неправда!» — уговаривал себя Вертран и снова погладил Кристиана по лицу. Никакого ответа он не получил, только на черной ткани служебного мундира вдруг появились странные темные пятна. Они росли и росли до тех пор, пока мальчик не догадался потереть свои заплаканные глаза. До этого момента он и не подозревал, что плачет. Всхлипнув, он опять склонился над телом Орвуда.
От ласкового прикосновения его пальцев, голова опекуна чуть отклонилась вправо. Оливер едва не принял это мимолетное движение за признак жизни, но тут же разочаровался — сердце Орвуда не билось. Сколько не прислушивался, мальчик не мог разобрать даже слабого отголоска дыхания. На шее Кристиана не билась ни одна жилка, глаза оставались мертвыми, подернутыми тонкой пленкой, высохшими и слепыми.
— Кристиан, пожалуйста, — умоляюще просипел Оливер. Говорить ему было трудно, мальчик задыхался от слез. Они катились по его щекам настоящим градом. Несколько капель попали на лицо Орвуду и скатились к подбородку, оставив после себя хорошо заметный на серой коже свежий влажный след. От этого зрелища в голове у Вертрана что-то перемкнуло, и он яростно закричал:
— Поднимайся, черт бы тебя побрал! Хватит ломать комедию, я же знаю, что ты не умер! Вставай! Вставай, я сказал!
Оливер кричал недолго, но истошно. Когда он понял, что не дождется ответа, начал молотить руками по груди опекуна, в тщетной попытке не то вернуть его к жизни, не то выплеснуть злость.
Шеррис сидела рядом и наблюдала за сыном с выражением молчаливого сочувствия. Если она и испытывала ненависть к Орвуду, некогда отправившему ее душу в мир теней до срока, то ничем этого не показывала. На ее неправдоподобно юном и гладком лице не дрогнул ни один мускул, когда Оливер как подкошенный рухнул на колени, с тихим отчаянным подвыванием прижался лбом к остывшему телу и принялся раскачиваться из стороны в сторону, вцепившись в мундир опекуна также крепко, как младенец хватается за волосы матери.
Шеррис не пыталась утешить сына. Может оттого, что понимала тщетность подобных попыток, а может быть, потому что считала его скорбь справедливым последствием выбранного пути. Как бы там ни было, но горевать Оливеру предстояло недолго, и она это знала. На лестнице уже слышны были тяжелые шаги и они с каждой секундой приближались.
— Пришло время проститься, малыш, — Шеррис мягко коснулась плеча сына, но тот ее кажется даже не услышал. Мальчика трясло как в лихорадке, из горла вырывались рыдания вперемешку с неразборчивыми богохульными угрозами. Вертран так тесно прижался к груди опекуна, словно пытался в последнем неистовом объятии хоть немного согреть его.
— Оливер, возьми себя в руки. Твое время вышло.
— Иди к черту, — прошипел мальчик и еще крепче прижался щекой к телу Орвуда. Его красные, воспаленные от слез глаза вперились в мать с недвусмысленной угрозой. — Я его не оставлю.
— Это не тебе решать, маленький хитрец, — звонкий голос Алисы, заставил Оливера вздрогнуть, но он не отодвинулся от тела ни на дюйм. — Скажи спасибо уже за то, что тебе позволили увидеть его, после всего, что ты натворил. А теперь иди прочь и не мешай нам.
— Я не уйду, — упрямо рыкнул Оливер, оскалив зубы. Мертвецы его больше не пугали. Необходимость покинуть Кристиана, оставить его тело на растерзание этим подлецам и убийцам, была гораздо страшнее. — Вы его не тронете. Уберите свои загребущие лапы!
— Поздно строить из себя героя, мальчик, — теперь его одернул уже Пеллинор. Все это время стоявший на страже Монти угрожающе гавкнул и встал перед мертвецами, загораживая им дорогу к Оливеру. — Ох, опять эта шавка. Любовь моя, разберись с ним, пожалуйста.
— С огромной радостью, — обожженное лицо Алисы искривилось страшной ухмылкой. Как только женщина протянула вперед руку с обломанными ногтями, Монти разразился таким страшным лаем, что Оливер живо представил, как этот с виду безобидный пес легко разрывает на куски человека вдвое больше его. Белая шерсть на загривке Монти встала дыбом, из глотки рвалось утробное рычание, раскрытая пасть демонстрировала столь устрашающий набор клыков, что даже Алиса не сдержала инстинктивного желания и отдернула руку.
— Вот гадкая псина! Как ты смеешь скалить зубы на свою хозяйку?!
— Его хозяйка не ты, а Кристиан, — напомнил Оливер, победно улыбнувшись. С таким верным охранником как Монти, даже мертвецы не казались непреодолимым препятствием.
Но тут в разборку вмешалась Шеррис и как ни странно встала на сторону врага. Мать положила хрупкую ладошку на взъерошенный загривок пса и тот моментально успокоился. Монти посмотрел на нее свои умными карими глазами, словно испрашивая разрешения, затем еще раз свирепо глянул в сторону Алисы и Пеллинора, и уступил им дорогу.
— Что ты сделала, мама? Зачем ты им помогаешь?! — воскликнул Оливер и вскочил на ноги.
Думать ему было некогда. Без особого успеха мальчик попытался приподнять слишком тяжелое для него тело опекуна, и, естественно, его не удержал. Голова Кристиана с глухим стуком ударилась об пол и неизбежно окропила бы начищенный паркет кровью, если бы она уже не свернулась в жилах Орвуда. Оливер испуганно вскрикнул, почти успел снова расплакаться, но тут его за загривок подняла в воздух нечеловечески холодная, сильная пятерня.
— Пошел вон, щенок, — процедил Пеллинор и легким движением отбросил мальчишку к противоположной стене. Оливер сильно ударился спиной дверцу о шкафа и упал на пол, беспомощно наблюдая как мертвецы окружают тело опекуна.
— Не смейте… Не смейте его трогать, — слабо выдохнул Вертран и пополз вперед. После удара ноги его почти не держали. Он и не заметил, как на плечо вновь легла мягкая материнская ладонь.
— Не надо, сынок, — попросила Шеррис, наклонилась к мальчику и нежно прижала его голову к своей груди. — Его время пришло. Ты должен отпустить его.
— Я не могу, — всхлипнул Оливер, лишь титаническим усилием воли сдерживая рыдания. Действие отпугивало уже притаившуюся внутри него скорбную горечь, как кровожадного волка отпугивает сторожевой пес, оставленный охранять стадо, но стоило мальчику остановиться, как безутешная, неизбывная, непереносимая тоска вновь согнула его в безудержном плаче. Вертран прижался к холодному плечу Шеррис и, икая через каждое слово, проговорил:
— Я не могу его бросить. Я ему обещал, что не оставлю… Там, куда они его уведут, Кристиан ведь будет совсем один.
Пока Оливер бился в агонии на руках матери, Пеллинор и Алиса словно по команде склонились над телом его опекуна. В руках госпожи Орвуд лежала еловая ветвь, ее любовник выудил откуда-то из кармана коробок спичек. Вертран знал эту традицию похорон и едва не завыл волчьим воем, ожидая того, что должно было произойти дальше.
По сложившимся много веков назад религиозным канонам Кристиан, как и все самоубийцы, не имел права быть похороненным в земле рядом со своими предками. Таких мертвецов, пренебрегших божественным даром жизни, издавна считали нечистыми и сжигали на костре, сложенном из ветвей ели. Считалось, что это дерево обладает магическими очищающими свойствами и провожает заблудшие души в иной мир, не позволяя им задерживаться на земле и отравлять ее своим проклятьем. Оливер сам никогда не бывал свидетелем подобного обряда и отдал бы все на свете, чтобы так оставалось и дальше. К сожалению, компанию мертвецов, явившуюся сюда, чтобы проводить Кристиана в последний путь, его желания не особенно интересовали.
После того как Алиса с поразительной нежностью, которую едва ли когда-нибудь демонстрировала сыну при жизни, положила еловую ветвь ему на грудь, в то место где по стародавним поверьям находилась душа, Пеллинор прикоснулся к ткани мундира зажженной спичкой. Тело моментально занялось, словно щедро облитый бензином костер. Когда огонь добрался до лица Кристиана и лизнул голодным пламенем по застывшим в неподвижности глазам, Оливер завопил.
Ему казалось, он будет кричать пока не оглохнет. Так бы и случилось, если бы сквозь его вой слабым шепотом не пробились знакомые голоса. Мальчик не мог их не узнать. Неожиданно его плечи словно уютным покрывалом обвили чьи-то крепкие руки, а щеку обожгло теплом живого человеческого тела.
— Во имя всех Богов, что с ним случилось?
В едва освещенном ночником проеме двери показалась закутанная в шаль, толком не проснувшаяся госпожа Элоиза. Ее внук, крепко обнимавший трясущегося в истерике Оливера, ответил испуганным, дрожащим голосом:
— Я не знаю. Он вдруг вскочил на кровати и начал кричать как резаный, — Орвуд был бледен как полотно. Он бережно покачивал друга в такт его частым всхлипываниям, гладил по спине и тщетно старался понять, что же причиняет ему такую боль. — Мне кажется, ему кошмар приснился.
— А спрашивать ты не пытался? — мадам Элоиза опустилась на кровать рядом с внуком и осторожно потрогала лоб Оливера.
— Он со мной не разговаривает, — немного обиженно пояснил Крис. — Только кричит и плачет. Что с ним происходит, бабушка?
— Если бы я знала, то работала бы врачом, а не держала гостиницу, — проворчала старушка. Потом повнимательнее пригляделась к красному от плача лицу мальчика и, видимо сочтя его более или менее вменяемым, решилась поинтересоваться. — Ты уже пришел в себя, малыш? С тобой все в порядке, нигде не болит?
— Я здоров, — хрипло откликнулся Оливер, севшим от крика голосом. Ужас пережитого кошмара уже начал понемногу отступать, по крайней мере Вертран вполне осознавал, где он находится и более менее представлял, что именно только что перенес. — Это был сон, кошмарный сон. Вроде тех, что снились мне о маме.
При этих словах Кристиан едва заметно вздрогнул, но более ничем, ни словом ни вздохом не выдал своих чувств.
— Что бы это ни было, оно уже позади, дружище, — попытался утешить приятеля Орвуд и мягко потрепал его по макушке. — Тебе ничего не угрожает. Все в порядке.
Оливер смерил его странным, долгим взглядом, потом вдруг резко отстранился и проговорил:
— Нет, ничего не в порядке. Ни черта не в порядке! Госпожа Элоиза, вы помните наш последний разговор? Вы по-прежнему верите, что вариант, который мы обсуждали, возможно воплотить в жизнь? Скажите честно, мне просто необходимо выяснить, возможно ли это! Сейчас же, срочно!
На одно мгновение госпожа Орвуд растерялась. К счастью, ей быстро удалось взять себя в руки и она со всей доступной ей убежденностью произнесла:
— Да, я все еще верю, что ты на это способен, — сказала старуха и ласково сжала мокрую от пота ладошку Оливера. — Полагаю, у нас мало времени?
— Мало, — подтвердил мальчик, игнорируя Криса, который все это время переводил растерянный взгляд с друга на бабушку и обратно. Такая реакция немало позабавила бы Оливера в любое другое время, но после недавнего кошмара, бывшего по мнению Вертрана ничем иным, как грозным предупреждением, способность веселиться он растерял окончательно.
— Надо торопиться, у нас очень мало времени.
«Если оно у нас вообще есть…» — мысленно добавил Оливер и вскочил с кровати.
Часы в гостиной только что пробили полночь.
