На хвосте кометы

      — Итак, общая сумма чисел равняется… — бормотал себе под нос Кристиан, безнадежно посасывая кончик пера.       Он бился над домашним заданием по арифметике уже по меньшей мере полчаса, и все равно получавшиеся ответы никак не желали совпадать с теми, которые после урока оставила для него Лили. Жаль, что она не позволила ему переписать также и решение задачи. Наверное, до сих пор злилась на друга за то, что тот с презрением отверг ее попытку заступиться за него на уроке Крейса. Да еще и по голове сумкой ударила, когда он высказал ей все начистоту! Неужели и в самом деле рассчитывала на его благодарность? Думала, что он настолько слаб и нуждается в ее защите? Дура!       Да и он сам, если говорить откровенно, поступил как дурак. Кристиан так и не сумел толком объяснить Лили почему не может принять ее заступничество, гордость ему не позволила. Все что он сделал, это нагрубил в ответ на ее заботу и тем самым напрасно обидел доброго друга. Наверное, прав был Оливер: Орвуд ровным счетом ничего не понимает в женщинах.       — Сумма чисел равняется… — Кристиан схватился за голову, уткнулся носом в тетрадь и заставил себя вернуться к решению задачи.       Если завтра на занятиях Крейс вздумает проверить домашнюю работу и снова обнаружит в его тетради нарисованную карикатуру на самого себя вместо развернутой арифметической формулы, то как пить дать выставит Кристиану в четверти кол. На счету Орвуда это будет уже третья итоговая низкая оценка, которая вкупе с постоянными претензиями учителей к его поведению, поставит его под вполне реальную угрозу отчисления из школы. Впрочем для человека, который большую часть жизни провел на домашнем обучении, это была не то чтобы очень великая потеря. Если Кристиан и прикладывал усилия к тому, чтобы хоть немного выправить свои оценки, то делал это не из страха перед отчислением, а только ради старой карги.       Еще несколько месяцев назад бабушка обращала гораздо больше внимания на то, как тщательно Орвуд выполняет свои обязанности по дому, чем на цифры в его табеле успеваемости, но с некоторых пор все изменилось. Кристиан не знал каким именно образом, но Оливер все изменил. Жесткая, прямая как палка, строгая как солдат и такая же неумолимая старая карга, неожиданно для юного Орвуда и кажется даже для самой себя, превратилась в понимающую, мягкую, временами даже нежную женщину. Женщину, которая позволяла своему внуку подольше полежать в постели в выходной день; сквозь пальцы смотрела на неизбывный бардак в его комнате; застенчиво улыбалась, утирая салфеткой с его щеки капельку соуса за ужином; и крепко, хотя и не очень уверенно, обнимала его, заставая одиноко застывшим у дверей опустевшей комнаты Оливера.       И в какую же упрямую курицу наседку превращалась эта странная, новая бабушка, стоило ей заглянуть во внуков дневник.       — Это что еще такое, молодой человек? Я глазам своим не верю! Кол?! У тебя? — возмущалась госпожа Орвуд, потрясая перед мальчиком тощей тетрадью, испещренной ярко красными строчками замечаний. Кристиан только растерянно пожимал плечами. — Как это произошло, мальчик? Насколько я знаю у тебя никогда не было серьезных проблем с учебой.       — Не было, — подтвердил Орвуд, как всегда стоявший перед бабушкой навытяжку. Он прекрасно знал, что чем быстрее признает свои ошибки, реальные или надуманные, тем быстрее будет отпущен на свободу, поэтому с готовностью пообещал: — Я виноват. Больше такого не повторится, госпожа. Вы позволите мне уйти?       — Нет, — отрезала она. Бабушка тяжело вздохнула, покачала головой, как будто разочарованная его ответом, затем опустила дневник обратно в рюкзак и, смерив внука пытливым взглядом, спросила:       — Что с тобой происходит, Кристиан?       — Ничего.       — Ничего? Тогда откуда такие оценки, мальчик? Я знаю, что в твоем возрасте люди редко относятся к учебе серьезно, но у этого разгильдяйства должны быть какие-то пределы, Кристиан. Или ты хочешь потерять свое место в школе?       — Конечно, нет, — ответил Орвуд, прогулявший уже четвертое занятие за последние две недели. Бабушка наверняка знала об этом, стараниями стукачей профессоров вроде Крейса, но как ни странно ничего не предпринимала. Что ж, Орвуд готов был испытывать ее терпение до победного конца. Ему было даже любопытно на каком именно этапе его бабка сломается и снова возьмется за старое. Снова начнет контролировать каждый его шаг.       Кристиан рассчитывал, что это произойдет, как только его отчислят из школы.       — Я исправлюсь, обещаю. Во время экзаменов. Уверен, я сдам все на отлично, так что тебе не о чем беспокоиться. Мне нужно только немного времени.       — Сколько именно, Кристиан? Я стараюсь не давить на тебя, мальчик, правда стараюсь, но прошло уже почти два месяца. Оливер не вернется. Ты должен научиться жить без него, — твердо произнесла бабушка и положила сухую, жилистую ладонь ему на плечо.       Кристиан с трудом подавил желание отшатнуться от нее прочь. Кроткое участие, сочувствие, сквозившее в темных глазах бабки, его раздражало, но помня о том, какой мягкой по отношению к нему она была в последние недели, мальчик задавил в себе поднимающую голову злость и спокойно возразил:       — Оливер здесь ни при чем. Не стоит приплетать его всякий раз, как я совершаю ошибку. Не так уж сильно он повлиял на мою жизнь, как тебе кажется, госпожа.       — И все же ты тоскуешь по нему, — произнесла старая карга тем непререкаемым тоном, каким раньше принуждала внука выполнять свою часть работы по поддержанию порядка в гостинице.       С недавних пор все его обязанности по дому свелись к присутствию за общим столом во время ужина. Мальчика даже посуду мыть больше не заставляли. Кристиан не знал, почему бабушка вдруг отстранила его от привычной работы по дому, и оттого злился на нее только сильнее. Неужели она не понимала, как важно для него сохранять хотя бы видимость того, что исчезновение Оливера никак не изменило его жизнь? Неужели не понимала, что ненавистное мытье посуды или уборка снега во дворе — это все, что отделяет Кристиана от необходимости снова и снова возвращаться в дом, в котором его друга больше не было? Не было и уже не будет никогда.       «Все, хватит, перестань ныть!» — одернул себя Орвуд, косясь на хрупкую бабкину ладонь, по-прежнему бережно сжимавшую его плечо. Можно подумать, он нуждается в ее сочувствии или поддержке. Смешно! Неужели все женщины о себе такого высокого мнения?       Кристиан опять задумался:       «Мне не следует вспоминать об Оливере в прошедшем времени. Так только хуже. В конце концов, мой друг все еще живой! Точнее, он еще даже не родился. О боги, от этих мыслей можно сойти с ума. Но факт в том, что Оливер не ушел, а просто напросто вернулся домой, вот и все. Он меня не бросал и не предавал. Оливер все мне объяснил, перед тем как исчез, и все же… Все же я ненавижу его за то, что он опять оставил меня одного! Ненавижу старую каргу за то, что она каким-то образом помогла ему уйти. Ненавижу себя за то, что отпустил его. Ненавижу, всех ненавижу!».       — Я все понимаю, Кристиан, — неожиданно его размышления прервал скрипучий голос бабушки. — Вы с Оливером были очень близки, и я знаю, как тебе теперь тяжело обходиться без него.       «Знаешь? Знаешь?! Ничего ты не знаешь, старая карга! Ты понятия не имеешь чем, кем был для меня Оливер, — мысленно возразил Орвуд, стараясь, чтобы охватившее его негодование никак не отразилось у него на лице. — Только рядом с ним я чувствовал себя живым! И все же я отпустил его, позволил уйти, пообещав, что дождусь его, сколько бы лет на это ни ушло. Времени прошло всего ничего, а я опять ощущаю себя живым мертвецом, пустышкой, деревянной куклой с оборванными ниточками. В этом качестве мне предстоит провести следующие лет пятнадцать, прежде чем я смогу снова увидеть Оливера. Мой лучший друг будет в это время крошечным писклявым младенцем, а я как раз выпущусь из академии — вот так сладкая парочка, нам явно будет, что обсудить. Просто курам на смех! Но эта невразумительная, бессмысленная встреча все, что у нас есть… И после этого ты хочешь, чтобы я уделял внимание глупостям вроде учебы, старая карга?».       Вместо этой пылкой, страстной речи, так и вертевшейся у него на языке, Кристиан невозмутимо произнес:       — Не думаю, что ты в полной мере понимаешь, о чем говоришь, госпожа.       — Неужели? Думаешь, твои переживания такая уж загадка для меня, Кристиан Орвуд? — отчеканила бабушка. — Знаешь ли, ты не первый человек на земле, вынужденный попрощаться со своим другом, мальчик. За свою жизнь ты еще много раз столкнешься с потерями, и не каждую из них будет легко пережить. Но тоску и уныние необходимо преодолевать, мальчик, если не для себя, то хотя бы ради тех, кто любит тебя. Ради Оливера, например. Он делал все, что только было в его силах, чтобы ты был счастлив. Так не обесценивай его труды.       — Я стараюсь, — вздохнул Орвуд, крепко сжимая дрожащие ладони в замок за спиной.       Ему очень не хотелось этого признавать, но в этот раз старая карга попала прямо в точку. Он не имел никакого морального права хоронить себя заживо, как бы ни было больно, потому что самой своей жизнью был обязан Оливеру. Более того, эта жизнь, какой бы жалкой и одинокой она не была, вообще больше ему не принадлежала. Если Кристиан во время ритуала развеяния опять не напортачил со словами древнего языка, то теперь часть его существа всегда пребывала с Оливером, и наоборот, крупица его лучшего друга жила в нем самом. Поэтому погубить себя, значило бы также погубить и Оливера, а этого Орвуд никак допустить не мог.       «Вот и все, к чему мы пришли. Я не могу умереть, но не понимаю, как мне жить без него», — подумал Кристиан, напряженно разглядывая кончики собственных сапог, лишь бы не видеть черных как угли, сострадающих глаз бабушки.       — Я верю, вы еще встретитесь, — тихо проговорила госпожа Орвуд и нерешительно, осторожно погладила внука по щеке. Кристиан сморщился, но не отвернулся. Мадам Элоиза сочла это добрым знаком и продолжила: — Это слабая надежда, но судьба не дает нам никакой другой.       — К тому времени, как мы снова встретимся, все уже изменится, — тоскливо протянул Кристиан и нехотя взглянул бабушке в лицо. Его собственное было искажено таким страданием, что сердце госпожи Орвуд невольно пропустило удар. Она и не подозревала, как на самом деле глубоко внук переживал свою утрату. — Мы будем… другими. Я стану ему не нужен.       — Ты отлично знаешь, что это неправда, — утешила внука мадам Элоиза, поглаживая его по темным, мягким волосам. Мальчик и не подозревал, что у его приемного сына они будут такими же. И будет такое же непробиваемое упрямство, и стойкость перед лицом любой беды, и верность, и сообразительность, и некоторая доля лукавства в светлых глазах… Госпожа Орвуд не переставала удивляться, как много Оливер перенял у ее внука, и гордая от обладания этим тайным знанием, едва заметно улыбнулась и сказала:       — Ты значишь для Оливера ничуть не меньше, чем он значит для тебя. И так будет всегда. Вы можете находиться на разных концах континента, но все равно будете связаны друг с другом.       — Возможно, но не так, как сейчас! — воскликнул Кристиан, всплеснув руками. Затем вдруг опустил плечи и затих, словно от стыда за собственную несдержанность ему сдавило горло. — Так, как сейчас, больше никогда не будет. Оливер сам сказал мне это перед тем, как ушел. Я думаю, он прав. Все самое лучшее, что было между нами, осталось в прошлом. Я пообещал, что буду ждать его, но теперь не понимаю… Зачем? Ради чего?       — Ради того, что еще может возникнуть между вами в будущем, — ответила бабушка, не спуская с него взгляда полного такой непонятной ему суровой нежности, что у Кристиана не хватило духу ей возразить. — Сегодня тебе трудно это представить, но однажды ты станешь мужчиной, Кристиан. Большим, сильным и умным, как мне очень хочется надеяться. Ты вырастешь, и твоя любовь к друзьям вырастет вместе с тобой. Верно, она будет уже другая, но уж точно не хуже той, что есть у тебя сейчас. Возможно, что и не лучше. Просто она будет другая.       — Я не понимаю, — признался Кристиан.       — Поймешь, когда придет время, — пообещала бабушка. В ее глазах не было никакого сомнения, и Орвуд против воли почерпнул в этом взгляде так необходимую ему уверенность.       — Думаешь, мы с Оливером сможем дружить даже через много лет? — спросил он недоверчиво. — Даже если будем совсем разными?       — Конечно, — тут же подтвердила мадам Элоиза. — Ваша дружба прошла уже много испытаний, и вы оба знаете, что она настоящая. Оливер примет тебя любым, Кристиан, я в этом не сомневаюсь. А вот захочешь ли ты принять его таким, каким он станет, зависит только от тебя.       — Значит, я тоже приму его, — произнес Орвуд и кивнул, словно подтверждая свое решение.       Стоило озвучить эту мысль вслух, как ему неожиданно стало легче. Намного легче. Кристиан по-прежнему не представлял, какой облик могут принять его отношения с Оливером через четверть века, но готов был дать им шанс. Он готов был поверить в их ненадежное, хрупкое будущее, которого сам еще не успел построить. Поверить, что оно способно принести ему пусть немного другое, но все-таки счастье.       Бабушка наблюдала за его раздумьями со всезнающей, мудрой улыбкой. Кристиан ответил ей тем же.       — Спасибо. Мне нужно было это услышать.       — Рада, что смогла помочь, — ответила мадам Элоиза и прокашлялась, оправляя и без того идеально сидевшее на ней темное домашнее платье. Потом отметила, ехидно сощурившись: — И все-таки оценка «кол», это не дело, мальчик. Я рассчитываю, что к концу учебного года ситуация в значительной степени изменится к лучшему. Потому что в противном случае…       — Ладно, ладно, я понял, можешь не продолжать. Я все исправлю, — закатил глаза Кристиан, так и не удержавшись от смешка.       — Вот и молодец, — похвалила бабушка и повелительным жестом разрешила ему наконец удалиться.       Этот разговор со старой каргой Кристиан вспоминал еще много дней, черпая в ее словах надежду на лучшее будущее для них с Оливером. Видит бог, только ей он и держался. К несчастью, бабушка живо начала пользоваться этой его осторожной надеждой, вворачивая везде, где это только было уместно:       — Постарайся как следует, Кристиан. Ты же не хочешь разочаровать Оливера при встрече? Представь, как тебе будет неловко признаваться ему, что тебя отчислили из школы за неуспеваемость. Уверена, мальчик, где бы он ни был, учится на одни пятерки. Тебе бы взять с него пример.       — Ага, конечно. Оливер и пятерки, очень смешно.       Хотя внук неизменно воспринимал слова мадам Элоизы со жгучим сарказмом, уловка прекрасно работала. Кристиан скрипел зубами, ворчал и ругался, мучаясь над домашними заданиями, но не позволял себе даже мысли об отступлении. Конечно, он не хотел разочаровывать Оливера. На самом деле Орвуд с огромным удовольствием, из одного только принципа разочаровал бы кого угодно, в первую очередь эту зловредную старуху, которая пыталась им манипулировать, но только не его. Только не Оливера. Друг ни в коем случае не должен был увидеть его таким жалким, побежденным арифметикой или словесностью. Нет, Кристиан желал предстать перед ним во всей красе, самым лучшим, всезнающим и уверенным в себе, как любой взрослый. Но чтобы достичь этого могущества необходимо было пройти долгий путь, и первой ступенькой на лестнице его взросления должна была стать эта несчастная задачка по арифметике, от которой зависело все. Ну, не все, по крайней мере оценка в четверти уж точно.       — Итак. Общая сумма чисел равняется тремстам тысячам восемьсот восьмидесяти пяти, — наконец выдал Орвуд, утер со лба пот и бросил осторожный взгляд в сторону листка с ответами Лили. И подскочил на стуле как ужаленный, опрокинув на пол склянку с чернилами вместе с тетрадью. — Опять не совпадает! Да что же это такое, вашу мать?!       Кристиан был готов разорвать проклятый задачник на кусочки, но в последний момент передумал. За грохотом собственных восклицаний, он не сразу различил едва слышный шум осторожных шагов за дверью. Там кто-то двигался, причем так тихо, что даже со своим, развитым тренировками протопраймалов, чутьем мальчик с трудом его почувствовал.       «Время уже позднее, а походка у этого человека незнакомая. Это не бабушка и не Финеас, они должны были уже лечь спать. Может быть, кто-нибудь из гостей вышел на прогулку?» — подумал Орвуд, отыскал в шкафу тряпку и опустился на колени, чтобы вытереть разлитые по полу чернила. Пока он убирался, таинственный гость дважды прошел по коридору из стороны в сторону, раскрыл несколько дверей, снова закрыл их и отчего-то замер в неподвижности. Некоторое время были слышны только его глубокое, спокойное дыхание и неровная дробь, которую тот по привычке отбивал каблуком по упругому паркету.       «Интересно, почему он не выходит наружу?» — задумался Кристиан, внезапно насторожившись. Если судить по тяжести шагов, в коридоре находился мужчина. Насколько помнилось Орвуду среди нынешних постояльцев гостиницы числилось всего трое мужчин, из которых двое, бывшие кавалеристы, постоянно ковыляли и пользовались тростью, а третий и вовсе не мог выйти из номера без сопровождения, потому что недавно ему перевалило за девяносто лет. Незнакомец никак не мог быть одним из них.       «Если это не один из постояльцев, то кто же тогда? Неужели вор? И если вор, тогда чего же он ждет? На втором этаже сейчас много свободных номеров, почему он не в один из них не зашел?».       Пока Кристиан размышлял над этими вопросами, незнакомец тихо подкрался к его комнате, взялся за ручку двери и остановился. Долгое, мучительное мгновение, мальчик стоял напружинив ноги, готовясь к решительному прыжку, волосы у него затылке от напряжения встали дыбом, но таинственный гость почему-то так и не решился войти. Орвуд разобрал только его полузадушенный вздох, а потом по коридору вновь прошелестели почти не слышные, грациозные кошачьи шаги.       «Неужели я ошибся? Так легко ступают только протопраймалы, я это точно знаю. Или те, кто у них учился» — подумал Кристиан, медленно выпуская воздух через ноздри. Он вдруг понял, что в присутствии незнакомца едва не забыл, как дышать. Не вполне уверенный, что поступает правильно, мальчик протянул руку к двери и вышел в коридор, поворачивая голову вслед удаляющимся звукам крадущихся шагов.       — Финеас? — бросил он в темноту.       Фигура в дальнем конце коридора не пошевелилась. По росту незнакомец вполне мог сравниться с послом Корво, но в отличие от него вне всякого сомнения был человеком. Слишком прямым и угловатым был его силуэт, без присущей животным плавности линий и врожденного изящества движений. Мешковатая куртка и обвислые брюки не по размеру неплохо скрывали истинные формы незваного гостя, но идеально прямая спина и выровненные как по линейке каблуки сапог живо выдавали в нем представителя высокого сословия. Настолько высокого, что он мог позволить себе проигнорировать оклик хозяина дома, в который по непонятной причине ворвался посреди ночи, и спокойно проследовать дальше по своим делам.       «Хам» — подумал мальчик, тут же оскорбившись.       — Эй, а ну-ка постой! — приказал Кристиан и смело высунулся в коридор. Так с ним обращаться в его собственном доме он никому не собирался позволять. — Стоять, я сказал! Или я позову стражу.       Незнакомец замер, слегка повернул голову в его сторону, тем не менее не позволяя как следует рассмотреть его лицо, открыл рот, явно собираясь что-то сказать… и промолчал.       — Кто вы такой? Что здесь делаете? — требовательно спросил Орвуд и, не забывая об осторожности, подошел к незваному гостю поближе.       Тот не предпринял ни единой попытки сбежать, но Кристиан видел, как неуловимо менялась поза незнакомца по мере его приближения. Она становилась не то чтобы напряженной, скорее угрожающей, как брошенный исподлобья взгляд волка за мгновение до того, как он оскалит клыки. Мальчик буквально почувствовал четко очерченную, железобетонную границу личной территории, за которую этот мужчина никогда не позволит ему заступить. Всем своим видом он как будто говорил ему: можешь смотреть на меня, но не вздумай прикасаться. И Орвуд подчинился этому безмолвному приказу, на подсознательном уровне признавая в незнакомце существо значительно более могущественное, чем он сам.       Кристиан остановился ровно в пяти шагах от чужака, когда понял, что ступив чуть дальше, неизбежно спровоцирует его на атаку. Кем бы ни был этот мужчина, шутить с ним он не собирался, это было ясно абсолютно точно. Впрочем, Орвуд и сам был не лыком шит, поэтому повторил свой вопрос более чем серьезным тоном:       — Кто вы?       — Это не важно, — наконец ответил незнакомец, так и не обернувшись к нему. — Я уже ухожу.       — Это я буду решать, — произнес Кристиан, делая ударение на каждом слоге, а потом едва не отшатнулся прочь от внезапного ужаса — незнакомец в ответ на его слова рассмеялся. Тихо, беззлобно, но от этого смеха у мальчика по спине пробежали мурашки. Ему уже доводилось слышать подобное раньше, вот такой вот смех, что окатывает человека как ледяным душем. Смех абсолютного безумца.       Униженный собственным животным страхом перед этим таинственным гостем, Орвуд резко спросил:       — Что такого смешного я сказал?       — Ничего. Я смеялся не над тобой. Просто твой голос… и весь этот дом, навевают на меня приятные воспоминания.       — Мой голос? — еще больше удивился Кристиан, жалея, что не может заглянуть чужаку в лицо. — Разве мы знакомы?       — Можно сказать и так, — таинственный гость пожал плечами. — Я бы с удовольствием поболтал с тобой еще, мальчик, но боюсь, ситуация не слишком располагает к откровенному разговору. Могу уверить тебя только в одном: ни для тебя, ни для твоей семьи я не представляю угрозы. Я оказался в вашем доме по ошибке и уйду сразу же, как ты оставишь меня одного.       — Я думаю, это плохая идея, господин. Ведь вы можете заблудиться, если будете гулять здесь в одиночку. Я с удовольствием провожу вас к выходу, — предложил Орвуд, не спуская глаз с чужака. Тот по-прежнему держался очень спокойно и не выказывал никаких признаков агрессивности, если не считать его безумного смеха. Тем не менее, все инстинкты Кристиана в один голос трубили, что этот человек опасен, что он своего рода хищник, подобный ему самому только намного страшнее, а глаза утверждали нечто совсем уже невероятное.       «Я действительно… знаю его, — внезапно осознал Орвуд. — Не думаю, что когда-нибудь видел этого человека раньше, но почему-то я его знаю».       Тем временем незнакомец ответил на его предложение вежливым, но твердым отказом:       — Боюсь, я вынужден воспользоваться другим путем, мальчик. Я уйду отсюда также как пришел и никого не потревожу, если ты не станешь мне мешать.       — А если я стану мешать? — не удержался от усмешки Кристиан. Но улыбка застыла у него на губах, как только незваный гость неожиданно обернулся к нему. Похоже, он прекрасно осознавал, какой эффект это окажет на мальчика и поступил так намеренно, просто потому что устал с ним спорить. В конце концов, терпеливостью он никогда не отличался.       — Тогда мало тебе не покажется, Волчак, — ответил незнакомец, и хищная ухмылка на его лице, точно такая же, что когда-то была у Алисы Орвуд, превратилась в настоящий, голодный оскал. Кристиан смотрел на него и на минуту замер в полном оцепенении, не в силах даже пошевелиться. Затем он беспомощно открыл и закрыл рот несколько раз, будто набирая в грудь воздуха, и истошно, как испуганный ночным кошмаром маленький мальчик, завопил на всю гостиницу:       — Ба-а-а-а-а-а! Бабушка-а-а-а-а!       Его крик был совершенно инстинктивным. Кристиан и не надеялся, что хозяйка дома откликнется на зов и придет ему на помощь, но она, как ни странно, отозвалась почти сразу.       — Мальчик? Мальчик, я иду! — ответил сонный, глухой, дребезжащий голос из покоев по левую руку от Орвуда.       В следующую секунду старая карга, словно разъяренная фурия, вылетела из своей комнаты, придерживая руками подол развевающейся ночнушки, и едва обратив внимание на чужака, столбом замершего посреди коридора, сразу же загородила внука собой.       — Что такое, Кристиан? Что случилось? — принялась допытываться перепуганная его криком мадам Элоиза, ощупывая мальчика с головы до ног. Слава богам, он был цел, только дрожал как осиновый лист, а его глаза, округлившиеся до формы блюдца и вытаращенные, тупо пялились куда-то вперед. Неестественно искривившиеся губы Орвуда слабо подергивались, словно перед эпилептическим припадком. Он отчаянно пытался что-то сказать и никак не мог вымолвить ни слова.       — Кристиан ответь мне! Почему ты кричал?       — Я… я… — задыхаясь лепетал Орвуд, упрямо тыча пальцем за спину бабушки. — Я… я…       — Что? Что ты хочешь мне сказать, мальчик? — мадам Элоиза слегка встряхнула внука, надеясь привести его в чувство, но не добилась ровным счетом ничего. Мальчик даже не смотрел в ее сторону.       — Я… — снова промямлил Кристиан, шумно вздыхая. — Я…       — Что «ты!»? — рявкнула госпожа Орвуд, теряя терпение.       — Он хочет сказать — это я, — ответил низкий мужской голос откуда-то из-за ее спины.       Мадам Элоиза еле заметно вздрогнула. Голос не принадлежал никому из ее нынешних гостей, а это значило, что в дом пробрался посторонний. Очевидно, это именно он так напугал внука. Что ж, разобраться с ней ему будет не так просто!       Осторожно, стараясь не выдать себя раньше времени, она приказала своей Тени оберегать мальчика, потом обернулась кругом, смерила чужака воинственным взглядом и… Застыла как замороженная вслед за своим внуком.       — Привет, бабушка, — поздоровался с ней незнакомец.       — Я… я… — опять принялся бормотать Кристиан, неосознанно хватая бабку за руку. — Я сошел с ума. У меня, наверное, галлюцинации. Я совершенно точно сошел с ума. Бабушка скажи, ты тоже его видишь? Бабушка?       Мадам Элоиза ничего не ответила. Железная выправка наследницы высокородной семьи все же давала о себе знать, и на ее непроницаемом лице не отразилось почти никаких эмоций. Только ладонь, с крепко впившимися в руку Кристиана пальцами, слабо дрожала. Наконец, она глубоко вздохнула и, не отрывая неверящего взгляда от незнакомца, как зачарованная побрела к нему, оставив протестующе запищавшего внука позади. Каждый следующий ее шаг был тверже и решительнее предыдущего. Седые волосы, которые на ночь она всегда собирала в пучок, разметались по спине, жилистые, все в коричневых старческих пятнах ладони протянулись к чужаку в старом как мир нежном материнском жесте.       В конце концов, мадам Элоиза побежала, и уже не скрывая слез, бросилась мужчине на шею.       — Кристиан…       — Это я, бабушка. Это я, — проговорил чужак с лицом ее внука, бережно прижимая к себе задыхающуюся от слез старушку. Он держал ее в своих руках осторожно, как фарфоровую куклу, словно боялся разбить одним неловким движением. В его объятиях грозная хозяйка дома и правда казалась до ужаса хрупким, нежным цветком. — Извини меня, бабушка. Прости, что напугал. Я не хотел тебя расстроить.       — Ты и не расстроил, мальчик, — улыбнулась мадам Элоиза и ласково поцеловала его в колючую, небрежно выбритую щеку. Затем взяла его лицо в ладони и принялась деловито вертеть туда обратно, с нескрываемым интересом разглядывая повзрослевшего внука. — Или скорее, ты не расстроил меня, молодой человек. О боги, какой же ты стал большой, Кристиан! И какой красавец!       — Не такой уж и большой, — скромно пожал плечами Орвуд, улыбаясь. Открыто, широко и радостно, совсем не так, как до этого улыбался себе самому. — Прости, что вас всех перебудил. Я вообще-то не сюда хотел попасть.       — Ты прыгнул в первый раз, да? — понимающе усмехнулась мадам Элоиза, и внук согласно кивнул. — «Белая ворожба»?       — Да, — ответил Кристиан, и его лицо помрачнело. — Так и думал, что ты все знаешь. В этой гостинице никогда и ничего не происходило без твоего ведома. Скажи, вы с Финеасом правда давали эту дрянь Оливеру?       — Прости, — только и сказала госпожа Орвуд, виновато пряча глаза. — Времени было в обрез. Мы не смогли быстро найти другой способ ввести мальчика в транс и решили использовать то, что было под рукой.       — Это же наркотик. Вы могли его отравить, — произнес Кристиан с упреком. Госпожа Орвуд тут же запротестовала:       — Мы все тщательно рассчитали, мальчик. Я бы никогда не подвергла Оливера опасности, и ты это прекрасно знаешь, так что оставь свой поучительный тон. Лучше скажи мне, почему ты здесь? Я так понимаю, Оливер не вернулся?       Внук так и не сумел выдавить из себя ответа, но по с трудом скрываемой тревоге и затаенному ужасу, промелькнувшим в его глазах, мадам Элоиза поняла все без слов.       — О, Левиафан… Боги никак не оставят этого бедного ребенка в покое, — прошептала госпожа Орвуд, опасливо оглядываясь на более юную версию своего внука. Кристиан едва успел смириться с мыслью, что Оливер вернулся домой. Сейчас ему совершенно не нужно было знать, что их рискованный план так и не сработал. — Пока ты прыгнул только один раз, да?       — Да, — снова кивнул Кристиан и невольно содрогнулся в объятиях бабушки. Похоже, ему как и Оливеру процесс перехода из одного времени в другое давался не без труда.       — Ты знаешь, где именно искать мальчика?       — Да. Он сообразил, как оставить для меня сообщение. Вот только я не понимаю, каким образом туда попасть. Там столько дверей, столько вариантов… Я шагнул в то время, которое показалось мне знакомым, но судя по всему ошибся. Не знаю, может быть, я вообще все делаю неправильно?       — Успокойся, — строго одернула внука мадам Элоиза, сразу заметившая первые признаки подступающей паники на его непривычно зрелом лице. Она хорошо понимала, чем вызваны тревоги Кристиана и искренне сочувствовала ему, но также знала, что если он сейчас поддастся своему страху, то истратит все оставшиеся силы впустую и так и не доберется до Оливера. — Твой мальчик был здесь и совсем недавно. Это значит, что чутье тебя не обманывает, ты действительно идешь по его следу. Возьми себя в руки, у тебя все получится. Ты слышишь меня, Кристиан? Ты найдешь Оливера, потому что кроме тебя это не удастся сделать никому.       — Но как? — пробормотал Орвуд конкретно ни к кому не обращаясь. Он был абсолютно растерян, даже испуган. Один единственный неудавшийся прыжок во времени едва ли мог с таким успехом сбить с него спесь. Госпожа Элоиза подозревала, что дело здесь было в чем-то другом. Кристиана пугала не сложность поставленной перед ним задачи, а цена, которую придется заплатить, если он снова ошибется. — Я ничего не понимаю, бабушка. Не понимаю даже каким образом попал сюда. Как я должен искать Оливера в этом лабиринте? На сколько прыжков вообще хватит моих сил?       — Ох, мальчик… — хотела утешить внука мадам Элоиза, но ее неожиданно прервали.       — Что это значит, ты не понимаешь? — спросил юный Орвуд, тихим волчонком подобравшийся ко взрослым сзади. Вид у него был по-прежнему огорошенный, но в обращенном на Кристиана строгом взгляде сверкала настоящая сталь. — А кто будет понимать? Кто будет понимать, я тебя спрашиваю? Ты, черт тебя раздери, мужчина или нет?!       — Не надо, не вмешивайся. Здесь все не так просто, — попыталась встать между ними его бабушка, но мальчик просто отмахнулся от нее и взорвался от крика:       — Мы же ему обещали! Обещали в любое время прийти на помощь, ты не забыл? Обещали! А я всегда выполняю то, что обещал. Так что можешь засунуть в задницу все свое не понимание и иди спасай нашего друга, твою мать! — заорал Кристиан, грубо схватил свою повзрослевшую копию за воротник куртки и, не давая никому опомниться, зарычал ему в лицо: — Стоял тут весь из себя такой крутой, таинственный, чуть до инфаркта меня не довел, а на деле оказывается размазня? Что же ты сейчас не хохочешь как безумный? Нечем стало пантоваться, козел?!       — Кристиан! — окликнула его бабушка. Мальчик даже головы в ее сторону не повернул. Первоначальный шок прошел, и юного Орвуда задушила слепая ярость. Вот чем оказывается он должен был стать в будущем, вот к чему вели все его старания? Неужели этот смазливый, пустоголовый идиот — все, чего мог надеяться достигнуть в этой жизни Кристиан? Какое невообразимое разочарование! Нет, Оливер ни за что не должен был увидеть его таким.       — Скажи мне, где мой друг и я сам его найду, — приказал Орвуд, для острастки встряхнув растерявшегося от его наглости мужчину как куклу. — Говори давай! Пока я тебе кишки не обернул вокруг шеи!       — А ну убери от меня руки, щенок, — процедил Кристиан, наконец оправившийся от шока, и схватил яростно огрызающегося мальчишку за шиворот. Тот только презрительно фыркнул:       — Как же ты жалок! Это все, на что ты способен? Решил силой запугать меня? И думаешь, теперь я поверю твоим угрозам? Трепло брехливое! Ты никак не можешь быть мной, я не такой слабак. Я обязательно спас бы Оливера, я бы откуда угодно его вытащил. А ты ничего не можешь, умеешь только зубы скалить. Ничтожество!       — Рот свой закрой! — рявкнул на мальчика Кристиан, одной рукой поднял его в воздух и с размаху прижал к стене. Мадам Элоиза по одному только неосознанному движению его рук сразу же поняла, что внук намерен использовать Тень, и не помня себя от ужаса ринулась на подмогу. Кристиан наградил ее коротким, предупреждающим взглядом и тоном, не предполагающим никаких возражений, приказал:       — Не лезь! Он слишком далеко зашел. Это только между нами. Между этим вонючим сопляком и мной.       — Кристиан, ты же знаешь, что тебе нельзя… — начала госпожа Орвуд, и опять не была услышана.       — Меня это не волнует! — был ответ. — Он заплатит за свои слова.       — Нет, ты не понимаешь. Вы не должны быть так близко друг к другу, это опасно. Когда в одном времени оказываются сразу две ипостаси одного человека, мир вокруг них начинает медленно разваливаться на куски. И чтобы не быть уничтоженным, этот мир кого-то сотрет. Кого-то из вас! Я это знаю, я такое уже видела. Остановись, ты же исчезнешь, идиот! — крикнула мадам Элоиза, вцепившись в плечи внука в попытке оттащить его прочь. И снова ничего не добилась. На этот раз свое презрение к возможной опасности высказал уже юный Орвуд.       — Пусть он исчезнет, бабушка. Эта бесполезная ошибка природы вообще не имеет права на существование, — выплюнул мальчик, беспомощно болтая ногами в футе от земли. Этого щеголеватого господина с посеревшим от постоянного невроза лицом, якобы его самого в будущем, он больше не боялся.       — Да ты посмотри на себя, слабак. Только и делаешь, что ноешь: «Я не знаю, как мне спасти Оливера. Может быть, я что-то делаю не так». Да тебе насрать должно быть, что ты делаешь и как. Оливер в беде, и ему не нужны твои оправдания. Ему нужно, чтобы ты спас его. Так сделай это! Голову об стену разбей, в лепешку расшибись, вывернись наизнанку, но сделай, черт побери!       — Здесь все не так просто, Кристиан, — снова вступилась за его взрослую копию бабушка. — Его возможности очень ограничены. Стоит совершить ошибку, сделать шаг не в ту сторону, и вы все погибнете.       — Ты лжешь! — заорал мальчик, глядя прямо на Орвуда, заставляя его сосредоточиться только на нем.       Бабушка, конечно, хотела как лучше, хотела утешить их, успокоить, воззвать к разуму, но на самом деле она понятия не имела в каком именно топливе сейчас нуждается Кристиан. У них обоих был только один неисчерпаемый источник силы и решимости, позволявший сворачивать горы. И этот источник назывался гневом. Ярость, только разжигая в нем ярость до максимальной отметки можно было заставить Орвуда совершить невозможное. Мальчик прекрасно это знал, потому и продолжал наседать на него:       — Даже не думай слушать ее, слабак! Твоя любимая бабуля тебе не поможет. Никто тебе не поможет. Тебе вообще никто и никогда не помогал, потому что ты этого не заслуживаешь. Ты трус. Убожество, не способное никого защитить. От тебя нет толку. Все, что ты можешь, это причинять страдания себе и другим. Мазохист долбаный, вот ты кто!       — Заткнись, — тихо, угрожающе прошипел Орвуд, схватив его свободной рукой за шею. Похоже, мальчик все-таки добился своего: этого усатого параноика просто трясло от гнева. О чем бы он не переживал глубоко внутри себя, сейчас любую его эмоцию легко перевешивала злость.       «Что ж, думаю, он достаточно пришел в себя, чтобы слушать как следует» — мысленно усмехнулся мальчик, набрал в грудь побольше воздуха и заговорил:       — Вижу, ты наконец разозлился по-настоящему. Вот так и надо. Не смей забывать, кто ты есть на самом деле. Ты не какой-то там сопливый, беспомощный дворянчик, которого нагибают все кому не лень. Нет, ты холоднокровный убийца, бессовестный, бездушный, беспринципный подонок, который всегда без колебаний отбирал и уничтожал все, что хотел. Так что отбрось все свои разумные сомнения прочь, думать головой это для хороших парней вроде Оливера. Нам с тобой такие сложности ни к чему, потому что мы и без того охренительно сильны. И всегда играем грязно. И мы не остановимся ни перед чем, сровняем с землей города и страны, если только нам покажется, что члену нашей семьи грозит опасность. Не остановимся, пока не утопим в крови всех, кто только осмелится прикоснуться к нему. К нашему Оливеру, ведь он… Он тоже член семьи. Разве не так?       — Так, — согласился Орвуд и чуть ослабил хватку. С минуту он стоял задумавшись, а потом и вовсе разжал пальцы и отпустил мальчика. Прежде чем с грохотом свалиться на пол бесформенной кучей, Кристиан все же успел прочитать в его глазах то, в чем тот так и не решился признаться вслух: «Оливер — все, что у нас есть».       «Бабушка была права, — подумал мальчик, откашливаясь и потирая ушибленные колени. Все-таки хватка у его будущего воплощения была железная, не вырвешься, надо отдать ему должное. — И я тоже был прав. С годами я изменился, но то, что я испытывал к Оливеру, никуда не исчезло. Я вижу это в его глазах. Просто оно превратилось во что-то другое, совсем другое. Это не такая дружба, что была между нами раньше, и не братство, а скорее как… Как то, что бабушка чувствует ко мне».       Бросив на госпожу Орвуд пугливый взгляд исподлобья, Кристиан вдруг понял, что улыбается. Он редко всерьез задумывался над этим прежде, но в глубине души всегда знал, что может полностью положиться на эту сухопарую, помешанную на правилах старушку. Никому другому, кроме нее Оливера он бы ни за что не доверил. И если его будущая версия себя вправду отличается такой же беззаветной преданностью и заботой по отношению к его другу, как бабушка по отношению к нему самому, то волноваться, право, не о чем. Когда придет время, он обязательно сделает то, что должен.       — Я так и думал, что мы поймем друг друга. Ведь мы оба беспокоимся об Оливере. И мы оба так или иначе его теряли, — пробормотал Кристиан, удивившись непритворному состраданию в собственном голосе.       Он смотрел на чужака снизу вверх и думал, что охватившее его в первое мгновение полное разочарование в будущем самом себе постепенно угасает. Нет, этот Орвуд остался все тем же невыносимым показушником и гневливым параноиком, каким был всегда, и с возрастом вовсе не превратился в слабака, не способного спасти Оливера. Он по-прежнему был готов на все ради него, был готов положить все силы без остатка, чтобы ему помочь, но ему мешала засевшая внутри него как заноза боль потери. Невообразимо более глубокая и страшная, чем им обоим когда-либо доводилось испытывать прежде.       Вот откуда эта неуверенность, вот откуда страх совершить ошибку. Ведь ценой их неудачи на этот раз будет жизнь Оливера. А этот взрослый Кристиан, видимо, слишком хорошо представлял, на что похож мир без него.       — Не думай о нем. Не думай о нем сейчас, пока дело не сделано, — от всей души посоветовал ему мальчик, с трудом поднимаясь на ноги. — Борись со страхом с помощью гнева, забудь о боли, лучше двигайся. Двигайся постоянно, иди вперед и не оборачивайся. Иди до тех пор пока не найдешь его, тебе ясно?       — В твоих указаниях я не нуждаюсь, крысеныш, — свысока бросил ему Орвуд, лениво поправляя съехавший на бок воротник куртки.       Кристиан с облегчением выдохнул. Похоже, свою часть работы он выполнил успешно, вернул своему взрослому воплощению прежнюю уверенность в себе. Теперь все будет зависеть от него.       — Не подведи меня, — проворчал он в спину мужчине, когда тот решительно повернулся к ближайшей двери и взялся за ручку.       — Нужен ты мне, оправдывать твои ожидания. Промыть бы тебе рот с мылом, да времени нет. Не понимаю, как ты с таким длинным языком вообще умудрился дожить до моих лет? — Орвуд даже глаза закатил от раздражения, потом посмотрел на бабушку и, отчего-то сразу смягчившись, попросил: — Сделай мне одолжение, выбей из этого мальчишки дурь хотя бы годам к восемнадцати. Идет? Иначе его точно кто-нибудь зарежет в подворотне. И не стесняйся в средствах. Поверь, розги пойдут ему только на пользу.       — Что? Нет! Не слушай его, бабушка, — тут же вскинулся Кристиан.       — Хорошо, я учту твои пожелания, — ухмыльнулась мадам Элоиза и демонстративно отвесила внуку подзатыльник. Тот охнул, удивленный ее предательством, но больше ничего не сказал. При упоминании такого орудия пыток как розги, у мальчика явно поубавилось желания спорить со взрослыми. — Будь осторожен, Кристиан.       — Ты же меня знаешь. Я всегда осторожен, — фыркнул Орвуд, повернул ручку и открыл дверь.       За ней вместо стандартного гостиничного номера оказалось лишь яркое марево ослепительного белого света. Кристиан шагнул в него не колеблясь, и через мгновение исчез, растворился внутри, не оставив после себя ничего, кроме смутных как облачко дыма воспоминаний.       — Что ж, наверное, я должен признать, что был порядочным засранцем с самого рождения. Это явно не приобретенная черта характера, — пробормотал Орвуд, решительно вышагивая по запутанному лабиринту бесконечного множества разномастных дверей, позволяющих путешествовать во времени.       Оказавшись в этом странном, бескрайнем пространстве вне привычного ему мира впервые, он и правда немного растерялся, запаниковал, поддался уже давно подтачивающей его тревоге и беспокойству за Оливера, но после разговора со своим юным воплощением, с удивлением осознал, что эти чувства, эта слабость, исчезли без следа. Их место заняла приятная щекотка долгожданного гнева и тихий, теплый костерок справедливой гордости за самого себя.       Да, его первая попытка путешествовать во времени оказалась не очень удачной, это стоит признать. Но Кристиан думал, что в конечном счете, ошибка сыграла ему на руку. Встреча с девятилетним самим собой и бабушкой, посещение такой милой его сердцу, как всегда уютной и опрятной «Гостиницы Элоизы», когда-то ставшей его первым настоящим домом, определенно пошли Орвуду на пользу. Они вдохнули новую жизнь в его истертые от старости, латаные перелатанные воспоминания о собственном детстве, о давних несбывшихся мечтах, о неизменной надежде на счастливое будущее, в то время бывшей его постоянным спутником. И о самом себе, каким он был когда-то: горячем, дерзком, безрассудном мальчишке, что никогда не задавался сложными вопросами о том, поступает ли он правильно и стоит ли вообще всех этих жертв цель, к которой он идет.       — Я часто думал, насколько мне было бы легче справляться с Оливером, будь он хоть чуточку больше похож на меня в этом возрасте. Наивный глупец. Что называется, бойся исполнения своих желаний! Пожалуй, мне стоило как следует отблагодарить бабушку за все те годы, что она меня воспитывала. Просто удивительно, как ей хватило терпения так ни разу и не выбросить своего внука из окна! — усмехнулся Кристиан, восстанавливая в памяти приятное ощущение ее сухих, узких ладоней на своем лице.       Только оказавшись в теплых объятиях мадам Элоизы, он в полной мере осознал, как на самом деле устал тащить на себе тяжелое бремя под названием «взрослая жизнь». Как же ему хотелось снова, хотя бы ненадолго стать тем шумным, наглым, самонадеянным мальчишкой, чьей единственной заботой были домашние задания и выяснение отношений с друзьями. Мир этого мальчика представлялся Орвуду до смешного простым и оттого еще более притягательным. Но он также знал, что эта простота обманчива, зыбка и ненадежна, как полуденный мираж в пустыне.       Его жизнь никогда не была простой. Стоило один раз посмотреть в глаза тому юному Кристиану, чтобы вспомнить — всего год назад этот мальчик похоронил мать, которая пыталась его убить; всего полгода назад он оторвался от своей семьи, переехал жить в чужой город, где никого не знал и никому не был нужен; все пару месяцев назад он простился с лучшим другом, догадываясь, что прежними они больше не увидятся никогда. Так что да, этот юный Кристиан не понаслышке знал, что такое боль и имел полное право стыдить его за любое проявление слабости, мешавшей добиться их главной цели — спасения Оливера.       — Как ты там говорил, гаденыш? Иди вперед и не оборачивайся? Хорошо, я воспользуюсь твоим советом. И буду искать Оливера до тех пор, пока не найду, сколько бы времени и сил на это ни ушло. И черта с два кто-то или что-то сможет меня остановить, — произнес Орвуд, замер возле старой, окрашенной темной охрой двери в неизвестность и потянул ручку на себя. Следуя совету своего юного воплощения, Кристиан не стал задумываться над тем, что именно делает, просто доверился инстинкту. Эта дверь показалась ему знакомой, важной, вот Орвуд и открыл ее.       Все оказалось так просто. Плевать, сколько сил у него еще осталось, он выскребет себя без остатка, если понадобится, но откроет каждую чертову дверь в этом лабиринте и отыщет своего мальчика. И это не обсуждается, так что вселенная со всеми своими запутанными законами и правилами путешествий во времени может смело идти по известному адресу. Если она настолько глупа, что всерьез решила противостоять Орвуду, что ж, пусть пеняет на себя.       — Ну, поехали, — улыбнулся Кристиан и вошел в белое, пустое пространство за дверью.       Как и в прошлый раз, мир вокруг него не сразу приобрел привычные очертания. Сначала возникли крепкие стены по бокам, украшенные узорчатыми обоями, затем под ногами как трава по весне пробился старый, скрипучий паркет и потолок с низкой, хрустальной люстрой. Потом из белого марева родилась мебель, гардеробы, диваны и стулья, расставленные по углам комнаты в четком соответствии с замыслом нынешних хозяев неизвестного дома. У самого окна, забранная роскошным балдахином, стояла широкая постель, живо напомнившая Орвуду старую кроватку Оливера. И все же это была не она.       Кристиан внимательно осмотрелся кругом, разочарованно вздохнул и слепо бросил в полумрак:       — Я опять ошибся. Это явно не то место, которое я ищу.       — Почему же, мне кажется, на этот раз ты пришел прямо по адресу, — произнес чей-то низкий голос у Орвуда за спиной, и в следующую секунду холодное лезвие клинка вплотную прижалось к его шее, оставив на коже красную полосу. Кристиан не успел даже сглотнуть, как ему в ребро прямо под сердцем уперся еще один кинжал, и странный голос любезно предложил: — Мы уже очень давно ждем тебя в гости, друг мой. Или ты думал, что твоя неумелая слежка за нами в городе останется незамеченной? Разве тебя не предупредили с кем именно ты имеешь дело, парень?       — Я… Я не понимаю, о чем вы говорите, — признался Орвуд, медленно поднимая руки вверх. — Я не знаю, кто вы такой, и уверяю, я вам не враг. Я безоружен.       — Это мы сейчас проверим, парень, — хмыкнул голос за его спиной. Затем кинжалом, который прежде держал у его сердца, неизвестный захлопал по карманам Кристиана. Так ничего и не обнаружив, он с явным облегчением выдохнул и произнес: — Хорошо, тут ты не солгал. Но мы оба понимаем, что тебе не нужно оружие, чтобы выполнить свою миссию. Поэтому знай, что если ты сделаешь хоть одно движение, которое покажется мне подозрительным, парень, я в ту же секунду перережу тебе горло. Крови будет более чем достаточно, но позвать своего демона на помощь ты уже не успеешь. Тебе все ясно?       «Демона? — тут же мелькнуло в голове Кристиана. — Он знает о Тени? Откуда? Это невозможно, должно быть, он имел в виду что-то другое. Принял меня за обычного абберанта? Вряд ли. Стараниями Артура сейчас я выгляжу скорее как контрабандист, чем аристократ или уж тем более колдун. Тогда каким образом он сумел понять, кто я такой? И кто в таком случае он сам?».       — Я вам не враг, — повторил Кристиан, по-прежнему держа руки вытянутыми в разные стороны.       Он спиной чувствовал, в каком неистовом напряжении пребывал сейчас человек, угрожавший ему кинжалом. Этот мужчина дышал слишком часто, как загнанная галопом лошадь, его иссохшая ладонь, давно отвыкшая держать оружие, дрожала у самого горла Орвуда, отчего лезвие то и дело ранило кожу. Горячее дыхание незнакомца пахло прогорклым вином и застарелым, параноидальным страхом. От его одежды за версту несло потом, несмотря даже на дорогой одеколон.       Кристиан уже имел несчастье лицезреть людей подобного склада в бою и знал, что загнанные в угол, они становятся совершенно непредсказуемыми и опасными, как бешеные крысы. Одно неловкое движение, и этот старик проткнет его насквозь без раздумий, слишком напуганный, чтобы ясно понимать, откуда исходит настоящая угроза. Значит, надо воздействовать на него осторожно, попытаться разговорить, заставить ослабить бдительность и раскрыться для удара. Эх, жаль, что как только он принял «Белую ворожбу» Вельмута стало совсем не слышно. Верный демон тут же предупредил бы хозяина об опасности, и Кристиан уже скрылся бы в том белом мареве вне времени и продолжил искать Оливера.       «Ладно, что есть то есть. Я выкручусь и так, главное, не выказывать страха, но и не наседать. Старик должен почувствовать, что эту ситуацию контролирую только он», — подумал Орвуд, игнорируя приставленный к горлу кинжал.       Стараясь всем своим видом излучать спокойствие и уважение, Кристиан произнес:       — Господин, я не имею ни малейшего понятия, кто вы и где я оказался. Я не желаю причинить вам вред. И буду очень признателен, если вы позволите мне немедленно покинуть ваши владения.       — Ты очень складно разговариваешь для наемного убийцы, парень, — усмехнулся мужчина и еще теснее прижался к нему сзади. Орвуд с трудом подавил импульсивное желание отвернуться, когда незнакомец зашептал ему на ухо: — Но меня такими дешевыми фокусами не проведешь. Думаешь, ты первый, кто пришел по мою душу? Извини, малыш, но ты не входишь даже в пятерку.       — Я не наемный убийца, господин, — сказал Кристиан и вложил в эти слова всю убедительность, на которою только был способен. — Не знаю, за кого вы меня приняли, но вы ошибаетесь. Отпустите меня, прошу. Я сразу же уйду и больше никогда не вернусь сюда, обещаю вам.       — Надо же, какой ты стал покладистый. Когда я на прошлой неделе сражался с тобой в том переулке на окраине Мист-Бэй, ты не показался мне таким слабаком.       — Это был не я, господин. Присмотритесь ко мне повнимательнее, и вы поймете свою ошибку, — настаивал на своем Кристиан. Потом спросил: — Вы видели лицо нападавшего, господин?       — Мельком, ведь ваша братия обычно носит маски. Любопытно, почему ты не прихватил свою сегодня? Решил, что ночью она тебе не понадобится? — поинтересовался мужчина и снова усмехнулся. — Опять ошибся, парень.       — Давайте я выйду на свет, господин. Вы увидите мое лицо и наконец поймете, что я не тот человек, который охотился на вас.       — Думаешь, я позволю тебе сделать хоть шаг по моему дому? — спросил незнакомец, бросил короткий, нервный взгляд в сторону кровати у окна и снова надавил лезвием ему на горло. Ощущая как ручеек крови затек ему за шиворот, Орвуд заверил его:       — Только к окну, господин. Пройдемте вместе к свету, и я вам все докажу.       — Что ж, ладно. Будь по твоему, — согласился мужчина после минутных раздумий. И они вместе, неуклюже и медленно двинулись к единственному окну в этой комнате, занавешенному лишь тонким тюлем. — Хорошо, теперь я обойду тебя, парень, но кинжала из рук не выпущу, так что не вздумай шевелиться. Ты меня понял?       — Понял, — ответил Кристиан.       — Тогда замри, — приказал незнакомец.       Его шаги в ночной тишине прозвучали гулко, холодное лезвие клинка у горла Орвуда, слабо блеснуло в лунном свете. Затем показался и он сам. Немолодой уже мужчина, почти старик, с дерганой, болезненной усмешкой на тонких губах и благородной проседью в волосах, со все еще гордой осанкой и вызовом в темных глазах, в дорогом, сшитом точно по меркам домашнем халате и мягких тапках, оберегающих его больные ноги от сквозняка. Он смотрел на Кристиана с презрением и насмешкой одно долгое мгновение, потом в его глазах промелькнула искорка узнавания, лицо вдруг вытянулось и побледнело, из широкой груди вырвался вздох вперемешку со стоном, и его судорожно вцепившаяся в кинжал рука безвольно обвисла вдоль тела.       Звон клинка, ударившегося о старые паркетные доски, заставил их обоих вздрогнуть.       — Мальчик мой… — одними губами выговорил незнакомец, и в его глазах Орвуд с удивлением пополам со страхом увидел слезы. — О, мой мальчик, это вправду ты?       — Я, — только и сумел выдавить Кристиан, растерянно озираясь по сторонам. Почему-то под пристальным взглядом влажных, темных глаз этого старика ему стало неловко. — Простите, разве мы знакомы?       — Ох, я тебя знаю. А вот ты, должно быть, не помнишь меня. Ну конечно, ты ведь был тогда совсем еще маленьким, — покачал головой незнакомец, протянул к нему ладонь, как будто хотел по-дружески хлопнуть по плечу, но в последний момент передумал и стыдливо опустил голову. — Мы с тобой виделись в последний раз много лет назад, при весьма печальных обстоятельствах. Но разве я мог забыть лицо своего мальчика? Ну уж нет, ни за что. Я еще не настолько состарился, чтобы не узнать тебя, Кристиан.       — Пеллинор? — выдохнул Орвуд с чувством, которого сам от себя не ожидал.       Он был абсолютно уверен, что уже давно и надежно похоронил все воспоминания, связанные с этим человеком, любовником Алисы, отчасти ответственным за ее гибель, но видимо ошибался. Одной только его, ничуть не изменившейся с годами, добродушной улыбки хватило, чтобы снова вернуть Кристиана в детство, снова превратить его в маленького, беспомощного, одинокого мальчика, которого нещадно третировала родная мать.       — Вижу, ты наконец вспомнил меня, мальчик мой, — заметил старик, поднял с пола кинжал и помахал им перед носом Орвуда. — Я весьма польщен тем, что ты все же решил навестить меня сынок, но, право, тебе следовало воспользоваться дверью. Незваным гостям, которые прокрадываются в дом посреди ночи, мы в последнее время не слишком рады.       — Мы? — уточнил Кристиан, отчего-то разволновавшись при мысли, что у бывшего любовника его матери может быть своя семья. — Я не знал, что у тебя есть… еще близкие, кроме мамы.       — Разумеется ты не знал. К сожалению, я очень многого не успел тебе рассказать, мой мальчик. А потом было уже слишком поздно, — произнес Пеллинор печально, машинально оглаживая пальцем острую грань кинжала. Потом вдруг встряхнулся, передернул плечами и спросил: — Как ты меня нашел?       — Если честно, я искал вовсе не тебя, — произнес Кристиан со смущенным смешком. — Я ворвался в ваш дом случайно, по ошибке. Я не хотел никого напугать и собирался сразу же уйти, но…       — Я тебя задержал, — закончил за него Пеллинор и все же решился положить потную от волнения ладонь ему на плечо. — Извини, если я ранил тебя, сынок. Видишь ли, я принял тебя за другого незваного гостя, которого вот уже два месяца никак не могу стряхнуть с хвоста. Он успел меня порядком измотать, и я стал несколько… нервным.       — Я заметил, — произнес Орвуд, неосознанно ощупывая кровавые полосы на горле. — Я также заметил, что ты уверен, будто за тобой охотится кто-то из членов нашей семьи. Скажи мне, Пеллинор, что такого ты умудрился натворить, что за твоей шкурой отправили одного из жнецов?       При одном только упоминании этой самой малочисленной и самой закрытой касты клана Орвудов, много веков служившей патриархам в качестве личных телохранителей и наемных убийц, лицо Пеллинора побелело как мел, и Кристиана это совершенно не удивило. О жнецах старались не упоминать без крайней нужды. Говорить о них всуе было не принято также, как в приличном обществе было не принято вспоминать черта, и также считалось предзнаменованием беды. Любой Орвуд, обладающий даром Тени, с момента проведения обряда прекрасно знал, что если когда-нибудь, не приведи бог, совершит преступление против своей семьи, большое или малое — не важно, то последним, что он увидит в этой жизни, будут бездушные, осуждающие глаза жнеца.       Несколько минут прошли в напряженном молчании, прежде чем Пеллинор все же нашел в себе силы улыбнуться и ответить:       — Ничего серьёзного, мальчик мой. Не бери в голову.       — Не бери в голову? Ты не хуже меня знаешь, что если по твоему следу идет жнец, считай, что ты уже покойник. Ты говоришь, это не первый убийца, которого отправили за тобой? Даже не хочу знать, как ты избавился от предыдущих, но, Пеллинор, ты должен понимать, что они не остановятся ни перед чем, пока не доберутся тебя.       — Они идут не за мной, мальчик. Точнее, не только за мной, — произнес Пеллинор и снова бросил мимолетный взгляд на забранную плотным балдахином кровать. Кристиан только сейчас понял, что уже долгое время слышит оттуда сиплое, болезненное человеческое дыхание. — Теперь ты понимаешь, почему я не могу сдаться им просто так, мой мальчик?       — Кто там? — спросил Орвуд, стараясь не выдать своего волнения. Звуки, доносившиеся от кровати, показались ему смутно знакомыми и навевали дрожь старого ужаса. — Пеллинор, кто это?       — Моя жена, — ответил старик и потер ладонью уставшие, красные от недосыпа глаза. Потом присел на стул у кровати, слегка отодвинул полог и жестом предложил Кристиану заглянуть внутрь. — Подойди, сынок. Я знаю, она не хотела бы знакомиться с тобой при подобных обстоятельствах, но боюсь другого шанса может больше не представиться. Ее звали… Ее зовут Анна.       Орвуд подошел поближе и, щурясь во мраке, царившем под пологом, присмотрелся к молодой женщине, что медленно сгорала от лихорадки на широкой кровати. Даже в болезни она показалась ему невероятно красивой, прекрасной. У нее были пышные, золотистые волосы, совсем как у его матери, разметавшиеся по постели влажными от пота щупальцами; чувственные, такого насыщенного красного оттенка губы, покрывшиеся корочкой старой кожи, как будто перед тем как лечь в постель, Анна густо накрасила их помадой; ее тело, едва скрытое тонкой тканью домашнего пеньюара было идеальным, стройным, точеным и бледным, словно у фарфоровой куклы. Женщина тяжело, с присвистом дышала, ворочаясь на смятых простынях, и все время вполголоса кого-то звала. Может быть, Пеллинора, а может быть и отца, которого, если судить по ее юному лицу, явно оставила совсем недавно.       Анна, очевидно, была тяжело больна, но во всем ее полном страдания облике Кристиана, привыкшего к виду умирающих людей, пугало другое. Эта женщина, по словам Пеллинора его жена, почему-то не носившая на пальце обручального кольца, была копией Алисы Орвуд.       — Она похожа на маму, — вполголоса выдохнул Орвуд, едва удержавшись от желания прикоснуться к горячему лбу женщины. За него это сделал Пеллинор, затем склонился над женой и бережно, но в то же время страстно впился поцелуем в ее красные губы.       Кристиан начинал догадываться отчего они приобрели такой неестественно яркий оттенок.       — Да, лицом Анна действительно на нее похожа. Но ее душа совсем другая, мой мальчик, — проговорил Пеллинор, погладил супругу по волосам и с упреком взглянул на Кристиана, как будто тот в чем-то его обвинял: — Она чистая и очень добрая, раз сумела ответить взаимностью даже такому старому пню, как я. Наверное, поначалу я действительно любил ее только глазами. Слишком глубокий след в моем сердце оставила твоя мать, чтобы я мог остаться равнодушным к такому лицу. Но со временем все изменилось, и я узнал, что представляет собой любовь на самом деле. Любовь, а не только страсть, которую я когда-то испытывал к Алисе и принимал за настоящее чувство… Прости, что я говорю тебе все это, мой мальчик. Алиса все же была твоей матерью.       — Ничего. В своих чувствах к ней я давно уже разобрался. Рад, что ты тоже, наконец, сумел это сделать, — сказал Кристиан и ничуть не покривил душой. Ему вполне хватало и того, что мать разрушила его жизнь, незачем было позволять ей разрушать еще и чужие. В ответ на эти слова Пеллинор благодарно и очень тепло, совсем как в детстве, улыбнулся ему. — А что с ней случилось? С Анной?       — О, видишь ли, она… Немного приболела, — замялся с ответом Пеллинор. — Не волнуйся, мой мальчик. Ничего серьезного, уверен, скоро Анна поправится и будет очень рада побеседовать с тобой за чашкой чая. На свою беду, я ей много о тебе рассказывал, и она просто загорелась идеей отправиться в Кройстхем. Я ей говорил, что это глупость, что мы с тобой много лет не виделись, и вообще ты, наверное, очень на меня обижен, и заявиться к тебе сейчас будет неловко, но Анна, такая упрямица, ничего не хотела слушать. Собрала все наши вещи и уже заказала экипаж, как вдруг… Простудилась.       — И как давно она лежит в лихорадке? — спросил Кристиан настороженно. Даже в полумраке он ясно видел пролежни на теле женщины, даже при тщательном уходе так или иначе остающиеся у любого больного, который долгое время не поднимается с постели. Неужели это затянувшаяся простуда так ослабила молодой, здоровый организм Анны или это Пеллинор чего-то не договаривает?       — Пару недель, — пожал плечами старик и не зная куда девать руки, так и тянувшиеся к жене, спрятал их в карманы халата. — А что?       — Ты говоришь за вами охотятся жнецы, значит, вы никак не можете все время сидеть на одном месте. В противном случае, вы оба были бы уже мертвы. Но Анна не может передвигаться самостоятельно, если глаза меня не обманывают, она уже очень давно не приходит в себя. Как ты перевозишь ее с места на место в таком состоянии?       — С трудом, — выдохнул Пеллинор и болезненно сглотнул. Потом вдруг кисло, язвительно усмехнулся: — Знаешь, почему она так хотела познакомиться с тобой, Кристиан? Она хотела увидеть, каким вырос мой сын и попытаться представить, каким может вырасти ее собственный. Анна очень хотела ребенка, но я отказывался наотрез. Не только из-за возраста. Ну, ты сам понимаешь, я уже немного староват, чтобы нянчиться с младенцем. Но и из-за наследия нашей крови. Проклятой крови Орвудов. И хотя полукровка не имел бы права на дар Тени, мы оба знаем, что корень всех несчастий нашей семьи кроется отнюдь не в демонах, мой мальчик.       — С этим трудно поспорить, — сказал Кристиан и снова взглянул на задыхающуюся от жара Анну. — Пожалуй, это к лучшему, что ты так упрямо настоял на своем. Не думаю, что ребенок пережил бы ее болезнь.       — Да, я тоже так считаю, — согласился Пеллинор, тяжело вздыхая. — Но признаться честно, в глубине души я бы хотел, чтобы она родила от меня. Хотел бы увидеть, изменилось бы что-нибудь в этом ребенке, если бы его мать не была такой…       — Сукой? — закончил за него Кристиан, и Пеллинор рассмеялся в ответ.       — Да. Не обижайся, мой мальчик, но твоя мама была порядочной стервой.       — Кому ты это рассказываешь? Я знаю, что она была стервой, и знаю гораздо лучше тебя.       — Не сомневаюсь. Поэтому и прошу у тебя прощения, Кристиан, — сказал Пеллинор, виновато потупив голову. — Прошу прощения за то, что твой отец был таким глупцом и не сумел выбрать для тебя более добрую и любящую мать. Не сумел подарить тебе семью, которую ты заслуживал. Может быть, я дал тебе эту жизнь, Кристиан, но я же и превратил ее для тебя в суровое испытание. И этого греха мне ничем не искупить, мой мальчик.       — Ничем, — согласился Орвуд и надолго замолчал, не зная, что сказать. Ему было неприятно, больно смотреть на осунувшегося от своих бесконечных тревог Пеллинора. Поэтому он решил немного поднять ему настроение и сказал:       — Кстати говоря, забыл тебя поздравить. Ты уже несколько месяцев как дедушка, Пеллинор.       — Что? — старик так резко вскинул голову, что у него громко хрустнула шея. Затем его лицо вдруг просветлело, а на губах появилась нерешительная, недоверчивая улыбка. Впервые за много дней он полностью забыл о своей умирающей жене, о преследователях, стремящихся растоптать последние остатки его жизни, и подскочил на ноги так резво, словно снова превратился в того мужчину в расцвете лет, каким Кристиан когда-то встретил его:       — Правда, что ли? Ты меня не разыгрываешь, мальчик?       — Нет, — покачал головой Орвуд и не удержался от улыбки, когда Пеллинор крепко схватил его за плечо, придвинул к себе и поцеловал в щеку.       — Внук или внучка? — требовательно спросил он.       — Внук, — ответил Кристиан, невольно заражаясь счастливым энтузиазмом старика. — Его зовут Оливер.       — Оливер, — медленно произнес Пеллинор, как будто пробуя это имя на вкус. — Такой же красавец, как и его дед, я надеюсь?       — Безусловно, — рассмеялся Кристиан. — Писаный красавец, особенно, когда за обедом весь перемажется.       — Ну, это как водится, — согласился Пеллинор, снова похлопал Орвуда по плечу и посоветовал: — Не сомневаюсь, ты будешь прекрасным отцом, мой мальчик. Береги своего Оливера и никому не позволяй его у тебя отбирать. И никогда не оставляй его одного, не повторяй моих ошибок.       — Я постараюсь, — серьезно ответил Кристиан и уже хотел спросить Пеллинора о том, каким образом тот собирается и дальше скрываться от жнецов, как его неожиданно прервали. Прервала Анна, неистово заметавшаяся на постели, как в припадке. Орвуд сразу понял, что у нее началась агония. Она стонала, выгибала спину, царапала ногтями простыни. Потом распахнула глаза и закричала сиплым, сорванным голосом:       — Пеллинор! Мне так больно, больно… Оно жжется, оно жжет меня! Помоги! Помоги мне, прошу тебя, Пеллинор!       — Я здесь, малышка. Я с тобой, держись, — тут же склонился над ней старик, взял с комода заранее приготовленную миску с холодной водой, обмакнул в нее тряпку и приложил ко лбу супруги. Ее боль от этого нисколько не уменьшилась, тем не менее она посмотрела на мужа с благодарностью и горячо, отчаянно зашептала, как человек находившийся в глубоком бреду:       — Спаси меня, Пеллинор. Ты говорил, это поможет мне выздороветь, но я чувствую как оно сжигает меня изнутри. Как оно бьется в моей голове, словно дикий зверь! Оно говорит, что убьет меня, Пеллинор, и не знаю почему, но я ему верю. Его голос теперь все время появляется в моих снах и превращает их в кошмары. Даже мои мечты о нашем мальчике оно извратило… Оно говорит, что он родится чудовищем, каких еще не видел мир, и убьет множество людей. Это же не правда, Пеллинор, скажи мне что это не правда, любимый!       — Конечно, не правда. Оно лжет, оно только и умеет, что лгать, — утешил супругу Пеллинор, поглаживая ее сбившиеся в колтуны золотистые волосы. Затем он пугливо, виновато взглянул на Кристиана, склонился еще ниже к жене и тихо проговорил: — Ты не должна слушать его, моя малышка. Просто возьми у него силу, чтобы поправиться и тут же прогони прочь, спрячь его там, где оно больше не сможет говорить с тобой. Давай же, ты сможешь это сделать, любовь моя! Постарайся! Постарайся ради своего будущего мальчика.       — Да, конечно, ради него я должна быть сильной. Ты как всегда прав, любимый, — прошептала Анна, погладила мужа по щеке и, истратив на это проявление любви последние силы, опять откинулась на подушку в беспамятстве.       Но не успел Пеллинор перевести дух и отойти от постели умирающей, как в него вцепился Кристиан и с размаху впечатал спиной в стену.       — Что ты вытворяешь, мальчик? — осадил его старик, но тут же осекся. В бледно-голубых глазах Орвуда плескалась настоящая ярость.       — Что ты натворил? — процедил сквозь зубы Кристиан, задыхаясь от гнева. Ему следовало раньше догадаться, какая страшная болезнь поразила Анну, и почему эти симптомы кажутся ему такими знакомыми, почему семью Пеллинора вдруг начали преследовать жнецы. Все ведь было так очевидно, так почему же он не понял этого раньше? Как мог позволить своей сентиментальности застить ему глаза?       — Ты хоть понимаешь, что ты наделал, старый дурак? Ты же убил ее! Зачем ты отдал ей свою Тень?       Пеллинор ответил не сразу, но когда все же решился заговорить его голос был полон непоколебимой уверенности в собственной правоте:       — Она и так умирала, Кристиан. Умирала от тифа. Я долго ждал, надеялся, что она поправится, но все было тщетно. Анна с каждым днем угасала. Я не мог допустить, чтобы она умерла у меня на руках, мальчик мой, это ты должен понять. Поэтому я решил дать ей шанс на выживание. Я и собой рисковал, ты же знаешь, без огромной магической подпитки договор так просто не разорвать. Но я хорошо подготовился и выжил, как выживет и Анна. Тени меняют наши тела, Кристиан. Делают их намного сильнее и выносливее, чем у обычного человека. Для таких как мы тиф не представляет никакой опасности, но для нее… У меня не было выбора!       — Выбор был дать ей уйти с миром, а не заставлять месяцами гореть заживо в лихорадке, в тщетной попытке покорить демона, с которым ей все равно не справиться! — рыкнул Кристиан и встряхнул старика с такой силой, что с полки над их головами посыпались книги. — Ты не забыл, что случилось с моей матерью? Не забыл, во что она превратилась, потому что ты ее упустил? Не забыл кошмар, через который заставил меня пройти, потому что тебе не хватило мужества убить ее самому или приказать жнецам сделать это за тебя? Ты не забыл об этом, Пеллинор?!       — Не забыл, — спокойно ответил старик и положил высохшие, но все еще крепкие ладони на его трясущиеся от ярости руки. — Я ничего не забыл, мой мальчик, и буду до конца дней каяться за свое малодушие. Но прошу, посмотри на нее. Анна не одержима Тенью, она еще борится, уже много дней борится с этой силой и с болезнью одновременно. Обычный человек уже давно бы погиб, но она… Она это выдержит, я уверен.       — Она не Орвуд! Анна не создана для того, чтобы бороться с давлением Тени! — оборвал его рассуждения Кристиан и еще ближе притиснул бывшего любовника матери к стене. — Ты же понимаешь, что она в любом случае умрет, Пеллинор. Либо ее доконает болезнь, либо сведет с ума Тень, либо до вас рано или поздно доберутся жнецы. Ты нарушил кодекс. Мы не имеем права передавать свой дар никому, особенно тем, кто не является членом клана. И эти правила писались не просто так, старый ты дурак! Даже если она каким-то чудом выживет, она все равно станет слишком опасной для окружающих, чтобы вы смогли вести нормальную жизнь.       — Нет, не станет. Анна от природы очень добра. Это ей поможет, — возразил Пеллинор, но Кристиан снова закричал на него.       — Это никому еще не помогало! Никогда! Что бы в тебе ни было хорошего, Тень обязательно вывернет это наизнанку и извратит. Она превратит ее в чудовище, жаждущее одной только крови и ничего больше.       — Нет, Анна не такая. И моя Тень не такая, — очень тихо добавил Пеллинор, отводя глаза. Кристиану показалось, что впервые за все время их разговора этот старик испытал подлинный стыд. — Тени отражают и воплощают самые темные желания нашей души, мой мальчик. Так вот моя душа… жаждала вполне обычных для мужчины удовольствий.       — Понятно. Значит вот как ты окрутил мою мать? — усмехнулся Кристиан, едва подавив желание сплюнуть Пеллинору под ноги. — Обольститель, вот кто ты такой. Или лучше сказать кобель? Человек, чьим самым большим искушением является похоть, животная, неудовлетворенная страсть. Ваши Тени и вправду не отличаются агрессивностью, зато умеют распространять вокруг себя особый дурман, от которого у всех самок на ближайшие сто метров вокруг начинает чесаться между ног.       — Хватит, Кристиан, — попросил его Пеллинор, невольно краснея. — Я знаю, что тут нечем гордиться, но такова уж моя природа. Мой жребий не худший из возможных. Твоей несчастной матери, к сожалению, повезло куда меньше.       — Тут ты прав, ей очень не повезло. Она тоже была жнецом, правильно? — спросил Кристиан и понял, что прав еще прежде, чем Пеллинор невольно скривился от отвращения.       Жнецы считались самым опасным и неуправляемым подвидом Теней из всех, с которыми Орвуды заключали контракт. Их хозяевами становились люди по своей природе склонные к насилию, ярости и необузданности чувств, со сломанной, искалеченной психикой, часто переживавшие в юности трагические события, перевернувшие их жизнь. Обладающие Тенью, эти члена рода нередко становились виртуозными убийцами, опасными даже для своих, и потому находились под постоянным контролем патриарха и его личной гвардии, состоявшей из таких же безумцев. Никто на прямую не утверждал, что их проклятье передается по наследству, но все знали, что официально поступившие на службу к Лоуфу Орвуду жнецы обычно не имели детей. Роста их популяции вполне разумно старались не допустить.       Было также принято считать, что люди с такой формой дара в принципе долго не живут. Как правило, Тень превращала их в безмозглые орудия убийства годам к сорока, а потом их по закону устраняли другие жнецы, если на это не осмеливались родственники несчастного. Именно такая участь ожидала мать Кристиана, если бы в дело не вмешалась судьба. Орвуду всегда было интересно, удастся ли ему стать исключением из этого правила? Или однажды за ним самим, как сейчас за Пеллинором и его женой, погонятся его сородичи-убийцы?       Тем временем, Пеллинор похоже как следует вдумался в его последние слова, и в очередной раз кровь отлила от его лица, когда он не скрывая страха переспросил:       — Тоже была жнецом? Мальчик мой, только не говори мне, что ты…       — Да, — перебил его Кристиан, яростно оскалившись. — Как видишь, мой жребий оказался несколько тяжелее твоего.       — Прости меня, сынок. Я же не знал, кто она такая. Она так ни разу и не назвала мне имени своей Тени, — оправдывался Пеллинор, краснея и бледнея от постоянно сменяющих друг друга чувств ужаса и стыда.       Само по себе знание имени демона почти не давало никакой информации о человеке, но вот если заглянуть в архивы Орвудов и узнать, кто прежде был связан с этой Тенью договором, можно было почерпнуть много интересного. Перед тем как связать себя узами брака потенциальные муж и жена вполне могли прибегнуть к такой процедуре и узнать друга друга получше, изучив историю прошлых контрактов своих демонов. И ни у кого язык не повернулся бы обвинить их в недоверии друг к другу. В конце концов, всегда лучше знать заранее, с кем именно ты собираешься разделить свою жизнь. Вдруг матерью твоих будущих детей окажется стерва, одержимая Тенью, склонной пробивать своим ухажерам головы топором?       — Она не назвала имени Тени? И это не навело тебя на мысль? Ты был настолько одержим своей похотью, что даже не задумался, почему она не хочет полностью довериться тебе? — закричал Кристиан.       — Алиса в тот момент была замужем. Только члены ее семьи имели право знать личное имя Тени, поэтому я не настаивал. К тому же, это вовсе не обязательно передалось тебе от нее, мой мальчик. Намного более вероятно, что тебя спровоцировали страшные события, произошедшие в ночь ее гибели.       — О, спасибо, от твоих слов мне стало намного легче, — язвительно процедил Кристиан. Заметив, что Пеллинор снова собрался мучить его своим раскаянием, Орвуд разозлился еще больше: — И не надо мне рассказывать, как ты сожалеешь, Пеллинор. Потому что ты ни черта не сожалеешь. Ты не понимаешь и никогда не сможешь понять, что это такое, каждый день ложится спать с вопросом: увижу ли я утром своего сына живым?       — Мне очень жаль, — снова выдохнул Пеллинор.       Он почти плакал, жалостливо и горько, но Кристиану от этого было только хуже. Его тошнило от слабости старика, от его непритворного сочувствия, которое уже ничего не могло изменить. Тошнило от его иссохших ладоней, никогда не знавших настоящего сражения, протянутых к недвижимой супруге, чью жизнь он также случайно, ненароком искалечил. В этот миг Кристиан искренне, всей душой возненавидел Пеллинора Орвуда.       — Правда, сынок, мне очень жаль.       — Нет, тебе не жаль. Но скоро будет жаль, — покачал головой Орвуд, глядя на Анну.       Занятые спором, они и не заметили, как она сначала перестала стонать, затем дышать, смертельно побледнела и открыла глаза, светившиеся кроваво-красным в полумраке под балдахином. Несчастной, страдающей женщины, что с такой любовью гладила Пеллинора по лицу, в этих глазах больше не было. Анна умерла. Тень поглотила ее без остатка, сожрала сознание, переварила все, чем когда-то была эта женщина и выплюнула в пустоту. Но Пеллинор, естественно, отказался это признавать и со слезами бросился обнимать очнувшуюся супругу:       — Дорогая моя, ты справилась. Ты это сделала, ты выдержала. Анна ты спаслась, — бормотал старик, целуя ее холодные руки, покорно сложенные на коленях. Женщина села на кровати, свесив ноги на пол, и не сводила с мужа совершенно нехарактерного для больной, похотливого, голодного взгляда.       — Конечно, любимый. Я буду для тебя кем захочешь, лишь бы ты остался со мной. Лишь бы ты любил меня, Пеллинор, лишь бы ты любил меня постоянно, — шептала Анна не своим голосом, поглаживая обезумевшего от счастья мужа по голове. Он, похоже, не замечал, как она изменилась или предпочитал делать вид, что не замечает. Но Кристиан вовсе не был намерен оставить старику его сладкие иллюзии, которых тот не заслуживал, шагнул к Анне и сказал:       — Думаешь, он останется с тобой навсегда, девочка? Не променяет тебя на другую дурочку, помоложе, как только на твоем лице появятся первые морщины? Как он когда-то поступил с моей матерью?       — Нет, мой Пеллинор никогда меня не бросит. Он мне обещал. Ты же мне обещал, дорогой? — проворковала женщина, но в ее красных глазах уже наливались первые ростки разрушительной ревности. Если главной силой и слабостью жнецов были ярость и кровь, то для обольстителя не было ничего хуже чувства обманутых ожиданий, преданной любви. Они не терпели соперников, а когда их ревность достигала высшей точки, иногда убивали своих любимых, лишь бы они не доставались больше никому.       — Ты же не бросишь меня, Пеллинор? — спросила Анна, поднимая голову мужа со своих коленей и заставляя его смотреть ей в глаза. Налитые кровью, мертвые и в то же время полные страсти. — Этот гадкий мальчишка говорит неправду, верно? Ты не любишь и никогда не любил никого, кроме меня?       — Я… Думаю, что да, — произнес Пеллинор, но недостаточно быстро и уверенно для того, чтобы это удовлетворило обольстителя. Тени нужно было все или ничего, ему ли было этого не знать. Вот только старик по-прежнему надеялся, что говорит с Анной.       — Совсем никого? — допытывалась женщина, придвинувшись так близко к его лицу, что муж был вынужден говорить ей прямо в губы. — Ты не любишь мальчишку?       — Он мой сын, Анна, ты же знаешь. Конечно я его люблю, как и тебя. Также как буду любить наших с тобой детей, если ты захочешь их иметь.       — Значит, ты все-таки меня не любишь, — заключила Тень и одним легким движением отшвырнула Пеллинора к противоположной стене комнаты. — Ты обещал, что будешь любить только меня! Ты обманул меня! И ты поплатишься за это.       «Что и требовалось доказать, — подумал Кристиан, наблюдая как Анна встала с постели и деревянным шагом человека, давно отвыкшего ходить, потащилась к растянувшемуся на полу мужу. — Ты должен был отпустить ее, Пеллинор, пока еще была такая возможность. Это проклятье не было предназначено для Анны и лишь продлило ее агонию. Ты сам погубил ее, а теперь она погубит тебя. При условии, что ее не остановлю я».       — Вельмут, ты меня слышишь? — позвал Орвуд с надеждой.       Когда он попытался призвать Тень в прошлый раз, в стычке с юным самими собой в доме бабушки у него ничего не получилось, но Кристиан уже начал понимать в чем тут было дело. В том времени он еще не был связан договором с Тенью, потому и не мог нащупать внутри себя связь с ним. Их контракта на тот момент просто не существовало. Сейчас Орвуд находился в другом времени, примерно за шесть или семь лет до своей первой встречи с Оливером. Здесь он уже владел даром, и не без оснований надеялся, что на этот раз напарник его услышит.       Так и произошло. Тень возникла рядом с ним мгновенно, и также мгновенно на Вельмута отреагировало существо, бывшее некогда Анной.       — Так, так, так. А мальчишка-то оказался с причудой. Мне кажется, или это настоящий жнец? Да еще такой древний, могущественный. Давненько я с такими не встречалась. Что за чудо ты настрогал, мой милый Пеллинор? — поинтересовалась женщина и со всей силы пнула мужа в грудь. Пеллинор застонал, скорбно глядя на нее во все глаза, но не произнес ни слова.       — Не советую шутить со мной, девочка, — произнес Кристиан и сделал шаг к Анне. Тень не отшатнулась, но по ее сгорбленной позе было понятно, что она осознает опасность и превосходящую силу, с которой столкнулась. И уже ищет пути к отступлению, жадно поглядывая на бывшего хозяина. — Если ты знаешь кто я такой, то также знаешь, что у тебя против нас нет ни единого шанса. Ты также знаешь, что если сейчас тебя не убью я, это сделают другие жнецы, которые уже идут по твоему следу. В их руках ты будешь долго мучиться перед концом, поверь мне, я видел, как они убивают. И еще много лет после кончины этого тела ты не получишь никакого другого договора. Обещаю, я буду к тебе более милосердным.       — Милосердный жнец? Это что-то новенькое? — усмехнулась Анна, кокетливо приподнимая полы пеньюара, обнажая крепкие бедра и молодую грудь. — Может мы договоримся как-нибудь по-другому, мальчик? Я непревзойденный мастер своего дела, ты родился отчасти благодаря моим стараниям. Поверь, я найду способ удовлетворить любой, даже самый притязательный вкус.       — Меня это не интересует, — холодно ответил Кристиан, и женщина обиженно надула губы. — Все, что мне нужно это время. Чем скорее я разберусь с тобой, тем быстрее покину это отвратительное место и займусь делом, которое и без того слишком долго откладывал.       — Каким делом? Убийством невинных женщин и детей пачками? — уточнила Анна, оглянувшись на Пеллинора. — Ты знал, что твой мальчишка заключил договор с самим Вельмутом, любимый? Если ты никогда раньше не слышал про этого демона, то я искренне рада твоей невинности. Об этом подонке даже среди наших ходят ужасные слухи. Он был одним из первых, кто заключил договор с людьми, и как говорят, служит так долго, что и сам успел уже повредиться умом. Душка Вельмут прославился тем, что превращал своих хозяев в превосходных убийц с извращенными наклонностями. Последнего твоего подопечного звали Гаррет, кажется? Гаррет Орвуд? Сколько жертв было на его счету, прежде чем его вздернули, Вельмут? Двадцать?       — Двадцать восемь, если быть точным, — ответил Вельмут так, чтобы и Пеллинор мог его услышать. Демон знал, что Кристиан, как и он сам, хочет полюбоваться на смертельный ужас, который возникнет на лице старика, когда тот наконец осознает, что натворил. Какого именно монстра создал своими руками, и скольких жизней на самом деле стоила его интрижка с Алисой Орвуд. — Следствие повесило на Гаррета только двадцать жертв, но их было больше. Намного больше.       — Правда? А твой нынешний подопечный также успешен, я надеюсь? — осведомилась Анна, подсела к Пеллинору и со сладкой улыбкой принялась массировать его пах. — Кровь так возбуждает, не правда ли, мальчики? Кристиан скольких ты уже убил своими руками? Сколько из них сопротивлялись до самого конца?       — Семерых. Шестерых детей и одну женщину. Мать Оливера, — без колебаний признался Орвуд. Истошный, полный страдания и муки вопль Пеллинора стал настоящей музыкой для его ушей. — Сопротивлялись все, кроме первого. Я его отравил.       — Надо же какой непослушный у тебя мальчик, Пеллинор, — проворковала Анна и лизнула мужа по и без того мокрой от слез щеке. Старик плакал не скрываясь, шумно шмыгая носом и не отрывая умоляющего взгляда от Кристиана. Как будто просил его обернуть все это в шутку и пообещать больше никогда не произносить вслух подобных глупостей. Но его безмолвные мольбы были тщетны.       — Это не правда. Мальчик мой, прошу, скажи, что это не правда.       — Это правда, — безжалостно отрезал Кристиан. — И ты немало помог мне в этом, Пеллинор.       — Я не… Я не мог. Каким образом? — казалось бы побледнеть еще сильнее было уже невозможно, но Пеллинор это сделал.       — Твое наследство. Антикварный магазин в Кройстхеме. Он перешел от тебя ко мне по завещанию, и я превратил его в перевалочный пункт для контрабандистов. Так я мог без усилий доставать любые инструменты и яды, которые мне требовались, с доставкой прямо на дом. Так что как минимум трое из тех детей и на твоей совести тоже, Пеллинор.       — Это невозможно. Невозможно, — бормотал Пеллинор так вытаращив глаза, что казалось они вот-вот вылезут из орбит. Старик явно был на грани того, чтобы тронуться умом, и Кристиан собирался ему в этом помочь.       — Пожалуй, весь этот спектакль мне уже надоел. Вельмут, уничтожь ее, — приказал Кристиан.       Тень исполнила повеление хозяина прежде чем то, что прикидывалось Анной успело хотя бы выставить вперед руку, чтобы защитить себя. Вельмут разрубил ее тело напополам одним ударом. В следующее мгновение каждая из половинок его бывшей жены обрушилась по разные стороны от Пеллинора, обрызгав его кровью, слизью и испражнениями с головы до ног. Кристиан ожидал, что тот сразу же разразится диким воплем от ужаса, станет проклинать его, омывая горячими слезами останки своей супруги, но Пеллинор даже не шелохнулся. Его силы иссякли. Он больше не плакал и не стонал, только пялился пустым, бессмысленным взглядом на обрубки тела у своих ног.       Тем не менее, когда Кристиан спокойно прошел мимо него к двери и взялся за ручку, намереваясь навсегда покинуть это отвратительное время, Пеллинор тихо спросил:       — Скажи мне, мальчик мой, ты любишь своего сына?       Орвуд не колебался ни единой секунды, прежде чем ответить:       — Конечно. А что?       — Тогда ответь мне, что по-твоему я должен был сделать в ту ночь, когда погибла твоя мама, сынок? Как я мог предотвратить весь этот ужас, которому положил начало? Убить ее прежде, чем она сошла с ума? Или убить тебя, пока ты сам не начал убивать других?       — Я не знаю, — честно признался Кристиан. — Не думаю, что твое появление в моей жизни в тот момент коренным образом изменило что-то в худшую сторону. Я задушил своего пса, ты помнишь, Пеллинор? Мать говорила тебе об этом. Значит, я уже тогда был чудовищем, уже тогда был готов убивать. Единственное, что ты мог сделать хорошего для меня и для этого мира, это удержать свою похоть в узде и не позволить мне появиться на свет.       — Как хотела Алиса, — кивнул Пеллинор, по-прежнему глядя на окровавленное месиво, некогда бывшее его женой, на полу. — Она пыталась от тебя избавиться, но я ей не позволил. Пригрозил, что уничтожу ее репутацию, рассказав всем о нашей связи, и она нехотя подчинилась. Алиса оставила нашего ребенка, тебя, но даже не попыталась полюбить. И я ничего с этим не сделал. Решил, что с ней тебе в любом случае будет лучше, чем со мной. О боги, что же мы натворили?       — Я не знаю, — повторил Кристиан. — В любом случае, это уже не важно. Что сделано, то сделано. Я тот, кто я есть, и это уже никому не изменить.       — Разве что кроме Оливера, — произнес Пеллинор и наконец посмотрел сыну в глаза. — Я был тебе ужасным отцом, мой мальчик, и я не смею даже надеяться, что ты не повторишь моих ошибок. И все же я надеюсь. Я надеюсь, что тебе никогда не доведется пережить того, что свалилось на меня сегодня, Кристиан. Не доведется смотреть на своего сына, которого ты так любишь, и жалеть, что тебе не хватило сил его убить. Не доведется увидеть как мальчик, на которого ты возлагал столько надежд, превращается в монстра.       — Я тоже на это надеюсь, — ответил Кристиан и открыл дверь. Ему в лицо тут же ударил столб яркого белого света. — Прости, что разочаровал тебя, Пеллинор. И прощай.       — Прощай, мальчик мой, — произнес Пеллинор.       Последним, что увидел Кристиан перед тем как за ним захлопнулась дверь, был его отец, сосредоточенно прилаживающий петлю из поясного ремня к люстре, стоя на шатком стуле, обагренном кровью его молодой жены.