Когда стихает зной

– Расскажи хотя бы, с кем ты гулять идёшь на этот раз. А то мы всё маловато в последнее время разговариваем. Подросток с точно такой же восточной наружностью, как у разговаривавшего с ним, особенно в зеркало не всматривался, но без него повязать шарф не мог. Ещё после первой части фразы перевёл взгляд на Валида. – Макс, парень с параллели. Ты его не знаешь, – продолжил возню с одеждой. – Ну так я потому и спрашиваю, что не знаю, Адиль. – Он понадеялся было, что в ответ будет не молчание, но ошибся. Пришлось снова самому разбавлять тишину: – Ничего ведь страшного не случилось? – В каком смысле? – Вспомни, что я раньше сказал. Адиль нахмурился, как раз пытаясь вспомнить. На пару мгновений застыл на месте. – Да дел много по учёбе, вот и разговариваем меньше. Ничего страшного. Всё, я пошёл, – повернулся тот к выходу, поворачивая защёлку и звеня ключами. Потом добавил: – В девять дома, обещаю. – А вот и не угадал, шапку надень! Мальчишка цокнул с лёгкой улыбкой и перед тем, как скрыться из виду, показательно взял с тумбы шапку. Наверняка не подумал о ней изначально, потому что не хотел выглядеть «как лох» – сам когда-то в этом признавался. Хотя было бы за что осуждать, у Валида и самого в своё время была одежда, в которой при ровесниках он ни за что не красовался бы. Это сейчас стало всё равно. Сзади, со стороны спальни тоже послышались шаги. Мориц вышел к любовнику, позёвывая, и опёрся о стенку рядом. Впился тускло-голубыми глазами, которые словно бы после дремоты ещё не успели вернуть свой насыщенный оттенок. По крайней мере, так показалось сначала. Их обладатель улыбнулся. – Зря ты всё же себе в таком удовольствии отказываешь, – произнёс, потягиваясь. – Тем более, что по ночам не всегда спишь. – Мне днём вообще не засыпается. Вот от слова совсем. Ещё хуже, чем ночью. Мужчина вздохнул, усаживаясь в кресло и не сводя с него взгляда. Валид быстро понял, чего он хочет, и сел сбоку. Ждал, когда тот сформулирует, что хочет сказать. – Знаешь, что обидно? – обвил своей ладонью смуглую напротив. – Я знаю о тебе по ощущениям практически всё, и всё равно будто бы ничего. Не в том даже дело, что ты рос в неевропейской культуре… – А может, именно в этом и дело? Такое слишком прямое утверждение поставила немца в тупик. Перед ответом он долго мямлил что-то про себя, как ученик, не выучивший параграф. – Может быть. А может, мы просто слишком рано решили съехаться. – Прошлого не воротишь. Обстоятельства такие были. – Да, понимаю. Но… а пожалуй, забудь, – передумал договаривать туманную мысль, крепче сжимая руку и подтягивая к себе. Заключил в объятия и пристроил голову мужчины под своей. – Ты, кстати, не считаешь так? А то это я всё думал, что мы торопимся, – улыбнулся. – Честно? Вообще не считаю. Даже тогда не считал. И не такое пережил он сам, и не такое пережил с ним.

***

После той ночи ничего кардинально бы не изменилась, если бы матери действительно просто поплохело. Я поверил в это и спокойно уснул, думая так аж до самого следующего дня. Утром мне сказали, чтобы я не волновался и шёл в школу: мама просто приболела и сейчас спит, а как приду, я смогу побыть с ней. Позже оказалось, что больше я её никогда не увижу. Хотя Надим страшно мялся, краснел и отводил глаза прежде, чем сообщить мне, двенадцатилетнему мальчугану, об этом. Да и то получилось так косвенно, что я не сразу понял: – Она в лучшем месте. Оставила нас, потому что иначе никак. Сильно не рыдай по ней только, умоляю, это не поможет. Главное, что ей там, у Бога, хорошо. Пока пытался уловить смысл, стоял без единого звука и смотрел на брата снизу вверх, вскинув брови. А потом их же сдвинул и припустил веки – своих чувств старался не выдавать. Я не понимал теперь не то, что он мне сказал, а зачем он врёт и как такое вообще могло произойти. Тот было уже оставил меня и отправился в свою комнату, но я подбежал рывком, как гепард, и ухватил его за руку. – Как это умерла? Ещё утром всё ведь хорошо было? – Вот так. В жизни всякое бывает. – Когда я попытался прижаться к нему с безмолвной просьбой обнять, он мягко отстранился. – Валид, не до тебя сейчас. Дай самому оклематься. – Да скажи хотя бы почему! – крикнул вслед, когда он уже зашагал быстро и захлопнул за собой дверь. Даже в таком страшном горе, которое касалось нас всех, он не нашёл в себе сил переступить через всю свою нелюбовь ко мне и хоть как-то дать понять: мы всё ещё семья, мы выдержим, нам нужно двигаться дальше. И мне пришлось успокаивать себя самого, насколько я вообще был в состоянии. Но успокоению мешала горькая, более правдоподобная истина. Я выдержу. Мне нужно двигаться дальше. Махмуд, похоже, в это время ещё был в школе, потому спросить у него, что же всё-таки случилось такого, что мамин организм не выдержал, я не мог. Хотя он тоже вряд ли ответил бы. Первым порывом, когда я уже настоялся посреди комнаты со слезами, которые текли сами по себе по лицу, было зайти тихонько к брату в комнату и уже решительнее обнять. Может, тогда его сердце растаяло бы? Но я быстро передумал и сел вместо этого на диван в гостиной. Вместе с матерью из дома, казалось, пропал весь уют. Всё, что в принципе держало моё психическое состояние в норме; по крайней мере, в пределах нормы. Не разгуливали больше по кухне размеренными шагами грациозные босые ноги, не услышать уже мягкого голоса, который просил бы кого-то из нас сходить купить масло или спрашивал, как прошёл день. А о том, кто теперь будет следить за домом и даже при её жизни увядавшим садом, я в силу воспитания и представить себе не мог: из дома ведь пропала навсегда единственная женщина. Но эти заботы были мысленно оставлены на потом. Я прикрыл глаза и старался выровнять дыхание. Может, Надим и был прав – слезами горю не поможешь. Но от них становится легче потом весь свой траур прорабатывать и сводить на нет. Добавил бы я сейчас, а тогда мог только повторять про себя сказанное братом. Сильно не рыдай, это не поможет. Вот только хуже, чем сдерживать чувства, у меня всегда получалось разве что танцевать балет. Я именно с тех лет и взял в привычку ходить или даже почти бегать по комнате, если меня что-то слишком гложет, а покричать или хорошенько выплакаться я не могу. Вот и тогда ни с того ни с сего встал да зашагал от окна к дивану, а от него к собственной комнате и обратно. Вроде как тихо. Остановился на третьем намотанном кругу у окна и опёрся о подоконник. Отвернув штору, увидел, что домой возвращался отец вместе со средним сыном и относительно молодой парой. Вся компания вышла из машины. Это и сделалось стимулом к тому, чтобы изобразить наконец состояние, близкое к равнодушию, и усесться в ожидании. Все вошедшие в комнату сохраняли бесстрастную маску, но время от времени она спадала. Брат печально водил глазами, отец подавленно их прикрывал, еле знакомая мне женщина ложилась на плечо еле знакомому мужчине. Потому-то что-то внутри останавливало при мысли о том, чтобы подойти к ним и хоть что-то выяснить. Я молча наблюдал, как глава семьи, оставив дверь открытой, прошёл вглубь дома, а по пути позвал Махмуда и кивнул на меня со строгим выражением лица. Тот сел рядом со мной и тоже помялся немного прежде, чем что-либо произнести. Я в это время присмотрелся к гостям, узнав младшую сестру отца, Джамилю, и её мужа, отправившегося, собственно, за отцом. Хоть убейте, его имя навсегда выскочило из головы. – Примерно через час другие родственники подойдут… Сядешь с ними, молитвы можешь не читать. Мы отвезём маму на кладбище. По законам ислама, которые наша семья соблюдала вместе с остальными в округе – иногда для галочки, но чаще осознанно, – умерший должен быть захоронен в день своей гибели до захода солнца. А если это физически невозможно, то на следующий день. Никакого морга или тем более вскрытия – если только причина смерти неясна. Этот случай исключением не стал, значит, всё было вполне понятно, но против меня просто будто бы устроили тайный заговор. – А я? – В каком смысле а ты? – Не еду...? Я, в конце концов, тоже её сын. Махмуд выдохнул, опуская веки, и приподнял голову прежде, чем ответить. – Не тупи и вспомни, сколько тебе лет. – Я даже увидеть её не имею права в последний раз?! – почти вскочил и срывающимся голосом воскликнул. – Не ори. Имеешь. Иди посмотри, такое приятное зрелище, сказка прямо! К нам подключилась Джамиля, которую подозвал муженёк, сказав моему брату, чтобы тот не плевался ядом. Никто тут не поёт, мол, от радости. Я проигнорировал их обоих и отправился в родительскую спальню, как оказалось, вырвавшись далеко вперёд супругов. Парень, вероятно, ожидал, что запугивание остановит меня от подобных действий, но глубоко ошибся. Дверь в комнату прилично скрипела, но это не отвлекло отца, стоявшего далеко от постели, одной ногой на терраске снаружи. Я без единой капли страха подошёл к кровати, на которой матушка и лежала. Побледневшая, с еле заметно приоткрытыми глазами серовато-зелёного цвета – достаточно редкое явление в наших краях. Из-под покрывала виднелось безжизненное лицо, часть шеи и руки с тёмными пятнами у плеч, неестественно аккуратно лежавшие чуть ниже груди. Я смотрел на неё и до последнего надеялся, что меня разыгрывают. Что я, наверное, сделал что-то совсем не то, вернулся слишком поздно вчера домой, вот меня и решили так наказать. Выбелили ей кожу, пригрозили что-нибудь сделать, если она не подыграет, но не могла же она в самом деле умереть! – Мам, я всё понял, – тихо сказал, глотая комок и подошёл ближе. Притрагиваться не осмеливался. – Прости, только не пугай больше так. Наверное, в этот момент вся моя незаметность ниндзя и канула в лету. Едва я это проговорил, дверь сзади закрылась, и отец быстро направился ко мне. Однако при двух гостях, только что, как оказалось, пришедших, не стал меня отчитывать. Мне позволено было понаблюдать за Джамилей, омывающей её тело. Зрелище действительно было не самой большой радостью для глаз, как мне и пообещал брат, но заставить себя отвернуться и уйти я не мог. Я просто оттягивал ту последнюю секунду, когда буду её видеть вживую, а не на фотографиях, в снах или просто мыслях. Тем более, что на похороны меня не пускали по какой-то причине. Сомневаюсь, что меня действительно считали за слишком маленького для этого. – Что это за рана? – случайно спросил я вслух, глядя на голую кожу у левой ключицы. Девушка в тёмно-сером платке быстро завернула эту часть тела в саван. – Поранилась случайно. – Так сильно? – Наверное. Тело в гробу вскоре действительно увезли без меня. В машине были оба моих брата, сам вдовец и кто-то из ближайших родственников матери. Вместе с остальными сидевшими в кругу и молившимися за её упокой я чувствовал себя не в своей тарелке. Я должен был быть сейчас там, провожать в последний путь женщину, значившую что-то для меня больше, чем все остальные вместе взятые, а я сидел тут, среди её четвероюродных сестёр и тёть по какой-то там линии. Меня в какой-то момент даже расстраивало не столько расставание с ней, сколько то, что моей к ней привязанностью аж так пренебрегали. Так сильно расстраивало, что я и фразу «не буду» выговорить не смог, когда мне передали Коран. Просто отдал его своему деду, сидевшему рядом, и склонил голову. Меня не осудили. Кто-то, сидевший с другой стороны, приобнял меня, но я не особенно это ощутил. Домашние вернулись относительно рано, хотя мне казалось, будто прошла целая вечность. К тому же, я ощущал какую-то слабость и едва держался, чтобы не уснуть на чужом плече. Однако чай, который позже сделала моя старшая двоюродная сестра, в некоторой степени спас ситуацию. Я плохо помню, о чём мы говорили, когда маленькую книжку наконец отложили. О подробностях произошедшего отец умалчивал, делая вид, что не мог рассказать от разъедающего изнутри горя. Хотя чёрт его знает, может, они действительно друг друга любили. Я воспринимал их скорее как партнёров в нашем воспитании, чем как влюблённую пару. К полуночи вся тусовка из родных вплоть до седьмого колена разъехалась. Семья той моей шестнадцатилетней кузины осталась на ночёвку: хозяин дома тихо разговаривал с братом своей покойной жены, который работал вместе с ним, а все остальные, слишком утомившись, сразу отправились спать. Кроме меня, сидевшего на крыльце, и сестры, вышедшей в скором времени ко мне. Лейла подсела ко мне как-то пугающе тихо и сперва молчала. – Прими мои соболезнования, – произнесла за неимением других тем. Я было разозлился – зачем она вообще пришла, если только это и хотела сказать? – но со вздохом куда-то в пустоту это быстро прошло. Глянув мельком на неё, увидел, что она не посчитала нужным прикрыть голову ради похода ко мне. Было абсолютно плевать, я воспринял это как сухой факт. И перед ответом, мало связанным с её попыткой заговорить, нервно сплёл пальцы обеих рук между собой. – Я даже не знаю, от чего она умерла. Хотя имею на это полное право. А у меня его взяли и забрали, пытаясь оправдаться тем, что я ещё ребёнок. Подонки грёбаные. – Где ты таким словам научился? Тем более в сторону своей семьи. – Мою семью мы сегодня хоронили, а с этими тремя, будь моя воля, я ничего общего не имел бы. Больше девушка со мной не спорила. И вообще между нами повисла неловкая пауза, пока я не попытался вежливо попросить: – Оставь меня, пожалуйста. Мне плохо в самом деле, я заплакать пытаюсь, а при тебе не могу. – Я вообще-то слежу за тобой тут. А то неспокойно мне… – Ещё одна. Да мне не пять лет в конце концов! Не убегу я в пустыню и не заблужусь там. И ничего с собой не сделаю. Меня можно одного оставлять, почему я это доказывать вообще должен?! Лейла в шоке уставилась на меня, вскочившего от возбуждения. – Уйди. Пожалуйста. Ничего страшного не произойдёт. А если и произойдёт, это не твоя вина будет. То ли она испугалась моей импульсивности, то ли просто поняла, что больше не стоило стоять у меня над душой, но я добился своего и вновь остался один. Выпустить хоть одну слезу оказалось и без того тяжело: я страшно боялся, что моё отсутствие в доме заметит родитель и выйдет, чтобы надавать ремня. Кое-как да вышло выпустить пар в собственный локоть, лежавший на коленях, спустя минут двадцать попыток. Кроме моих всхлипов ночную тишину больше ничего не разбавляло. Проснулся я довольно рано, так, что аж сам удивился. И как можно быстрее покинул территорию дома, чтобы не сталкиваться с домашними. Ах, да, ну и чтобы избежать похода в мечеть, но это скорее второстепенное. Была пятница, молитвенный день и единственный полноценный выходной. Женщины и девочки обычно оставались дома, поэтому я направился к Самре. Тем более, что у меня не было близких друзей мужского пола. К имевшимся я приходил, чтобы подурачиться и посплетничать, а поддержки мог искать только у неё. Я прекрасно знал, что мой стук уже не должен был кого-то разбудить, и всё равно стоял полминуты у двери как истукан. Хотя скорее потому, что мысленно улетел куда-то далеко отсюда, чем от нерешительности. Но после того, как я постучался-таки, мне открылось знакомое улыбчивое лицо. Ещё не Самры – её родительницы. – Ой, Валид, привет. Ты за своей подругой? – Она, вероятно, не заметила всей мрачности моей физиономии, а потому спокойно отреагировала на молчаливый кивок. – Она сейчас завтракает. Может, и ты голодный? – Нет, спасибо. Я предпочёл подождать в прихожей, пока она «одевалась поприличнее» – гостей сегодня никто не ждал. Ко мне девочка вышла в бесформенных тусклых штанах и футболке с длинным рукавом; выделялась только голова, покрытая сиреневой тканью. Она любезно провела меня в зал и при матери не стала спрашивать, отчего у меня такой тяжёлый вид. Зато спросила, будучи со мной один на один. Я перед ответом внимательно огляделся, убеждаясь, что никто точно нас не услышит. – Мама… – Я вздохнул. – Нет её больше. Хотел было добавить что-то вроде «это ещё не самое страшное» и начать трёхчасовую жалобу на остальных членов семьи, но быстро осёкся. То ещё это было бы кощунство. – Господи, – шёпотом сказала Самра, наблюдая, как мои руки царапали друг друга, пытаясь уже не подтолкнуть хозяина к слезам, а сдержать их. Зря я, тряпка такая, пришёл к ней сейчас, думалось мне. Я опустил стыдливо голову, когда увидел боковым зрением, что та уставилась в ожидании продолжения на меня. Позже почувствовал, что мою руку аккуратно взяли. – Идём во двор. Ослушаться я не смог. И выйдя, окончательно дал волю своим чувствам, но лицо всё ещё отводил от подруги, просто склоняясь в другую сторону. Постоянно умолял извинить меня и мою слабость в перерывах между всхлипами – когда в принципе был способен что-то сказать. А объятия не принимал. – Не надо. Не надо. Прости. – Да за что? Ты же не виноват ни в чём. На вопрос я не отвечал и продолжал выплакивать все внуренности. Будто и не услышал его. А Самра возымела-таки наглость прильнуть ко мне крепче, чем когда я без проблем отталкивал её. Теперь оставалось лечь к ней на плечо и молиться про себя, чтобы нас не увидел кто-то ещё. И чтобы она сама не сильно меня осуждала. Успокоиться получилось крайне нескоро, и то я хотя мог поддерживать разговор, даже поприветствовал отца и братьев девочки с натянутой улыбкой, но всё ещё расстраивался из-за любой мелочи. Я о том самом хроническом состоянии между истерикой и абсолютным наплевательством, которого я ещё не достиг. Сара старалась больше перевести тему, а утешала разве что физически, заключая в объятия и приглаживая, да повторяя моё имя через вздохи. Не берусь её судить. Я не знаю, что сделал бы сам, окажись я на её месте. Вне дома я пробыл несколько часов, пока за мной не пришёл Махмуд. Он, видно, первый догадался, что я могу быть здесь, и, не здороваясь, но вежливо спросил у отца семейства, не пробегал ли я мимо. А забирая меня, ругать не стал, да и вообще смотрел с каким-то даже пониманием. Не стали меня ругать и остальные предки: родитель вместе с Надимом сидели за маленьким кухонным столом, не найдя в себе сил даже посмотреть в мою сторону. Тяжесть дома царила невыносимая первые несколько недель, которые длился траур. Отец вышел на работу, а мы с братьями разбегались кто к друзьям, кто ещё куда. Я обычно навещал Самру, но вскоре заново влился и в мальчишескую компанию. Так, правда, и не рассказал, почему пропал аж на месяц, но с меня этого не стали требовать. – Ты же в порядке теперь? – Спросил тогда Динар. Я хмыкнул довольно и кивнул, пусть это пока что было не совсем так. – Ну вот и всё, гуляем дальше. В те немногие часы, которые мы остатками нашей семьи проводили вместе, у меня редко хватало смелости начать разговор, не то что мусолить тему с причиной смерти матери. Как правило, мы утыкались в старенький телевизор, если он ловил что-то сносное, или ели вместе какую-то безвкусную стряпню, приготовленную кем-нибудь из нас просто для того, чтобы никто не умер ещё и от голода. Отец вместе с самым старшим сыном время от времени ходили вдвоём покурить во двор, и Махмуд, как оказалось, тоже – но скрывался. Хотя об этом я узнал позднее. Его день рождения выпал на сороковой день после смерти матери, когда в доме снова вся родня и не только собралась на третьи по счёту поминки. В те времена у нас это был обычный день, в который просто становишься на год старше. Исключением из правила могло быть совершеннолетие, но у него не стало; уж не знаю, было ли ему за это обидно. Стояло начало декабря: снег в Ираке – явление крайне нечастое, но воздух и без него был прохладным, и вечером в майке уже не прогуляешься. Однако в доме было недостаточно места, и гости разместились под навесом во дворе, кто обмотан в плед, кто одетый в кофту. Мориц, наверное, без проблем сидел бы полуголый в эту погоду, но мы для такого слишком избалованы жарким климатом. Средний сын отошёл по какой-то причине в другой конец участка, а я, будучи единственным, кто сидел в одной футболке, начал подрагивать и жалеть о своей недальновидности. Тем более, что один из нескольких дядь отругал меня шутливо и отправил с позволения отца домой за чем-то потеплее. Я ничего не сказал и покорно встал из-за стола. По дороге и наткнулся на своего брата, сидевшего у забора. В пальцах сразу стала заметна сигарета, но глаза были такими покрасневшими и влажными, что явно не только от неё. Стоял, глядя на парня, пока тот сам меня не заметил. – Кхм, извини, – отвернулся, уходя дальше. – Нет, всё в норме. Садись со мной. Меня шокировала внезапная возможность, но я от неё не отказался. Сказал только прямо, что иду за дополнительной одеждой. – Захвати мне покрывало. Мы сначала сидели молча. Махмуд то покуривал, то шмыгал носом и старался выровнять дыхание. Я и сам рядом с ним почувствовал, как камень на душе только укреплялся вместо того, чтобы разбиваться потихоньку на мелкие кусочки и оставить в один день меня в покое. – Дай мне тоже, – глянул на его руку и кивнул в сторону пальцев. – Это же не единственная? – Малой ещё. – Самый умный? Ты-то когда начал? Тот задумался, приковав чернющие, как почти у всех мужчин в нашем роду, глаза к такому же тёмному небу. – Лет с тринадцати, кажется. – Ну так и мне тринадцать скоро. Так что не жадничай. Хмыкнув, он пожертвовал-таки для меня одну штучку, даже помог разобраться с зажигалкой. Отцу, если тот нас застанет, наказал соврать, что мы тут просто плачемся друг другу в плечо. В итоге частично так оно и вышло. – Надим хотел попросить у тебя прощения, но не отваживается. Поэтому говорю я. – За что? – Ну, раз ты забыл, значит, он прощён, – улыбнулся. – Так и передам. Я-то потом вспомнил, как самый старший брат оттолкнул, когда я захотел разделить с ним печаль телесным контактом, но уже действительно простил его. С Махмудом мы тем вечером, наверное, впервые говорили не то что спокойно, даже как-то душевно что ли. Без упрёков, обвинений, без обычно присущей сухости – высказали друг другу всё, что болело по поводу этой ситуации. Начиная перемыванием косточек каждому гостю и заканчивая женщиной, благодаря внезапной кончине которой эти лицемеры, истерички, хамы и остальные, более приличные люди тут собрались. Жаль только, ответа на вопрос, больше всего мучавший меня всё то время, я так и не получил. – Братишка, я сам не знаю, от чего и почему. Я сам пришёл с гулянки тогда, мне сказали, ничего не объясняя – мама умирает, накрой её одеялом и смотри, когда Валид придёт. А спросить я боялся, у них такие лица были… Да и сейчас боюсь. Эта фраза в каком-то смысле дала мне понять, что пропасть между нами не бездонная. Мы как минимум одинаково боимся тех, кто старше нас. И одинаково сильно скорбим. – Может, хоть что-то в её виде выдавало причину? – Либо ничего, либо я просто, идиот такой, не взялся запомнить. Извини уж. В тот формально установленный конец траура мы с ним очень сблизились всего за какие-то полчаса. Чего уж там, получив такое тёплое отношение со стороны Махмуда, я стал несколько увереннее в себе, попытавшись добиться того же от Надима. В том смысле, что сам стал вместе со средним братом расспрашивать его о жизни и говорил о своей. Лёд вокруг его сердца оказался плотнее, но всё же подо льдом и у него было сердце. Обычное человеческое сердце.