Когда стихает зной

На учёбе мы вели себя как обычно, но друг в другу в глаза смотрели с теперь уже вполне ясным радостным трепетом. Буквально через пару часиков школа кончится и мы вместе пойдём домой. Вот-вот опять убежим на перемене бесноваться на заднем дворе, будто нам пять, а не пятнадцать, осталось только перетерпеть математику. Хотя мы и на математике занимались не всегда тем, чем должны. Нас уже не единожды друг от друга отсаживали, но тогда мы общались глазами, чуть ли не телепатически. А теперь между нами была только одна парта. За ней сидел сговорчивый паренёк, любезно передавший скомканный лист бумаги спереди мне. «Что собираешься с Самрой делать?» Вопрос риторический. Или ответ был, но я не желал его искать. Тем более не желал теперь думать об учёбе. Какие тут тебе формулы, когда ты загнан в экзистенциальный кризис одной только фразой. Непрошенным напоминанием, эдаким ударом сковородкой реальности по голове. До написанного на бумажке я как-то забыл о том, что вообще-то воюю на два фронта. «Делать вид, что ничего не произошло. А что ещё? Ты представь, как это выглядеть будет. Она и так жалуется, что я вечно с друзьями, а я возьму и в таком контексте вообще прекращу с ней общение» На листке еле поместился мой посыл Динару. Для новых сообщений он вырвал уже новенький, в ту же клетку. «Так ты ведь её с собой берёшь иногда?» «Брать с собой в мальчишескую компанию – одно, и совсем другое – быть с ней наедине. Страшно мне, блин, ты же должен понять» Мне быстро стало стыдно за такую вот ребяческую слабость, в которой я признался концовкой. На это он понимающе промолчал. При личном разговоре мы эту тему больше не затрагивали, а на перемене уселись на скамейке на заднем дворе. Вернее, парень попытался затронуть, но вселенная уберегла меня от этого. – Слушай, но так же не может продолжаться веч… – Целый день вдвоём ходите, как сладкая парочка, а в мою сторону и не смотрите! – послышался голос другого одноклассника. Для артистизма он сопровождал свою речь распахнутыми как перед объятиями руками, а на лице сверкала шутливая улыбка. – Обнялись, привет-доброе утро-как суббота, и всё? – Да нет, не всё. Садись с нами. Как обычно бывало в компаниях, где присутствует больше двух людей, Динар говорил изредка. И я внимание как-то инстинктивно переключил на пришедшего общего знакомого. Болтали мы о завтрашней проверочной и обсудили металл-группу, недавно появившуюся на наших просторах и ещё не бежавшую в Америку. Я иногда посматривал на Динара, замечал мельком, что он расстроен. Думал, что стоило бы что-то с этим сделать, но когда нужно было идти на последний урок, о своём намерении благополучно забыл. Да и парень, кажется, отошёл; смысла в подобном не оставалось. Вечер того мартовского дня я проводил за чаем в мирной компании брата. Мы мало болтали, но это не виделось мне чем-то неловким. Очередная пауза прервалась внезапно: почтальон принёс отцовское письмо. – Откуда пишет? – глянул я Махмуду через плечо на приоткрытый конверт. Помимо полного имени отправителя на нём должна была красоваться хотя бы провинция, но я её тогда не увидел. В письме о ней тоже ничего не писалось. «Я на юге Ирака», – вот и всё, что мы знали о его местоположении. – «Если я когда-нибудь буду жаловаться на жару в столице, разрешаю бить тапком в голову. Но не младшему» – Эй, почему это?! – возмутился я под смешок брата. Тот ничего не ответил, продолжая читать. «Если без шуток, ситуация напряжённая, не буду лукавить. Всех подробностей раскрыть не могу. Надейтесь на лучшее, готовьтесь к худшему. Вас вряд ли тронут, но то, что вы будете наблюдать в окнах, не для слабонервных» На этом он приостановился, опуская текст письма. Голова оставалась на том же месте. Глянув на него, я заметил в лице не горечь, которую ждал, а скорее отказ верить в написанное. Я мягко взял конверт из его рук, боялся, что он мог от этого вспыхнуть. – Я могу продолжить? – Можешь. «В любом случае, будьте предельно аккуратны. Бойтесь, плачьте, но знайте, что это не навсегда. Наша возьмёт и всё станет как прежде» Дальнейший текст был старательно перечёркнут. Мы уже вдвоём пробовали разгадать этот шифр. Скорее всего, он написал это, расчувствовавшись от тоски по нам, а потом перечитал и раскраснелся от стыда. И мы более чем убедились в этом, когда смогли прочесть скрытое. «Если вдруг меня не станет в ближайшем будущем, знайте: я люблю вас, как любой нормальный отец. А может, и вдвое больше, раз уж ваша мать и моя жена где-то далеко. Я до сих пор горюю, чтоб вы знали, и вас лишиться точно не смогу. Как зной стихает и не мешает голове работать, вспоминаю её. И вас вспоминаю» Это был далеко не конец письма, но последнее, что отложилось у меня в памяти. Нет, не отложилось, клеймом осталось. Отец никогда подобного не говорил в жизни, а тогда будто под зельем правды ездил ручкой по листу. Письмо опустилось на левую сторону дивана. Я посмотрел вправо, где сидел брат. Он расчувствовался. Сидел неподвижно, а в глазах тонкая плёнка влаги застыла. Я только дотронулся по-приятельски до его плеча, а он в то же мгновение крепко обнял. Позорной плёнкой на глазах заразил и меня. На слово «позорной» в какой-то момент стало всё равно. Я позволил себе со слезами выплеснуть и печаль, и страх завтрашнего дня. Рука, проходившаяся по спине, не успокаивала, но убери её Махмуд, я бы тут же почувствовал себя голым и беззащитным. – Ты только недолго, хорошо? – сипло попросил он. – Скоро спать ложиться. Я покивал. Как пришёл в себя, пожелал ему спокойной ночи и ретировался в свою комнату. Беда пришла, когда не успел и ненавистный будильник в школу прозвучать. Да даже время предрассветной молитвы ещё не наступило, а я уже проснулся от странных звуков. Недоумение моё за еле ощутимый промежуток времени превратилось в ужас: грохот раз в минуту повторялся и был всё ближе. Подойти к окну было наихудшей идеей. И я не подошёл из вполне разумного страха. Встав с кровати, направился на ватных ногах к брату. По дороге сильно медлил, умышленно шел близко к стенке. Звуки продолжались. Краем глаза я увидел столпы пыли, скопившиеся где-то вдалеке. Махмуда будто не оказалось в спальне. Только вглядевшись можно было увидеть, что он прячется под одеялом. Даже не дышит почти. Я подошёл, уверенно сдёрнул наполовину накрывающее его полотно. — Что ты делаешь? — в полусонном состоянии выдал он. Потёр глаза, посмотрел на меня. — Сходи лучше к соседям и скажи, что спать надо, а не хрен пойми чем заниматься. — Это не соседи… Он должен был то ли заметить, как я побледнел от стресса, то ли распознать неладное по голосу. Без лишних слов он подполз к окну, приоткрывая шторы. Я встал туда же, отодвинул их ещё дальше. В этот же самый момент взрыв прогремел совсем рядом с нашим районом. — Господи! — отскочил Махмуд от окна, отпуская ткань на окнах. Моё тело тряпичной куклой опустилось на кровать и тут же на неё легло. Меня, кажется, потряхивало, и брат смотрел на меня как-то отчуждённо, будто и такое зрелище не заставило его проснуться. Что мы должны были делать, как себя вести в такой ситуации, никто нам не рассказывал. Да мы даже тайком о подобном не задумывались. Ни я, ни Махмуд, ни миллионы других иракцев. Выбраться на улицу, дабы не убило обломками? Так убьет снарядом. Спрятаться в подвале и забаррикадировать вход? А достаточно ли он у нас глубокий? Но если до нас долетит бомба, а мы будем в это время здесь, точно не жить. — В подвал надо, — я резко смог приподняться, схватился аж на секунду за голову. Махмуд, припугнувшись, взял за плечи и твёрдо поставил на полу. — Идём. Брат ещё раз посмотрел на творящийся около далёких зданий тихий ужас и пошёл по моим стопам. Внизу никаких шумов с улицы слышно не было. Немудрено. Нас окружали лишь допотопных времён остатки материалов да свет от фонарика в моих руках. Включил я его просто чтобы не было так дискомфортно. Что-то защемило в груди. Но испуганного кома в горле не было: наплакался я ещё вчера. Лучше бы был. Выпустив его, я бы ощутил хоть какое-то облегчение. А что имел на деле? Не ощущаемую, но абсолютно реальную дрожь в конечностях. Неведение. Желание упасть в обморок и проснуться, когда всё закончится. Благодарность Богу за каждую прожитую секунду. Я не думал даже, стоят ли эти секунды того. В какой-то момент я уловил шепот рядом с собой. Инстинктивно повернул фонарик к ногам брата, когда посмотрел на него сам. Слова молитвы, кроме имени Бога, почти не разбирались сквозь дрожь голоса. Когда он подуспокоился, а его голос выровнялся, я стал мысленно повторять за ним, опираясь о стенку. — …прошу сделать Коран весной сердца моего, светом души моей и причиной исчезновения моей грусти, прекращения моего беспокойства… Дослушав, я прислонил ладони к лицу и шумно выдохнул. Пока пытался выплеснуть вот так всю панику, на плечо легла вновь твердая рука. Ничего не помогало. Чем дольше я находился здесь, тем глубже тонул в каше всех самых негативных чувств. Вас не тронут. Ага, как же. — Не хочется как-то так рано в ад, — попробовал усмехнуться. Голос дрогнул, как только я заговорил, но смахнуть со щёк скупую слезинку вышло. — Чего в ад-то? — А куда, в рай что ли? — Не выдумывай. Всё будет нормально, — нащупал мой торс и взял в кольцо своих рук. — Проживём ещё долго и счастливо. И отца увидим, и рай. Только последнее не скоро. Дай Бог, не скоро. Нет нужды ему нас забирать. Сложно верить сладким речам, когда действительность убеждает в обратном. Я пытался. Жалко, так и не отблагодарил его за неудачную, но попытку уберечь от печали. Местами даже разочаровал, когда стал совсем взрослым. Мы просидели в сомнительном бомбоубежище минут сорок, не меньше. Хотя чувство времени сбивалось. — Ну что ты ещё хочешь услышать? — всё не оставлял надежды успокоить меня Махмуд. — Я что хочу? — встрепенулся: сейчас или никогда. — Не услышать, а убедиться, что там всё уже ничего не взрывается. — «И не будет», мысленно добавлял. — Я с твоего позволения пойду проверю. — Ты пойдёшь и проверишь, даже если я не позволю. — Именно. Я встал, хотел было действительно пойти и даже фонарик готовился выключить. Но меня задержали болезненной хваткой за запястье, в котором он и был. — Валид… это тебе не травку покурить. Там на самом деле опасно. До сих пор, скорее всего. — Если мы ещё не услышали тут, как что-то обвалилось — значит, я могу пойти проверить. С этим он уже не стал спорить. Я не уповал на то, что бомбардировки взаправду прекратятся, однако выйдя, не застал больше не единого взрыва. Вместо этого кто-то бежал скорее домой, кто-то уже выглядывал из окон глазами слепых напуганных котят. Вдалеке, где-то около районной администрации, бушевал пожар. Да, подумал я, это вполне разумно. Они будут бить в первую очередь по правительству. По военным объектам, по людям, приближённым к ним. Возможно, и их семьям. Особенно, когда они сконцентрированы на одной площади. Приведя с собой эту мысль, вернулся настоящий страх. Я смотрел в оконное стекло из приоткрытой шторы, то на своё незадачливое лицо, то на вид снаружи. Не мог ни сдвинуться, ни отвести взгляд. И стоял так, по-видимому, долго — услышал шаги сзади. — Всё же кончилось? — с надеждой спросил, подходя ко мне. Вторая пара глаз так же незадачливо уставилась вперёд. Лучше бы он этого не говорил. Накаркал же, чёрт возьми. До уха долетел гул в небе. Я ещё сильнее закрылся шторой, оставил выглядывать лишь глаза и лоб. Махмуд спрятался совсем по инстинкту. Это вряд ли спасло бы, если бы пилот решил, что именно наш либо любой рядом стоящий дом — опасность. Но нам повезло. На самолёте были надписи латинскими буквами. Какие — разобрать сложно, когда объект так далеко. — Он пролетел. Можешь не прятаться. — Мать твою, ты самоубийца, — выругался тот, привставая. Наступило затишье, и продлилось оно весь день. На закате зазвучали песни из минарета. Я решил, что на сегодня это всё, хотел по-быстрому сходить в магазин, но вакханалия повторилась. Прямо после четвёртого намаза. Мы уже не стали прятаться в подвале, когда увидели, что жилые дома не трогают. Меня успокоило и то, что среди самолётов были наши истребители. Совсем немного, но успокоило. Одарило какой-то надеждой на то, что наша армия не вошь, которую можно просто раздавить и улететь назад. Где-то средь защитников — вернее, их помощников — был отец. Я думал о нём, о том, в опасности ли он сейчас и страшно ли ему так же, как нам, разбавляя травяной чай в кружке. Тот фрагмент из письма напомнил, что чувства у него всё же есть. А значит, в том числе тревога. — Как думаешь, придут они за нами? Брат полусидел рядом, опираясь мягким местом о стол, и тоже держал в руке горячую чашку. Над ответом долго раздумывал и должен был выдать что-то гениальное. — Кто они-то? — Америкосы, ну. Странно, что ты ещё не понял, кто эти ребята. — Я-то понял. Не знаю… вряд ли. Не просто так их за демократию эту всю хвалят. — Так они сами себя и хвалят. — Не всегда. Знал бы ты, сколько моих однокурсников туда свалить не прочь были бы. — Ну, а они откуда знают, как оно там? — Откуда-то ж знают. Я посмеялся, отпил ещё. Напиток уже подостыл, но в нашу погоду от этого делался только вкуснее. Да и от нервозности спасал почему-то лучше. — Чёрт… — Что такое? Парень залпом допил, быстро подошёл к окну, приоткрывая штору. Будто что-то выискивал, и чем дольше искал, тем разочарованнее становился. — Эй! — Как думаешь, Русафу можно отсюда увидеть? — Кого увидеть? А-а… Сомневаюсь. Слишком уж далеко. Тебе-то зачем? — А ты вспомни, кто там живёт. «И кто же там живёт?» — почти уже спросил я. Но мозги вправились сами собой. Надим вместе со своей новоиспечённой супругой. Но они-то уж точно не должны пострадать. Вместе с ним я вспомнил и других, уже исключительно своих знакомых. Друзей и… не совсем друзей. Динара, Самру, именно их. Я обязан выяснить, всё ли с ними хорошо. Особенно касаемо первого. На рубеже марта и апреля позитивные прогнозы, ничем не подкреплённые и призванные лишь утешить, подтвердились. Как только всё стихло, причём стихло на несколько дней, Надим сам вместе с женой прибежал к нам. Я в это время был в спальне да глядел в потолок. День тогда был даже для весны какой-то слишком горячий. – Иди гостей встречай, лежебока, — прибежал, нет, припорхал ко мне брат, окрылённый, как его тёзка-пророк, на которого снизошло откровение. Гости определённо должны были быть долгожданными. Хаджар, верная спутница Надима с румяными щеками и бегающими глазами, сегодня была ровно такой же. А он, казалось, даже окреп и возмужал, пока был с ней. Вот так, ещё вчера под «мальчишки» отец имел ввиду и его тоже, а сегодня он женат и живёт отдельно. Я уже и забыл обо всех наших ссорах, мелких и не очень, и сам неимоверно радовался тому, что вижу его живым. — Меньше года назад съехал — и уже гости? — посмеялся добродушно. — Привет, Валид, — добавил, коротко меня обнимая. Я только неловко обхватил его бока локтями в ответ. — Да я ж образно. — Ну, а я шучу. Вчетвером расположились на диване. В тесноте, да не в обиде. Хаджар из слов пока обронила только приветствие, а теперь поправляла еле заметными взмахами рук одежду. Да и вообще мы все какое-то время слушали тишину. — Что-то от отца слышно было? — Как раз-таки было, — завёлся Махмуд, вставая. Далее прошёл к шкафу с тайником в спальне и оттуда добавил: — Но ещё до начала этого всего. Мужчина всё равно с трепетом ждал, что же такого ему принесут. Будто там могло быть не письмо, а чек на миллион долларов и иорданские паспорта для нас всех. Ему был вручен аккуратно вскрытый конверт. Супруга хотела была вместе с ним в него заглянуть, но предупреждение прозвучало раньше. — Лучше прочитай дома. — А что там такого? Мы с ним, дешифровщики от Бога, по-свойски переглянулись. Объясняться взялся не я. — Потом поймёшь. Я ведь этого просто так не сказал бы. — И то верно… ладно. Надим передал прямоугольничек жене — та еле выглядывающей из-под чадры ладонью положила куда-то под неё. Я долго пялился на неё под впечатлением, пока не понял, что там всего лишь сумка. — Почему ты к себе не положишь? — Куда мне? В карман? — Не заводись, — заговорила, продолжая за него, Хаджар: — У нас в квартале много военных. Похождения с рюкзаками и подобными им вещами не приветствуют, но ни одну женщину пока на их предмет не проверили. — Странно, — решил я. — Как есть. Мы с братом в очередной раз вскипятили воду, закусывать предложили имевшимся скудным запасом фиников. Разговаривать старались побольше о семейных хлопотах, пореже о политике. В такой-то ситуации выходило, конечно, не мастерски. Я уже мало что могу вспомнить из сказанного позднее в тот день. Листовки, разбросанные военными, гласили, что с начальных дней апреля все мирные жители, желающие жить и сохранить здоровье, должны соблюдать комендантский час. Вновь на необозначенный промежуток времени. Оставалось всего ничего, чтобы увидеть целыми и невредимыми либо Динара, либо Самру. Именно так, не двух сразу — много хочу, да мало получу. И выбор мой пал на вполне очевидного человека. Парень почти не выглядел напуганным. Скорее изнемождённым немой истерикой, даже похудел немного. Страшно было представить, насколько плохо ему было пару суток назад, когда я не видел и не мог подставить плечо. Когда я сам не понимал до конца, что чувствую и насколько сильно. Хотел попытаться подставить теперь, но он без всяких формальностей уходил от любой смежной с происходящим темы: — Не об этом. Я не для этого тебя пустил. В сердце кололо как шипами, пекло как в доменной печи. Но я продолжал держать его поближе к себе с помощью рук. Знал и убеждал свою эмоциональную часть: это не от недоверия. От желания абстрагироваться. – Ладно. Знаешь, что удивляет? Что ещё чуть-чуть, закончится вот это, походим в школу, и десятый класс позади. Мне до сих пор кажется, что я в развитии остановился где-то в восьмом. А оно вот как. Парень отстранился во временном безмолвии от меня. Достал кальян, тот самый, который сопроводил разок безбожные азартные игры. Заправив, сделал затяжку, расслабленно выпустил её из себя и передал трубку мне. Уж явно не старался сделать любое своё движение эстетичным и каким-то грациозным. А я по каждой клеточке его рук, рта, зрачков иссох, как роза в пустыне. – Вообще не сказал бы. – Так значит, я не остановился, а резко постарел, – усмехнулся, сделав вторую затяжку. – Раз всё мимо меня стало проходить. – Нет, я про то, что ты якобы с восьмого класса не развиваешься. Развиваешься ещё как. Я тебя таким дурачком помню, чтоб ты знал. Да и себя. А сейчас… Динар вдруг посмотрел мне в глаза в ответ. Он так и не нашёл, чем заполнить внезапный пробел, но я понял и без лишних слов. Я б и сам на его месте вряд ли продолжил. Впился бы в губы, крепко обнимая за талию, и целовал, пока на мозг не станет давить гипоксия. – Мы тут не одни. Плохо, – резюмировал я. – А что мне, всех домашних на растерзание солнцу выкинуть? – Неплохо было бы. Да не смотри так, шучу я! – Теперь такие шутки надолго, я так понимаю. Я посмеялся. Негромко, но заливисто и искренне. Парень только улыбнулся натянуто, дабы не угнетать обстановку, что только нормализовалась. Идея для места, чтобы изолироваться, зарницей вспыхнула в голове. Я встал, подходя к окну и из него оглядел всю досягаемую площадь участка. Клумбы, входная дверь. Закрытый гараж. – Ты чего это? Прямого ответа я не дал. Он вскочил, желая подойти, но я вернулся в ту же точку раньше. Уже, правда, не садился на кровать. – У вас там в гараже комфортно будет? – А к чему… молчи, я понял. Чего это вы задумали, молодой человек? – Ничего из ряда вон. Просто там можно будет отключить цензуру. – Ну раз ничего из ряда вон, – сменил он тон на диаметрально противоположный. Улыбнулся. Его отец настраивал телевизор, когда мы подошли за разрешением побыть в их гараже. Сосредоточенные глаза были зелёные, как у моего приятеля, но скорее походили на табак, чем что-то нежное, тянущее к себе. Подходя издалека («я хочу кое-что попросить»), Динар стал терпеливо ждать, когда мужчина обратит на нас внимание. Медлительность, по-видимому, у них в крови. – Проси. – Где у нас ключи от гаража и машины? Хочу Валиду показать. Отец закрыл все механизмы и только после обернулся к нам. Не укоризненно, скорее просто озадаченно. – А что там показывать? – Ну-у, – протяжным гласным скрыл неудачность отговорки. Будто экзаменуемый, которому задали каверзный вопрос не по материалу. И тот в итоге не стал заморачиваться над ответом: – Всякое. Разное. Ничего не сломаем, клянусь! Мы не маленькие дети. – Ладно, сейчас, – кинул, уходя куда-то за ними. Позже передал прямиком ему в руки. – Только без фокусов! – Хорошо, хорошо, говорю же. Мы сразу побежали к лестнице, будучи на улице – к гаражу. Смотреть там действительно было нечего. Обычный пыльный полумрак, который почти не спасало оконце в углу стены, и ничегошеньки романтичного. По центру стояло потрёпанное авто, возможно, откуда-то из бывших социалистических стран. Сероватого цвета, небогатого вида. Динаровы же руки были тогда суховатые, хрупкие, но пьянящие в своей нежности. Я почувствовал это почти сразу, когда мы уселись в салоне. Обнял его в ответ левой рукой. – Доверчивый какой у тебя папуля, смотрю. – Да вряд ли он поверил в мою околесицу. Просто запрещает нам только очевидно безумные вещи. Правда, список таких вещей скоро увеличится, — против своих же принципов сказал, стараясь не поникнуть. – Хоть бы ненадолго, а. Ответил, отклонившись к спинке и свободной рукой притронувшись к лицу. Левая так и лежала на плече Динара расслабленной волной. Я не старался показать, как плохо мне вдруг стало, однако тот и без этого нечто такое в моих чертах узрел. Разулся, залез на сиденье с ногами и прильнул ко мне плотнее. – Всё должно быть нормально. Сам ведь говорил. С этой фразой я осознал, что ему заметно полегчало за то время, которое мы провели вдвоём. Комплимент сродни глубине очей и сладости уст. «Ты мне что тот тёплый отвар мелиссы», звучало от него без слов. Но он и голосом это подтвердил. Да ещё взглядом так по-охотничьи мягко впился, что в дрожь по коже пробежалась. – Знаешь, а я бы прям до конца дня тут и просидел, – блаженно прошептал их обладатель. В дополнение он устроил руки на моих бёдрах. Я дрогнул, но ничего против не высказал. – Тут пыльно, холодно и темно. Не то, чтобы меня это волновало, но вдруг ты не до конца осознаёшь. Парень посмеялся – не весело, больше чувственно. – Да и за меня есть кому переживать, кроме тебя. Я не дома строго до захода солнца. – Я помню. Кажется, я хотел сказать что-то ещё, но внимательнее всмотрелся в черты лица перед собой. Те смутно выглядывали из тени и всё же не менее волшебно на меня действовали. Я убрал руку лишь чтобы обеими обвить плечи и шею. Следующий смелый шаг, приблизившись на несколько секунд к моим губам, совершил уже партнёр. Честно сказать, не было в этом ничего смелого, когда мы наедине и увидим любого вошедшего быстрее, чем он нас. Но забыться и пойти дальше было проще простого. Может, стоило оно того? Пока есть время, пока нам не слишком страшно. Неумело, даже неуверенно я повторил за ним, задержавшись. Динар как за мной весь кураж растерял. Однако как же это, чёрт возьми, было неважно. Я наслаждался, как мог, не теряя бдительности полностью. Пригладил галантно спину с плечами – это вселило ему новую смелость. Динар целовал напористее, не знал, куда деть руки, и оттого беспорядочно шагал ими по всему возможному периметру. В конце концов просто накрыл ими мои бёдра, возвращаясь к изначальной позе. А желание «забыться» только возрастало и ощутимо пульсировало внутри. Ума хватало его не утолять. Даже пальцами, даже попробовать – не надо. Разумным было только отстраниться. Динар рефлекторно сделал это со мной, как предсказал. По минимуму обращал внимание на нижние части наших тел и больше смотрел в лицо. Меня унесло в воспоминания. Теперь какие-то размытые. Мать то, он сам – не помню, не разглядел тогда. И непонятно, что их обладатель говорил мне или делал. То крепко брал за плечи, то щёки, бока. Одно чётко было – глаза как две чашки крепкого зелёного чая. Настоявшегося, тёплого. Успокаивающего… или наоборот бодрящего. Я не знал, что из этого мне подходит. Вероятно, с заботой приготовленная смесь. С тем человеком мне юному было и спокойнее, и веселее. Разбудила меня только лёгкая пощёчина. Динар смотрел сначала обеспокоенно, но когда я взглядом сфокусировался на нём, улыбнулся: – Ты курил уже где-то, что ли? Зову тебя, Валид, Валид, а ты молчишь. – Извини, задумался. – О чём, если не секрет? – Да о всяком… не могу сформулировать. Просто очень сильно тебя люблю. Вопреки собственным же словам продолжил, недолго раздумывая: – Помнишь, я про твои глаза говорил? Что как у матери. Как будто на замену ты пришёл. Конечно, всерьёз так думать плохо, но мельком проскакивает каждый раз, как гляжу, и… всё такое. Это был максимум того, что я смог сказать. На следующие десять секунд. – Просто ты такой спокойный, что и я успокаиваюсь, родной, надёжный… – Я тебя тоже люблю. Без тирад всяких, люблю и всё. Я чуть ли не ощутил, как у меня глаза загорелись, и Динар уж точно это заметил. Улыбнулся ещё раз и поцеловал в нос. – Только представить, что мы как обычные мальчик с девочкой, тяжело. – В смысле встречаемся? Ничего сложного, всё ведь так же. – Кроме того, что, если узнают, нас с тобой в тюрьме запрут. – Ладно, тут правда. Но я немного другое имел ввиду. Без всяких «если узнают», то, что чисто между нами происходит. Смекаешь? – Значит, не так же, а даже лучше. – Ну вот, – усмехнулся я по-доброму. В авто становилось душно. Приятель вылез лишь на минутку, только приоткрыть окно и оставить открытой машину, и залез марафонным темпом обратно. Зарылся у меня в шевелюре, крепко обнял, уложил на груди голову. В воздух вокруг добавлялось только больше жара. Жара, безусловно, приятного, такого, что дышать хотелось только им – только друг другом, то есть. Обычно неприятный запах, которым человеческое тело пропитывается в зной, казался единственным уместным. Наверное, это в самом деле не совсем нормально. Но уж точно ни для кого не опасно. Кроме нас самих, думалось с горечью. – Каково это, с такой копной жить? – затуманенным голосом спросил у меня Динар, зарываясь в пряди всё глубже. – Были бы у меня настолько кудрявые волосы, я бы, наверное, просто сбривал их каждый месяц. – А ты хочешь, чтобы и я сбривал? – Главное – твой комфорт. Но если моё мнение учитывается, то нет. Я хохотнул и вжался подбородком ему в грудь – дабы выше посмотреть. – Ну вот и не буду. Мне самому нравится к тому же. На это я услышал молчание. Руки продолжали играться с шевелюрой и подушечками пальцев легонько касаться щёк. Я сказал ещё несколько раз, что люблю его. Он, прежде чем ответить на последнюю такую нежность, снова коснулся губами моих, но коротко и боязливо, как хрустальных. – И я тебя, друг мой милый. Ещё что… мы вроде эту тему закрыли, но, прости, я не могу факт существования Самры из головы выкинуть. Я, до этого блаженно закрывавший глаза после поцелуя, медленно их вновь открыл. И немного нахмурился. – Говорю же, прости, просто… – Нет, я понимаю всё. Я впрямь идиот, но что теперь делать, не знаю. Пойми хотя бы, к вам обоим я не могу неровно дышать. Значит, неровно дышу только к тебе. Иначе бы так не рисковал. – Ты хотя бы проведал её? – Нет. Говорю ж, не любил бы – не рисковал бы именно ради тебя. Динар смолк, когда я обхватил его талию. Глаза то беспокойно бегали по всему вокруг, лишь бы кто нас не увидел, то оборачивались на меня и успокаивались. А потом снова начинали беспокоиться. Такая была забавная картина, что я не сдержал лёгкой улыбки. К тому же, я мог немножко расслабиться, раз на караул заступил он. Ещё долго я пытался собрать волю в кулак, встать с кресла и пойти домой, ибо за меня наверняка начал волноваться брат. Мало того, воля Динара была совсем иной. Каждый раз, когда я порывался подняться, он хватал за любую удобную часть тела. Ладонь, например. Хотя ещё до этого помнил, что я не могу быть с ним слишком долго. – Мне ведь пора уже. – Ещё пару минут давай. – Пару минут было уже пару минут назад. Послушай, я тоже не хочу уходить, – пригладил его, – но мне и так уже вставят по первое число. – Ну ты же потерпишь ради меня. Я засмеялся. – Я-то потерплю хоть девятый круг ада, но неужели ты за меня не переживаешь? – Переживаю. Весь наш пыл быстро обуздали чьи-то шаги. Рефлексы есть рефлексы. Я выскочил из салона, поправляя волосы, и Динар последовал моему примеру. Внутрь вошёл не кто иной, как его отец. Других мы и не ждали. – Чем вы тут так долго занимались? – Просто сидели, болтали. Всё нормально. Мужчина недоверчиво сощурился, но почему-то долгого допроса не устроил. Поинтересовался вещью поважнее: – Родители твои там не волнуются? – Я как раз собирался домой. Хорошего вам вечера. Ровесник чуточку опечаленно проводил меня взглядом. Но, когда родитель отвернулся, лицо сменилось на сиявшее от улыбки – обнадёживающей какой-то, не иначе.