Когда стихает зной

Весь две тысячи третий год, начиная со второго этапа бомбёжек столицы, слился в один большой клубок ужаса. Если за окнами не происходило перестрелок, они происходили по телевизору, в других городах. Если люди могут выйти на улицу сейчас, это не значит, что могут выйти и потом. Что самое страшное: если я не знал, что с моим отцом, живы ли более дальние родственники, друзья, не факт, что я просто узнаю завтра. Мы больше не получили в тот год никаких фронтовых писем. Оставалось гадать только, не угодил ли он под миномётный обстрел, начатый неизвестно кем неизвестно откуда. Как мой брат, желавший помолиться в пятницу и чудом выживший. Не пришлось ли ему неудачно спрятаться от «хаммера». Благо, я сделал это удачно. Сценариев было много, и, если задумываться над всеми возможными, мы бы точно не дожили до конца войны – оба свалились бы с сердечным приступом. Оттого не стали. Старались, как и все остальные, жить, а не существовать. Пускай и с пропадающим электричеством было тяжело. Временами даже не пропадающим, а в принципе изредка появляющимся. Газ в один прекрасный день закономерно закончился. Махмуд жарил лепёшки на костре и одновременно посвящал меня в сие тонкое искусство. А то мало ли что с ним случится, а я даже прокормить себя не смогу. – Рассуждаешь, будто мы прям в каменный век скоро скатимся. – А кто его знает? Больше я не спорил. Я помню, каким вкусным был тогда ужин. Возможно, просто потому что он напоминал о хороших временах, когда мы по лучшим арабским традициям праздновали Рамадан со всеми мыслимыми и немыслимыми членами семьи. Впрочем, тот прохладный вечер мог бы стать своего рода праздником. Тридцать первого декабря две тысячи третьего года мне исполнилось шестнадцать лет. Изнеженные американские мальчишки, сыновья оккупантов, и представить себе не могли, что такую дату можно встретить, жаря что-то на мангале из безысходности, а не как часть торжества. – Сосед хотел генератором заняться, – прожевав, вспомнил Махмуд. – Не пугайся, если я стану на весь день пропадать. Я предлагал взять и тебя, но он категорически против. Мол, работа не для аматёров. – Сосед – это Хафаджи? Брат кивнул. – Больше у нас настолько деятельных личностей не бывает, – усмехнулся. Первая половина следующего года была чередой затиший и вспышек. В январе продолжались бои между остатками армии, а по факту повстанцами, и коалицией. С февраля по март Провидение наконец дало нам ощутимую передышку от стресса. В районе установили генератор, у многих вернулись военнообязанные родственники – оставалось дождаться и нам. Я, получив конверт лично от почтальона, вскрыл его почти при нём же. От увиденного внутри готов был его расцеловать. Всего несколько слов, а таких нужных сейчас. «Я жив. Ждите с новостями». Махмуд, прочитав то же самое, в радостной дрожи крепко меня обнял. Так и помяли такую ценную бумагу от переизбытка чувств. Зато жить стало чуточку легче. Что-то да удалось услышать и от Самры. По домашнему телефону, использованному впервые за долгое время. Голос её совершенно не изменился, зато наверняка изменился мой. Долгое отсутствие практики говорения нежностей тому, кому не хочется их говорить, дало о себе знать. Но та не обращала внимания. Не обратил бы и я, будь я на её месте. – Мой брат с отцом уже дома, – почти равнодушно произнесла. – Правда? Ну, хоть у тебя хорошее что, – улыбнулся в трубку. – Хотя вообще-то и наш должен вернуться. – Мало что хорошего, на самом деле. Оба лишились права работать на государство. А брат ещё и еле ходит. Живы, слава Богу – вот и всё. Я не знал, что и сказать. «Сочувствую» вырвалось на автомате. А после я подумал ещё и о том, что то же самое могло случиться с нашим кормильцем. – Кем именно они были? – спросил в дополнение. – Оба артиллеристы. Я беззвучно выдохнул. Непосредственно воевавшие. Не военные врачи, не связисты. Не должны же уволить вообще всех с ними связанных. Иначе рухнет вся инфраструктура. Это не выгодно никому – ни нам, ни им. Ещё б только западники мыслили так же, как я. Было бы чудесно. – Может, временно это? Пока государство нестабильное, все дела. – Не знаю, им ничего подобного не говорили. Но хочется надеяться. На предложение встретиться она ответила резким отказом. Боится, мол, да и по воле родственников уже давно не выходила на улицу одна. Не помогли и возражения о том, что вообще-то с ней буду я. Те всё равно хотели, чтобы ситуация устаканилась, ибо просто чувствовали нечто неладное. И неладное вскоре вернулось в Багдад. А именно, стычки иностранных военных с новыми повстанцами – бывшими гражданскими в большинстве своём. Те ни в какое сравнение не шли с тёмным две тысячи третьим, но комендантский час был введён и теперь. Счастью не способствовало и то, что по ящику транслировалась Фаллуджа. Хуже места было не придумать. Теперь и брат не скрывал, что до дрожи боится таких же разрушений жилых домов, больниц и школ у нас. Не выдержав, я выключил телевизор. – Завтра ещё посмотрим, если желание возникнет. Желание определённо не возникнет, кого ж я обманывал. Всего лишь заняться было практически нечем. Хотя в город так тогда и не перекочевала война не на жизнь, а на смерть из Фаллуджи, коалиция всё равно нашла, чем бы ещё взбудоражить весь Ирак. Апрельским утром, ничем не отличающихся от других произошедших недавно, электричества не было. Вернулось оно только после полудня, и первым, что мы сделали, было включение новостного канала. – Они заставляли нас ходить на четвереньках, как собак, и тявкать, – неожиданно выдал голос из экрана, лицо его обладателя было сокрыто. – Мы должны были гавкать, как собаки. Если ты не гавкал, тебя били по лицу без всякой жалости. Я едва не пропустил странное высказывание мимо ушей. Напрягся, когда послышались слова «американец», «постыдная поза», «Абу-Грейб» – название города и одной из крупнейших тюрем страны. Меня осенило после осознания этого. – Говоришь, за демократию их хвалят, – было первой моей почти бездушной реакцией. Я не жалел пострадавших, я скорее злился на обманщиков из-за границы. И, совсем немного, но на доверчивого брата. Тот помалкивал. Видать, переосмысливал все свои взгляды на мир за пределами Ирака. Я уселся рядом, когда убедился, что он не станет сейчас как-то оправдываться. – Нет, слушай, должно же было быть за что… Может, эти «жертвы» попадали по мирным жителям, жестоко попадали, или что-то такое. Вот они и проучивали. Может, так? – Тогда кто ответит за то, что они сами совершили, Махмуд? Ты не видел, как они по мирным людям и зданиям попадали? Он задумчиво посмотрел на меня. Не собирался реагировать и в этот раз, я это чётко ощущал. Да и не должен был. Внимание, и его, и моё, резко привлекла к себе входная дверь. С её стороны послышался треск замочной скважины. Я первым сорвался с места и подбежал туда. Уставший, с ещё более седой головой, чем год назад, но твёрдо стоявший на ногах – так выглядел единственный званный гость. Я смотрел ему в грозно-поникшие глаза, и решимость обхватить весь его корпус, да хотя бы назвать «папой», а не «отцом», разбилась об этот взгляд. Но он изменился в лице, когда увидел нас двоих. И первый пошёл на телесный контакт. Пускай хватило его ненадолго, пускай он отпрянул от нас спустя каких-то несколько секунд – их вполне хватило. – Лучше я сейчас скажу, чем когда-нибудь потом. Вы согласны? Мы готовы были услышать всё, что угодно. Кроме, пожалуй, новости о смертельном ранении. Но она была маловероятной, раз уж он смог прийти сюда, почти не хромая. – Мне запретили работать в госсекторе. – В армии, ты имеешь ввиду? – с наивной надеждой уточнил Махмуд. – Ага, если бы. Не так всё просто… Сказанное фактически означало, что мы будем бедствовать ещё очень долго, даже если оружие перестанет грохотать по всему Ираку уже завтра. Это обескураживало. Но нужно было собрать волю в кулак и хотя бы проверить, на какой период хватит нынешних накоплений. Пересчитывая купюры, успокаивался всё больше и больше. С голода мы точно не должны были умереть в ближайшие полгода. – В доллары надо часть перевести, пока не поздно. – Разве уже не поздно? – складывая их обратно, положил назад на полку я. – Я имею ввиду, пока динар не обесценился ещё больше. – А если потом обменять невозможно будет? Зная, как у нас всё работает. – Скорее рак на горе свистнет. Не настолько всё плохо. Предположение моё было маловероятным, однако не беспочвенным, и это понимали все. Мы не стали переводить в более стабильную валюту слишком большую сумму, но дополнительную подушку безопасности всё же получили. В конце июня произошло ещё одно знаковое событие – власть была передана от Международной коалиции к Переходному правительству. То был невероятно жаркий день без невероятного количества происшествий. Рай по сравнению со многими предыдущими. Почти даже вернувшаяся стабильность. С ней сближало и то, что я почти в тот же день закончил школу, на несколько месяцев избавившись от одной из забот. Карим связался с нами быстрее, чем это могли бы сделать мы с Динаром и Таиром. Расспросив обо всём на свете и о том же высказав всё своё недовольство, перешёл, наконец, к главному. У него пустовала квартира, ибо родители с двумя сёстрами уехали к кому-то на помощь в другую провинцию, а брат-опекун работал допоздна. Предложил всем вместе встретиться у него, без зашкаливающих рисков, как могло бы быть в центре. И я в числе прочих согласился. Смущало только одно: хозяин квартиры уклонялся от любых вопросов о том, что за помощь вдруг понадобилась его родственникам. Но смущало не нестерпимо. Кроме обычной нашей компании, я притянул Самру. «Приличные девушки вообще-то в компаниях, где одни парни, не зависают», – возразила сначала она, неизвестно почему не думав об этом раньше. «Если кто-то из них тебя хоть пальцем тронет, обещаю дать в морду», – хмыкнул я, заставляя её улыбнуться – пускай ещё с небольшим страхом в глазах. Упускать шанс выйти в люди в не самое опасное время она не стала. А я о своём предложении успел несколько раз пожалеть. Подруга сидела на диване совсем рядом со мной, едва ли соглашаясь даже просто руку отпустить. С такой боязливицей на шее никак не подберёшься к Динару на желаемое расстояние. А с каждой выкуренной сигаретой этого хотелось всё больше. – Мы просто давно не виделись или ты как-то странно начал разговаривать? – весело прищурившись, интересовался Карим. Вероятнее всего, у меня. – Не знаю. Что странного? – Почти все в моём окружении речь как-то осипели, что ли. Пусть будет так. А ты, наоборот, чётче разговаривать стал. – Поди, книжки умные в убежище перечитать успел, – хмыкнул Таир, затягиваясь вновь. – А что, завидно, что у меня дома не только Коран? Самра, явно долго сомневаясь, взяла у меня из рук сигаретку. То, что приличные девушки и травку не употребляют, не то, что с парнями не гуляют, её не смутило. Стадный конформизм одолел, не иначе. Я про себя впечатлился, но заострять на этом внимания не стал и молча угостил огоньком. Мы в основном делились тем, как теперь жили наши семьи. Я рассказал о лепёшках с огня и люстрированном отце. Те — об отстреленном пальце матери, чуть не пропавшим когда-то дяде и даже собственном героизме: Карим как-то, по собственным словам, уводил младших сестёр от агрессивной толпы вооружённых обезьян. – Так а кем они были-то, обезьяны эти? – Я не увидел. Вроде иракцы, но они сейчас всюду проникли, сам понимаешь. Я хотел было посмотреть, не стало ли плохо от наших разговоров даме, и узрел ещё более занятную картину. Она, решив, что становится очень душно, стала раздеваться вплоть до майки. Всю прелесть её волос, рук и фигуры в целом завидел не только я. Парни посмеивались, не останавливая. Она точно нетрезвая, думалось мне. И оставлять её на растерзание остальным трём уже самому было страшно. Да я рискнул: – Так, я на кухню. Жрать хочется, что ужас, – вставая, объявил для всех, а для неё лично добавил: – Ты со мной или тут посидишь? – Да тут, – протянула она. – Всё в порядке будет. Такому тону верилось слабо. Но я же не отец и не старший брат ей, в конце концов. Сама виновата, если что-то случится. Вообще, хозяин вечера сразу строго-настрого запретил нам курить где-то кроме балкона и лезть в холодильник, но первую заповедь мы всё одно радостно нарушили в первые десять минут нахождения здесь. Лишившись маленького пакета с молоком, его семья бы точно не обеднела. Их там было штук семь, не меньше – я запомнил это, потому что удивило. Я расслабленно попивал из трубочки, сидя за столом, и на то, что кто-то моё одиночество нарушит, не надеялся. Но именно так всё и вышло. Потревожил Динар, такой же обкуренный, и сел напротив, улыбаясь. Я отвлёкся от пакета только глазами, продолжая высасывать содержимое. – Чего скучаешь? – Да просто так. – А я вот тоже скучал, пока к тебе не пришёл. Я засмеялся тихо. Пригласил парня пересесть ко мне на колени, что тот с удовольствием сделал. За этим последовало касание губ большим пальцем, а потом и его собственными губами. Я опять выпал из реальности вместе с ним на какое-то время, настолько нежным и жадным притом выходил поцелуй. Остановиться заставил только неожиданный выкрик: – Вы чего тут развели?! Мы оба резко обернулись на Таира, который сюда будто телепортировался. Я аж закашлялся, давясь тем немногим молоком, которое не проглотил. Двух секунд Динару было достаточно, чтобы выпалить: – Искусственное дыхание делаю! – и продолжить то ли целовать меня, то ли пытаться в самом деле спасти от удушья. Таир долго молчал, удивлённо глядя на нас, и с «ну, ладно» ушёл обратно. Мы с парнем переглянулись, и у обоих уголки рта синхронно поползли вверх. – Давай в другое место. Не хочу, чтоб нас вот за тем самым застукали. Под «тем самым» я не имел ввиду ничего сверхъестественного. Но то, что Динар об этом не подумал, вполне очевидно. – А ты хочешь того самого? Я загадочно обвёл его взглядом и, встав, повёл за руку в ванную. Если кто-то в это же время захочет справить нужду, будет совсем плохо, даже в таком состоянии я это понимал. В мой затуманенный разум ничего гениальнее, чем оставить свет выключенным, дверь незапертой, а самим спрятаться за шторкой не пришло. Зато по появившемуся свету можно будет сразу понять, что кто-то пришёл, и замереть. В темноте мы еле-еле нащупали керамический край ванной и зашились там. Штора задёрнута, за спиной резко оказался щекотавший холодком кафель. На мне – бережные руки. Не успел выдохнуть, как Динар опять примкнул к губам. Ладонями гулял под одеждой, изучая живот, грудь, лобок, аж до мурашек. Напор от него вдруг ощутился такой, что я одно только хвататься за его шею и мог. Он будто всё это время копил энергию, чтобы разом когда-то выплеснуть, и оттого выглядел порой слишком тихим. А оказалось, внутри у него всё воистину пылает при виде меня, как у меня от него. Или он это делал потому, что знал, чего я хочу? Вряд ли. Я бы сразу почувствовал неискренность, а не только через пару минут. Я прозевал момент, когда остался почти голый. После того, как снял с себя расстёгнутую рубашку, прошёлся руками по лопаткам, спине партнёра и… ниже. Стянул мешавшую джинсовую ткань. Спускаясь по сплошной стенке – выходило непроизвольно – захватил с собой и Динара. Глаза уже привыкали ко мраку, заливавшему комнату. Различался силуэт тяжело, глухо дышавшего парня, а чёткие очертания и цвет кожи, волос, глаз – едва ли. Зато тактильно определять, где у него какая часть тела, получалось отлично. Не только руками, лежавшими на его плечах. Я соприкасался с ним всем телом: бёдрами бёдер, скрещивая их между собой, торсом торса, даже тем органом, который стыдно было называть, его собственного, грубо отвердевшего. Вот так, сливаясь с ним, целуя и покусывая губы, я чувствовал, что надолго моей выдержки не хватит, так было заоблачно хорошо. Динар первый спустился по мне ниже. Меньше чем на минуту отпустило, сердцебиение успело замедлиться, а потом – в миг ускориться. Ощущение было совсем новым, странным и всё же сладостным. Прямо-таки успокаивающим и отрезвляющим одновременно. Трава ещё точно не выветрилась полностью, но той части разума, что меня не покинула, хватало, чтобы бояться вздохнуть слишком громко. И то, кажется мне, я слишком осторожничал. Ведь за всё это время никто и шага не сделал в сторону в ванной. Нашу пропажу, интересно, вообще заметили? Было бы прекрасно, если бы нет. Удовольствие я выражал почти молча. «Ещё» – говорил ладонью на плече, подталкивавшей к более интенсивному темпу. «Я на седьмом небе» – признавался в поглаживаниях «ёжика» на голове вместо шевелюры. Те звуки, что иногда вырывались изо рта, он, наверное, и не слышал. Да я и сам их еле разбирал. Казалось, не я стонал время от времени, меня заставляют, это кто-то другой. Оно само. Стало даже вдруг стыдно за такую вот женственность. Но это прошло, едва я, перестав, почувствовал подушечки пальцев, гладившие основание ног. Мягко ли настаивал, говорил ли, что ему нравится – результат вышел один. Это пришло в голову, когда мне самому довелось услышать, насколько ему хорошо. От тех же манипуляций с его телом. Я не открывал глаза и мог его только слышать – вот почему таким важным становился голос. И пальцы, убиравшие отдельные пряди, комкавшие всю копну. И случайно-специальные телодвижения подо мной тоже. Всё, что можно было бы уловить хоть одним органом чувств. Послышались вдруг шаги. Мы оба как по щелчку пальца замерли в тех позах, в которых находились; я лишь чуть отпрянул и смотрел ему в глаза. Шаги стихли, дверь приоткрылась – ванная залилась светом. Даже он сейчас слепил глаза. Некто вошёл, открыл тумбочку, видно, что-то достал и вышел. И к тому же вежливо закрыл дверь. Мы выдохнули оба с облегчением, и сердце из пяток вернулось в грудь. А я продолжил. Его насытить оказалось не так просто, как меня. Или я просто скорее эгоист, чем бескорыстный добряк. Пусть по тому, как я пожертвовал своим удобством, лёжа на боку в конце концов, чтобы он мог полежать на спине, этого не скажешь. Отходили мы относительно долго. Первым, что я додумался сказать, как только выровнял дыхание, было: – Боже мой, вырви мне волосы, а. Жарко, что ужас. Динар посмеялся тяжко, сам ложась на бок и прижимая к себе под голову. Я раньше почему-то и не замечал, насколько серьёзной у нас была разница в росте. – Могу оказать другую услугу. – М? Услугой оказалось путешествие слабой струи душа по моему телу. Парень, конечно, предварительно закрыл дверь на щеколду и включил свет, так неожиданно, что я опять зажмурился. Но потом была в меру прохладная вода, Динар, нависший сзади, и чистое наслаждение. Такое, что я аж, растеряв весь стыд, вжимался в его пах, едва такая возможность появлялась. То ли проказничал, то ли намекал на продолжение, сам даже не знал. Но тот мягко оттягивал, хватая ягодицу. – Не сейчас и не здесь. Мы действительно и так слишком долго там находились. Ну, чуть что, можно будет сказать, что у нас просто были какие-то личные разговоры. Я поделился этой мыслью с приятелем, в ответ услышал ёмкое «ага». Разумеется, и я смыл с него усталость вместе с потом. Мы поменялись для этого позициями, так что я теперь пахом тёрся о него и хитро улыбался. – Валид! Только попробуй. – Да не буду я, – хмыкнул. И тихо добавил: – Хотя хочется. – А я, ты думаешь, от нежелания отказываю. В другом дело. – Я понимаю, в чём. Просто дурачусь, не переживай. – Давай… у тебя как-нибудь. Я аж остановился, не ожидав, что он всерьёз это скажет. Ждал, что он посмотрит на меня, улыбнётся и начнёт смеяться, но взгляд был вполне серьёзным. Я слегка завис, уставившись ему в глаза, пока вода стекала с лопаток, но быстро пришёл в себя. – Ещё вернёмся к этому разговору. Карим, благо, отнёсся к нашему долгому отсутствию без лишних подозрений. Его злил сам факт, что мы где-то запропастились аж на сорок минут. Динар быстро выпалил, что где-то в округе есть магазинчик с дешёвым араком, и мы были там. Но нам не повезло: не продали. – Чего вы не сказали никому? – Сюрприз хотели сделать, во. – Ну и что, вышло? На что вы надеялись, мне интересно? Ай, Бог с вами. Тебя Самра искала, она сейчас в спальне большой наверху. Только без шалостей, – хихикнул. Эх, знал бы ты, что главная и самая желанная мной шалость уже произошла буквально недавно, думалось мне. И всё же вряд ли такое можно было ему рассказывать. – Дай ещё для начала. – Губу закатай. – Я вообще-то только одну брал. Друг цокнул, доставая палочку и любезно протягивая мне. С ней в зубах, подожжённой на кончике, я и отправился. Девушка лежала на кровати так, будто ей отчего-то было плохо. Подойдя, я убедился, что так оно и было. Волосы растрёпаны по всему периметру подушки, а глаза смотрели в потолок, да видели пустоту. Заметно это было по расплывчатому взгляду и несвязным движениям бровей. Заметив меня, она промычала и прильнула корпусом к собственным коленям. Даже улыбнулась, как мне показалось — через силу, но тем не менее, и протянула моё имя. — Ты чего это? Перебрала? — Не знаю, наверное… Я вздохнул и лёг с ней, обнимая. Пришлось для этого потушить сигарету. Вскоре почувствовал, как она дышит мне в плечо то спокойно, то с какой-то тревогой. Настоящего её настроя и не угадать. — Может, я воды принесу? — Нет, нет, останься лучше. Кроме как подчиниться, мне ничего не оставалось. Мы долго лежали молча, я ничего не сказал даже на потревожившую мой бок ногу. Слишком задумался о своём, или просто было всё равно. Но равнодушие рассеялось, когда она стала ещё и гладить плечи и шею. Не то чтобы это смотрелось вульгарно для меня, но должно было бы для неё. — Что ты..? — Тихо. Слышишь? — Я посмотрел на неё и навострил уши, но толком ничего не расслышал. Вопросительно сдвинул брови. — Сердце стучит. Уголки губ дёрнулись вверх, и смешок я едва сдержал. То, каким расслабленным и спокойным тоном она это произнесла, было забавным. В голову и не приходило, что она могла настолько опьянеть, что перейдёт к чему-то большему. А она ведь перешла. Каких-то семь секунд ей понадобилось, чтобы примкнуть к моим губам, ещё три или четыре — чтобы припустить с моих плеч ткань расстёгнутой рубашки. На этот раз я уже всерьёз оттолкнул её и посмотрел полудикими глазами: — Что ты творишь?! — А ты не хочешь? — Нет, не хочу! Самра нахмурилась и легла на спину. Всматриваясь в её черты, я почувствовал какую-то тяжесть на душе. Нет, не вина, скорее просто сам факт, что обоим было неплохо, а я вынужденно это прервал. Но и она ведь хороша, нечего ко мне с таким намёками лезть, раз мы не в браке. Если на Западе такая ситуация хоть сколько-нибудь приемлемая, то в моих родных краях — нет. Смешно же это звучит из уст человека, который до неё уже всё равно успел с кем-то совокупиться. Чего там, одним своим нахождением в нашей компании она портила свой образ истинной мусульманки. Тогда я думал скорее о том, что просто не хотел заниматься с ней сексом, а не о том, что это неправильно и не по-божески. Но ведь ничего в моральном, нерелигиозном смысле плохого я не сделаю, ни для себя, ни для неё. Наоборот, я удовлетворю её желание, а сам могу представлять на её месте кого угодно другого. Ежу понятно, кого именно. Такая логическая цепочка выстроилась в моём вновь не самом безоблачном разуме. — Всё ещё хочешь? — Смуглолицая девушка вскинула на меня брови, а я усмехнулся. — Я передумал. На самом деле вместо своего Динара я не представлял совершенно ничего. Действовал, как робот, двигался, дышал тяжело, слушал её вздохи и вжимался телом в неё, но удовольствия толком не получал. По-моему, я на этот раз и дверь закрыть забыл, и любой случайно проходивший мимо мог увидеть, что мы тут устроили. Но никто не увидел. Мы выкурили ещё по одной сигарете вместе с остальными, и что происходило дальше, я не помню. Первые дни, следовавшие за той встречей, шли небыстро. Утром после неё я вообще еле справлялся с последствиями своей безалаберности и неумения рассчитывать дозу. Дискомфорта не было, но глаза открывались с трудом, а на кухне всё валилось из рук, когда я всего-то хотел сделать себе кофе. Махмуду это, естественно, не заметить было сложно. Однако я его озадаченный вид лицезрел не сразу, нужно было сначала повернуться в его сторону. — Хотя ладно, я понял, что с тобой, — развернулся внезапно и подошёл к дивану, сев со своей чашкой. — Смотри отцу не попадись. Из спальни тот вышел в чуть более бодром, чем я, расположении духа. Потянулся, молча оглянул нас обоих да сел завтракать. Мы не тревожили его в ответ и пили из своих кружек. Мечеть была почти пустая, когда мы с братом заявились туда. Если по дороге в один конец молчали, то, когда уже вышли из строения, нашли свою обувь и отправились назад, Махмуд поинтересовался: — Ты хоть там не напортачил? Ну, я про весомые вещи. — Не помню ничего такого, — выпалил. Но потом призадумался. — А что же за весомое считается? — Ну, например… вы там только парнями были, я надеюсь. — Конечно. — Уже хорошо. Я захихикал. Вряд ли объяснил бы это Махмуду, если бы он заметил. Будучи вновь дома, я стал собирать воедино обрывки вчерашнего в голове. Кроме приятного, связанного с Динаром, я вспомнил ещё и, кривясь и закрывая от стыда лица руками, что умудрился без всякой защиты переспать с Самрой. И не без оснований переживал. Что бывает от близости между мужчиной и женщиной, мне двести лет как было известно. Я встал и зашагал по комнате. Остановился у стены, постучал по ней, выпуская пыл. — Идиот, идиот, чёртов идиот!!! — хотел прокричать, тяжело и коротко дыша. Но не вызывая подозрений можно было только дыханием выпустить пар. Я съехал по стене макушкой. Постарался вдохнуть глубже, но получалось плохо — опять срывался. Не плакал, больше злился, а не печалился. Только бы пронесло, только бы, чёрт возьми, пронесло! Только не ребёнок в таком-то возрасте. Только бы не пришлось её уговаривать делать прерывание. А вдруг придётся? Это незаконно, но что ещё оставалось бы делать? С Надимом, должно быть, можно было договориться. Он мало того, что врач, так ещё и акушер-гинеколог. Родной мне человек, в конце концов. Ну обвинит меня в распутстве, безответственности и чем бы то ни было ещё, но в итоге поймёт, что всякое бывает. Должен понять. В такой-то ситуации. Быть может, даже сделает скидку из-за моего юного возраста. Первый и последний раз, когда я был бы этому рад. Сказать, что это не я. Что было насилие с чьей-то стороны. Точно! Я, обрадованный резкой идеей, сел, наконец, на кровать и смог спокойно выдохнуть. Всё будет хорошо, и мы об этой ситуации забудем, как о страшном сне. Я формально её успокою, чтобы не вызывать подозрений, и заживём мы оба счастливо дальше. Да, именно так. Тем более, она сама вряд ли захочет признаваться в правде. Динара же мне удалось встретить опять под десятое число июля. Не раньше, ибо его отцу резко понадобилась помощь с ремонтом машины под предлогом «ты теперь точно ничем не занят». Благо, у моего для таких целей обычно применялся средний сын. Мы были как раз у меня дома, он просто пришёл в гости, когда освободился, как я и просил. Повезло, что в доме никого не было. Я высказал ему все свои переживания насчёт того, что натворил с Самрой, не стесняясь в выражениях. Не стеснялся и он в ответ: — Да-а, вот это ты дебил, — протянул, откидываясь спиной к дивану. — Не знаю даже, прокатит ли эта твоя версия. — Почему ж? — Да знаешь, либо родители потащат её в полицию, где может выясниться, что она соврала, либо скажут, что она сама виновата. — Боже мой, критикуешь — предлагай. — Не знаю я, что предложить. Но это явно не вариант. Молчание после этого тянулось будто вечность. В разговоре изначально не было никакого намёка на лёгкость, а пауза только это усугубила. И в глаза я ему смотрел хотя всё так же влюблённо, отнюдь не счастливо. Динар, подумав ещё, высказал: — Слушай, а кровь была? — Не помню. Вроде бы нет. — Так значит, она не девственница. Может, даже на таблетках сидит давно. Я не удивлюсь. — Ты, блин, серьёзно? Где она их достанет и почему… как тебе это в голову-то пришло, а? — сощурился. — Если она до тебя с кем-то уже того, то всё может быть. — Тогда почему она при мне недотрогу играла всё время до того дня? Парень вздохнул и на этот раз попытался обдумать всё, что наговорил. Но не отрёкся: — Может, изменяет тебе с кем-нибудь. Прямо как ты ей со мной, — со смешком добавил прежде, чем это сделал бы я. — И вот для того парня ведёт себя так, как хотела бы, а при тебе играет в недотрогу. Играла, вернее. — Вот уж не знаю. — Ладно, может, она не беременная вообще, а мы тут распереживались. Ты же не мог накуриться настолько сильно, чтобы даже вытащить в своё время не додуматься? Просто, может, не помнишь этого. — Хочется верить, друг мой милый, — со вздохом поделился, опуская глаза. Я вспомнил такое вот прозвище, которым он наделил меня, и невольно повторил. Согрел этим Динару душу даже посильнее, чем палящее солнце. Потянувшись к нему в объятия, быстро получил ответ на них. Не знаю, сколько мы просидели в такой позе, когда я полувисел, держась за его плечи и то ли боком, то ли грудью прижимался к его собственной, а тот придерживал за спину. Но в конце концов он, пригладив шею и затылок, произнёс: — Если тебе хочется выплакаться, лучше сделай это. Легче ведь будет. — Не хочется. Просто давно уже… ну, ты понял. Послышался опечаленный вздох. Он прямо-таки высказал мою прошлогоднюю мысль о самом себе: — И меня рядом не было. — Нет, это хорошо. Я такой жалкий, когда плачу, — горько усмехнулся. — Все люди жалкие, когда плачут. И парни особенно. Но ничего ведь плохого в этом нет. Да и вообще, что за отговорки-то такие? Жалкий он… хоть на кобылу похож, я же тебя меньше не буду от этого любить. Простым языком, твёрдо и вполне убедительно. Умел же, когда особенно требовалось. — Вообще, я не очень ждал, что ты расскажешь подобное. Настраивался на кое-что поприятнее. Но я пойму, если ты откажешь. — Это на что? — Ну-у, — неуверенно начал, прижимая меня крепче к себе. Будто бы там было что-то такое, от чего я при первой возможности выгоню его из дома. — Помнишь, ты у Карима обещал мне вернуться к одному разговору? Я быстро понял, о чём он. Шум воды, прохлада, темнота, а потом свет, все эти ласки, тогдашние и нынешние; от волнения почти не осталось следа. Кому они нужны, когда сейчас, в эту секунду всё резко стало так хорошо, что стонать от кайфа хочется. — Такое забудешь. А ты уверен, что хочешь именно сегодня, сейчас? — слегка отклонился от его торса и лёг на колени головой. Почувствовал в кармане шорт что-то неопределённой формы. Динар полез в него и достал на мою оценку тюбик. — Я как никогда решителен. Я ойкнул, расширив на него глаза. До этого мы косвенно, эвфемизмами говорили на эту тему, а смазкой он откровенно заявил, как топором срубил, чего хочет. Но подстроился я быстро и усмехнулся ему. — А таким ты мне тоже нравишься. Небось из родительской спальни украл? — Откуда ещё. Руки сами по себе аккуратно взяли тюбик. Я вертел его в пальцах и осматривал, как грудной ребёнок, не хватало только в рот потянуть. Динар долго наблюдал за мной, поглаживая волосы, но в конце концов мягко отобрал предмет. — Лучше идём, испытаем. С вашего позволения, конечно. Вышло так, что парень нависал надо мной, а не я над ним. Хотя изначально я рассчитывал на второе, суть, казалось, всё равно не изменилась. Мы сливались воедино. Выдыхали прерывисто, почти в унисон, либо куда-то в атмосферу вокруг, либо друг другу в губы. Двигался он, двигался я — пытался, вернее, больше просто его подталкивал. Обвивал ногами, впивался в плечи почти ногтями. Парень жмурился, но терпел. Наоборот, спрашивал, не больно ли мне. — Нет. Всё отлично, — отвечал, как правило, я. — Немного, — мог всё же иногда признаться. И тогда темп, который я через пять минут снова заставлял увеличить, замедлялся, а губы снова перекрывались другими губами. На второй такой раз я ещё и почувствовал ладонь у себя в паху. От неожиданности дрогнул аж и отстранился от Динара. Но не воспротивился, ни в коем случае. После того, как рефлекторно отступил, только сильнее вжался в него и ухватился сзади. — Давай ещё, — отклоняя голову, попросил. — Подожди. Я посмотрел непонятливо, но потом заметил, что он потихоньку остановился. Даже прилёг на меня, пока восстанавливал дыхание. И так часто расширяющийся торс вжимал в кровать мой, что казалось, для него это было пыткой ради моего удовольствия. — Ты это, в порядке? — приобнял его и прошёлся подушечками пальцев по лопаткам. — В полном, просто выдохся. Восстановив силы, хотел было с поцелуем в основание шеи продолжить, но я перекатился сверху на него. И задвигался неумело сам под его усмешку. Динар вновь притронулся ртом к шее; я его остановил. — Не надо. Игры с огнём. Как будто само по себе наше занятие играми с огнём не являлось. По крайней мере, о нём вряд ли кто-то узнает, а вот о последствиях в виде искусства на шее… но я сконцентрировался на другом. Более приятном и затягивающем, уже почти заканчивающимся. Парня слегка трясло, в особенности его ладони у меня на теле — так я это понял. А меня начало ещё нескоро, когда мы уже лежали вдвоём на диване, и довёл он меня до этого правой рукой. Сухой, но очень нежной, через каких-то полторы минуты. Даже отходилось так сладко, что чей-то приход первый услышал Динар, вскочивший с дивана и подбежавший к шортам. Я повторил за ним. Махмуд забежал бы ко мне, дабы поглядеть, чем я занимаюсь, но тишину в доме нарушали только шаги в прихожей. Отец. — Он не должен увидеть? — испуганно спросили слева шёпотом. — Нет. Только если мы вообще голыми выйдем. — Чего вы там шепчетесь? Вместе с вопросом мужчина быстро зашагал к нам. Мы в панике понапяливали футболки, но Динар до открытия двери не успел. Вроде бы это поначалу не смутило отца. — Да снимайте, понимаю, что жарко. Чего ты не сказал, что друг зайдёт? — кивнул на моего меня, улыбнувшись, и прислонился к дверному косяку. Мы удивлённо переглянулись. Подросток взглядом намекал, что за меня ничего говорить не собирается. Страшно повезло, что отец оказался сегодня в хорошем настроении. Ибо бывал в нём в последнее время редко. — Просто спонтанно так вышло. — Ладно, понимаю. Как дела у тебя? — обратился уже к гостю с голым животом. — Обычно, вроде. — Можно честно, — ухмыльнулся, понимая, что то был стандартный необдуманный ответ, какие обычно дают при не самом желанном разговоре. — Так, а это что?! Он внезапно нахмурился и подошёл к дивану, беря тюбик в руки. Оставалось только стыдливо отвернуться. Мне, парень же не додумался и до этого — просто застыл от страха. Объяснений родитель требовал всё равно от меня. Подошёл вместе с находкой, гордо вертя её в ладони, как того застреленного верблюда, а потом скрестил руки на груди. — Долго я ждать буду? Я потихоньку повернул голову в исходное положение. Но не вверх, смотреть в глаза было страшно. Впился взглядом в его одежду, надеясь, что не раздраконю ещё сильнее этим. — Клянусь, ещё не использовали! Перед тем, как верить мне на слово, мужчина попробовал открыть находку. — Заметно. Байкам всяким про «просто посмотреть» не поверю, предупреждаю! Наилучшим защитным механизмом мой организм посчитал просто парализовать меня. Забрать возможность думать, говорить, двигаться, да чуть ли не дышать. В глазах поплыло то ли от слёз, то ли от попытки мозга отстраниться от ситуации. Я сидел так, казалось, час, но прошло точно не больше минуты. Передо мной обе фигуры, отца и Динара, куда-то двигались, первый кричал — на меня или на нас обоих, — а второй был в похожей на мою прострации. Мужчина крепкой ладонью взял его за ткань футболки, хотел в прямом смысле выкинуть из комнаты, но я после этого стал очухиваться. Встал и оттянул испуганно дрожавшего парня к себе. Выражение на отцовском лице стало вновь приобретать чёткие очертания. Он часто злился и покрикивал на меня, но настолько разъярённым бывал крайне редко. Настолько, что брови застыли в нахмуренном состоянии, лицо покраснело, на руках показались сосуды: как минимум на левой руке ладонь была сжата в кулак. Если раньше я мог реагировать ответными претензиями, то здесь оставалось только молчать-бояться. Вот я пришёл в себя окончательно. Думал сначала, что до сих пор не разбираю ни единой фразы родителя, однако всего лишь потому, что он надолго замолчал. Молчали и мы. Я не отваживался при нём обнять Динара, успокаивая, а потому лишь стискивал его руку. Будто это хоть чем-то спасёт ситуацию. — Уходи. Уходи по-хорошему, если не хочешь, чтобы я это повторил. Видеть кристально чистые глаза, обрамлённые красноватой рамкой капилляров, было так же больно, как осознавать собственное положение. Я пытался взглядом сказать ему, что я разберусь, всё будет хорошо, и только потом отпустил руку. Надеялся, что он уловит это. Тот зашагал на выход, и отец провёл его, закрывая дверь. — Надеюсь, ты понимаешь, насколько серьёзный разговор нам предстоит. Я не знал, на что способен или не способен мой отец, кроме прямых заявлений на повышенных тонах и подзатыльников по мелочам. Чем пригрозить или что сделать в самом деле — не важно. И то, и другое было бы травматичным. Я вновь сел на тот же диван и посмотрел вверх на него. Готов уже был хоть что-то да произнести, но рот, открывавшись, почти тут же закрывался. — И понимаешь, насколько вот… это серьёзно. Хотя надеюсь, что нет, и это просто игры такие были. — Ну как сказать, — задумчиво протянул я. И сразу подумал, какой же я идиот; лучше бы молчал. — В каком смысле как сказать?! — от злости распахнул руки и уронил смазку с негромким, но резким грохотом на пол. Я дрогнул, вжимая в плечи голову. — Ты такими вещами давно занимаешься, скажи, будь добр? — Нет. Первый ра… и последний! — поднял глаза опять, пытаясь казаться увереннее, даже плечи расправил. — Допустим. Хорошо, — смирился. — Тогда как ты вообще до такого додумался, а? И если не игры, то что это, чёрт возьми, было?! Я выдохнул, собираясь с мыслями. Мешал говорить теперь не страх, а скорее путаница в голове. — Мы уедем, как только сможем. Если что-то из этого выйдет. Мы никому это не показываем. И ты никому не говори, ладно? Ты же не будешь сыну родному жизнь портить..? — Ах вы типа встречаетесь, — сказал таким тоном, что я тут же пожалел о своей попытке в дипломатию. — Любовь типа у вас. — Да, встречаемся, и я его люблю, чтоб ты знал! Может, всё и могло бы быть по-другому, но уже ничего не поменяешь. — Не путай любовь с отклонением!!! — взорвался окончательно. Пришлось замолчать. Что нужно было отвечать на это, я точно представления не имел. Лишь выдохнул, сжимая кулак и отходя от дивана, а заодно и от отца, к окну. Опёрся локтем о подоконник, уставился на вид снаружи. То ли пытался избежать продолжения беседы, то ли переводил дух перед ним. Душу разрывало на куски. То ли прав отец, как более опытный и мудрый, то ли я себя знаю лучше. Но то, что ох и неправильно это всё, могло иметь смысл. Даже без оборачиваний на шариат, не щадящий никого. Будь я влюблён в козу, с какой бы силой ни доказывал окружающим, что это чистая любовь и никаких отклонений тут не замешано — факт от этого не поменялся бы. Меня затрясло, как несколько минут назад Динара. — Я не понимаю этого, просто не понимаю, — между тем начал он опять, будто и не заметил этого. Зашагал по комнате, и я понял, откуда у меня такая привычка. — Ну как можно… с парнем, извините..?! — Вот так и можно!!! — сорвался на последнем слоге. Скрывая подступившие слёзы, я вынужден был опереться обоими локтями о подоконник, склонить голову и закрыть лицо ладонями. Отца это, видно, остудило. Вместо новых криков и упрёков я услышал, как он медленно подходит ко мне и кладёт руку на дрожащее плечо. Я бы машинально оттолкнул его, если бы осмелился. — Валид, послушай… Тебе наверняка кажется, что я идиот какой-то, возомнил тебя психом, когда ты отлично себя чувствуешь, но не могут же ошибаться абсолютно все. Спроси у муллы, он скажет, что это грех; спроси у психиатра, он скажет, что это заболевание. Спроси у любого человека, и он тебе скажет, что ничего хорошего о них не думает. Но не всё потеряно. Это исправимо, разными методами. — Я не пытался, думаешь? — Как ты пытался? — Ну-у, Самра, например, — говорил, чувствуя, как краснеют щёки. Я понимал, что несу откровенный бред, но не сдавался. — Я не расстался с ней, всё ещё пытаюсь видеть что-то, кхм, красивое в ней. Я вообще не сразу понял, что со мной, пап. Всё после смерти матери началось. Сначала думал, мужской компании не хватает. Потом понял, что надо бы женской. Ай, сложно всё это. — Так, быть может, не настолько всё и плохо, — сдержанно воспрянул он духом и прекратил физический контакт со мной. — Не болен ты, может, просто решил по ошибке, что крепкая дружба равна любви. А тут ещё гормоны заиграли и вылилось в… это. Я слушал его рассуждения и не знал, стоит ли и их брать в голову, задумываться. То, что все вокруг не могли ошибаться, ведь тоже было похожим на правду. Но дальнейшее… Я утёр остатки влаги на лице и шмыгнул носом последний раз. — Знаешь что? Надо бы пока прекратить контакт с Динаром. И не отрицай, видишь же, как он на тебя влияет! Что ты аж подавить не можешь запретные позывы. — Может, не настолько радикально? — Да это я ещё либерален. Я, знаешь, вообще должен тебя сдать полиции, как порядочный гражданин и мусульманин, но даю шанс на самостоятельное исправление. Всё-таки семья для меня важнее. Ты меня понял? Отец в самом деле поступил настолько мягко, насколько в этой ситуации, со своим воспитанием смог. И действительно, что бы со мной было сейчас, если бы он тогда пошёл на крайние меры, я не знаю и даже представлять не хочу. Это одна из немногих вещей, за которые я могу сказать ему спасибо.