Когда стихает зной

Хватило горя и без наихудшего сценария. Я не знал, стоило ли гневить отца и нарушать запрет; должен ли я был противостоять соблазну бежать к Динару, поплакаться ему в плечо и получить настоящую поддержку, быть сильнее, выше этого, или это всё же моя природа и противиться ей не было смысла. Конечно, я легко мог сказать, что иду не к нему, а к другим знакомым, но нутро всё равно раздирало бы. Даже если бы отец никогда не узнал, что я обманываю его. Чаще всего делать вид, что всё в порядке, получалось безупречно. Однако иногда от тоски, стыда перед родителем, страха, что он пойдёт на крайние меры, совсем не было покоя. Я закрывался в это время в любой, случайно выбранной комнате или вовсе уходил на внутренний двор, чтобы избежать расспросов, и уже там давал волю рвавшемуся наружу отчаянию. Только в виде тихого плача, максимум спешных прогулок по периметру. Большее я смог бы позволить, если бы не было страшно так часто высовываться за пределы участка. Причём мысли о том, что выдержка вот-вот подведёт, появлялись, не связываясь ни с какими внешними причинами. Как припадки у больного шизофренией. Это, наверное, и озадачивало окружающих больше всего. А каково бывало Махмуду, вынужденному иногда успокаивающе обнимать меня во время таких всплесков, не зная даже, что со мной не так, оставалось лишь гадать. Хотя я вообще-то не просил его заходить за мной в спальню, а потому не обязан был ничем делиться. — Ну всё, тише, — выдохнул тот, крепче прижимая к себе. — Валид, умоляю, что вообще такого могло случиться? Друзья пострадали? С Самрой что-то? — Не важно. Просто... не важно. Разберусь. Я не знал, как иначе в таком состоянии должен был сказать ему, чтобы он наконец отцепился. Так что, почувствовав, что он меня понемногу отпускает, продолжил: — Я серьёзно, ничего сильно жёсткого. Просто неприятно, крайне неприятно. И я хочу побыть один. Брат долго обдумывал реакцию на это и в конце концов пожал плечами, хлопая по моему. — Будь по-твоему, — встал с кровати. — Приходи ужинать, как станет легче. В этот раз истерике не повезло было застать меня раньше, чем я скрылся от глаз отца с Махмудом. После того, как оба увидели меня горько плачущим, возвращаться за стол не хотелось абсолютно. Доел я свою порцию за каких-то полчаса до того, как отправился спать. Разумеется, в гордом одиночестве. Так и прошёл весь оставшийся июль. Ни Самру, ни приятелей, ни тем более Динара, даже в качестве друга, навестить не удалось. Но к середине августа начало отпускать. При появлении у дома знакомой компании я уже не притворился, будто меня тут нет, а вышел к ним. Был тогда в нейтральном расположении духа, но трое парней взбодрили. Зря я, наверное, отказывался всё это время от них. Гляди, и лучше бы мне стало намного быстрее. А когда ты умираешь наедине со своими проблемами, не готовый даже попытаться отвлечься, в ближайшее время улучшений не жди. Урок, который я усвоил на всю жизнь. У Динара словно облегчение какое-то наступило в тот день. До того я тоже следил за его выражением лица, которое было напряжённым — а теперь он расслабился. Даже более общительным стал, что ли. А я, напротив, взял на себя его роль слушателя и редко издавал какие-то звуки, кроме смешков. Сразу разбудить в себе ту частую душу компании оказалось ох как непросто. — Карим, тебе, кстати, в итоге что-нибудь было? — повернулся к нему. — За весь тот кавардак, что мы устроили. — Нет, конечно, я всё убрал по-быстрому. Уже рассказывал, только тебя не было. Никто даже того, что мы на всю квартиру накурили, не заметил. Ну или притворились, — хмыкнул. — Так ведь у вас нет детей грудных, например. А представь, какой скандал поднял бы, если бы этим же воздухом нужно было дышать им. — Возможно. Всё теперь возможно. Небрежно брошенная фраза, означавшая ничего и одновременно всё. Такими становились в то время почти любые абстрактные изречения. Стараясь не заострять на ней внимания, тему попробовал оборвать Динар: — Как-то стало холодать, — застегнул кофту на себе почти до упора. — Это да. Но июль-то позади уже. — Нет, я в принципе про последние пару лет. Или это я зябкий стал, не знаю. Вряд ли он этим имел ввиду то, что на страну двигался Армагеддон во всех смыслах этого слова. Но мы разом подумали именно так. — Вы чего это? — непонятливо оглядывался парень. В тот же момент сам всё понял. Настал мой черёд спасать наши головы от излишней печали. Что я и сделал, выйдя внезапно в центр и останавливая всех троих. — А ведь ещё не все из вас знают, какая коварная у женщины натура. — Друзья переглянулись, даже Динар не понял, что я имею ввиду, пока я не пояснил: — Особенно, когда в её распоряжении карты и кальян. Тот будто запаниковал, вспомнив наши запрещённые игры (и не только игры) накануне вторжения. Всеми мыслимыми жестами давал знать, что со мной будет, если я сболтну не того. Я не сболтнул. Рассказ оценили смешками да не самыми приличными комментариями и без этого. Время пролетело быстро. Солнце стало садиться, когда я, заново родившийся для них, казалось бы, только что присоединился. Мы с ребятами понемногу расходились, но с Динаром я, что не диво, остался в конце концов наедине. Когда аргумент за риск стоит прямо перед глазами, смотрит в них пристально после того, как все лишние ретировались, верное решение принять легче. При том, что рисковал я и до этого. Пусть отец явно подразумевал, что запрещает видеться с ним именно тет-а-тет. Мы долго молчали — как во время ходьбы, так и когда устроились у пальмового ствола относительно недалеко от моего дома. Без слов было понятно, о чём он хотел со мной поболтать. Просто пробовал собрать мысли в кучу. Я наблюдал, как парень склонил голову, вздыхая, как неаккуратная шевелюра из прямых прядей раскидалась по лицу и затылку. Потом — как светлые очи внимательно вглядывались в мои. Выдал в итоге какую-то, поначалу казалось, несуразицу: — Как дела? Я даже засмеялся — тихо, почти издевательски. Упокоившись, уловил-таки, насколько конкретным был посыл вопроса. — Если бы слишком плохо, я бы не вышел к вам вовсе. А к тебе… тем более. — И тем не менее, ты опять на месяц пропал. Значит, точно не всё было в норме. Вместо прямого ответа на его вопрос я сдвинул опечаленно брови и отклонился к твёрдой коре. На «припадок» это ощущение похоже не было, я скорее подсознательно уходил от ответа. — Послушай, я не знаю уже, что делать. Вроде люблю тебя, очень сильно люблю, но не могут же все вокруг ошибаться? Говоря, что это ненормально. Мы же не гении какие-то, чтобы мочь повлиять на общество. Значит, в самом деле не то что-то с нами. — Ясно, — отчеканил он, приближаясь ко мне, чтобы обнять. Но я воспротивился, отполз от него. Тело желало ласки, причём именно его ласки, но разум бы мне этого порыва не простил. Я даже взгляд перевёл на землю, только бы не замечать его, не поддаваться соблазну от одного его вида. — Эй, что происходит? — Я же сказал… я сам не понимаю. Как я могу к тебе в объятия кидаться, если не знаю, должен ли? А я явно должен был. Хотя бы потому, что от слёз, застывших у него в глазницах, сердце совсем заныло. И это выявилось в помутнении от влаги собственного зрения. — Прости. Всё, прости, — потянулся к нему, нежно, но крепко обхватывая, и тот моментально ответил тем же. Он ощутимо дрожал, и я, поди, тоже. Потом вовсе послышались сдавленные всхлипы. — Умоляю, Динар, не надо. Всё в порядке. Всё, — хотел было продолжить, но не решился. Полушёпотом разве что, надеясь на его глуховатость: — Любовь моя. Друг мой милый. Если он и услышал, ему это не помогло. Зато стало легче мне. Я уткнулся в плечо приятелю, пригладил спину и едва на него не усадился. Чувствовал я, он и не был бы против. — Ничего ведь не в порядке. Ничего, ты прекрасно это знаешь. И я знаю. Только вот насколько, до сих пор нет. Я выдохнул, отпрянув на пару сантиметров от него. Посмотрел через силу в растроганное выражение лица. — Знаешь, отец ведь ещё, считай, не особенно и наказал. Прикрикнул, допрашивал, мол, серьёзно ли это, откуда вообще такие мысли и так далее. В итоге сжалился и сказал, что даст второй шанс. Ну, то есть, если ещё раз попадусь на таком — под суд отдаст. Может, действительно не стоит оно того, Динар? — Да чего, боже мой, вообще любовь должна стоить? Это просто чувства, без какого-то практического смысла. — Вот именно. Если всё будет так и дальше, лучше не станет никому, — говорил всё неувереннее, вяло глядя на него. Поднялся лёгкий ветер, всколыхнувший мою шевелюру, и парень сначала будто завороженно за ней наблюдал. — Чем бы мы сами ни считали то, что происходит, факт есть факт — это не в порядке вещей. — Выдержал паузу и закончил совсем шёпотом: — Нужно лечиться. «Бедный ты мой», — прочиталось у него на лице. Он обнял ещё раз. Я уже не стал как-то отталкивать его, хотя это и противоречило моим словам. Сердце больше не хотело знать ничего, что я пытался внушить самому себе и Динару. Правда в этот раз была на стороне эмоций, иррационального начала, хотя тогда для меня это не было очевидным. — Ну как же тебе сказать… неужели ты в это всё поверил? Он не знает всего, что у тебя на душе. Да даже все вокруг не знают, что на душе у таких, как мы. Если считают, что такие здоровые, казалось бы, чувства человека к человеку — болезнь или грех. — Какие же они здоровые, если я должен испытывать их к девушке? К Самре, напри… ох, господи! — уткнулся ему в плечо, пытаясь выскрести из себя мысли о ней. Резкое её появление у меня в голове приятным не назовёшь. Особенно вместе с тем, чем мы занимались во время последней встречи. Я до сих пор не знал о последствиях. Но если так, то ничего совсем дурного и не должно было случиться, верно? Я выдохнул. — Всё, всё. Ты запутался совсем, понимаешь? То называешь любимым, то говоришь, что никакая это не любовь, а расстройство. — Я не говорил, что это не любовь. Одно другому не мешает… — Слушай, а мало ты знаешь историй, когда люди, которых не принимали все вокруг, оказывались чертовски правы? Учёные, революционеры, не всех из них сразу принимали все вокруг. Не смотри на других, умоляю, не слушай тех, кто думает, что знает тебя лучше, чем ты сам. Даже если все вокруг так думают, даже если кто-то очень близкий так думает — шли всех к чёрту. Я блаженно улыбнулся. — Логичнее было бы, если б это была моя цитата. — Но сейчас ты не автор, а нуждающийся в таких цитатах. Я ведь правильно всё сказал? — Я уже с полуухмылкой согласился. — Прислушайся к себе. Подумай, что ты сам ощущаешь со мной. Может, воистину не пахнет тут ничем серьёзным, ты просто игрался, а теперь в той лапше, что тебе отец навешал на уши, оправдание себе ищешь. — Ещё как пахнет! Как жжённым углём на всю округу. Просто… ладно, мне просто страшно, это ведь нормально. — Мне тоже. Дико страшно причём, — вопреки своим словам расправил плечи и руку уложил у меня на шее. Да так спокойно и уверенно смотрел в глаза, что несколько утихомирил и меня. — Но это не повод прогибаться под всех вокруг. — Убежим мы, знаешь. Туда, где нас не будут преследовать. И где этой всей чертовщины не будет — Может, даже туда, где жениться рано или поздно сможем, — улыбнулся. — Как это? Так бывает? — Ну, нидерландский осилим — и будет нам счастье. Чем дальше разговор уходил от моих переживаний к каким-то внезапно большим планам на будущее, тем лучше становилось. Всё плохое забывалось, оставалось на потом — оно временно, и ради хорошего мы обязательно через него пройдём. Главное, чтобы вместе. — А ты бы хотел детей? — внезапно заинтересовало меня, когда мы лежали, глядя на звёзды. Спустя некоторое время молчания я добавил: — Ну, если даже не со мной, просто с кем-нибудь. Или один. — В таком возрасте я вряд ли могу точно сказать. Но вообще нет, не в ближайшие пять лет. Мы ведь сами дети ещё считай. Я хмыкнул: — Какие-то, знаешь, рано повзрослевшие дети, — подполз ближе к нему и пригладил плечо. Он сам прильнул всем телом и прикоснулся губами. Не оглянулся даже, вдруг кто шёл рядом — хотя никаких шагов слышно не было. А в таком нежном жесте мир вокруг вновь накрыло пеленой. Здесь нет никого. Темно. Тихо. Друг у друга только мы. У Динара — я, гладивший его по плечу, у меня — Динар, жадно державший за бёдра. Кайф не успел накрыть совсем с головы до пят. Парень резко от меня отпрянул и оглянулся. Я, обернувшись, увидел, что по дорожке шла семья. Чем-то возбуждённый отец, мать, укутанная в чадру, и четыре девчонки. Сердце готово было из груди вырваться. Но, кажется, они в нашу сторону и не глянули. Когда угроза сошла на нет, я снова повернулся к нему. Увидел, как тот выдохнул с лёгкостью на душе: — Пронесло. Поцелуй мы, правда, так и не продолжили. Просто уже не хотелось. Вместо него ещё немного поболтали, тихо посмеиваясь. Иногда и просто от счастья. Я извинился ещё раз за то, что так легко поддался влиянию, но Динар отнёсся с пониманием. Всё в порядке, мол. — Мне, наверное, пора, — задумчиво сказал, приглаживая мои волосы. — Что, совсем-совсем? — Угу. Меня ждали вообще в шесть, говорили, важное что-то. А сколько времени сейчас, одному богу известно. Ещё и час этот скоро или уже наступил. Вместе привстали, отряхнулись и постояли друг с другом ещё чуть-чуть. В конце концов я коротко его приобнял. — Беги тогда. И удачи с родителями. Парень, подумав, добавил короткий поцелуй в нос. На такой приятной ноте мы и разошлись. Домой я тоже шёл в приподнятом настроении, чуть ли не вприпрыжку и в прямом смысле с довольной улыбкой. Даже пейзажи, почти не затронутые ни авиацией, ни пулемётами, теперь казались не только привычными и родными, а чем-то даже красивыми. Но дома меня ждало возвращение на землю. Отца, который видел, насколько я был счастлив, это совершенно не обрадовало. Его хмурый вид не на шутку и перепугал меня. — Вернулся-таки, ловелас ты чёртов! Первой же мыслью было то, что прохожие оказались какими-то нашими дальними знакомыми и обо всём увиденном где-то с час назад доложили. Я задрожал. — Что случилось?.. — Всё, что мне отец Самры рассказал, это правда?! О том, чем вы там занимаетесь! Быстро отвечай!!! — Да я не понимаю!!! — закричал на него в ответ. Конечно, прекрасно я всё понимал, но признаваться сразу боялся. — Что он рассказал?! — То-то ты не знаешь, что он рассказать мог! — дал подзатыльника. — Вот пожалуйста, разбаловала мать тебя и не рассказала, чего можно, а чего нельзя! Пока гормоны не заиграли… — Зачем ты сюда её приплетаешь?! — последнее, что было выкрикнуто перед затяжной паузой. Я сел на диван, пытаясь выровнять дыхание. Он раньше никоим образом не осквернял память о ней. Да и хорошего говорил о ней тоже немного, чаще вообще молчал. Будто у нас матери не было никогда, и ему нас с братьями подкинули в корзинке для выпечки. Потому это и задело меня так сильно. Мужчина раздражённо выдохнул и встал передо мной. — Мне интересно, ты вообще в принципе умеешь себя контролировать? И сколько ещё мне подобных сюрпризов ждать?! Сначала дружок этот твой, а теперь девушка от тебя ребёнка ждёт! Дальше что, продаваться военным начнёшь?! — Твою мать, — тихо проскулил я и склонил голову, скрывая за ладонями лицо. Таки беременная. Таки рассказала, что это и моя вина в том числе. Может, ей просто было намного страшнее, чем мне, и от отчаяния выключился мозг. Да и вообще, я должен был её навестить, даже через не хочу, обговорить это, обговорить то, как она это объяснит предкам. А я просто слишком сильно боялся даже посмотреть ей в глаза. Стыд, боль, страх, уже не чужая мне гамма чувств. Какой ж я теперь мужчина, думалось мне. И то же самое кричал мой отец, пока я глотал истерику. Какая ирония, что как раз до этого мы разговаривали с Динаром о готовности иметь детей.