Когда стихает зной

Смотреть в глаза пасынку, зная, почему и при каких обстоятельствах он оказался зачат, Мориц научился уже давно. Но его не покидало ощущение, что взгляд что-то да выдаёт. Интересно, сам парень в курсе, что был, мягко говоря, незапланированным? Должен же был спрашивать, как любой нормальный ребёнок, как он появился и почему. Будь он его родителем, он бы точно не рассказывал. Пусть даже когда ему стукнет тридцать. Но мальчик-то не глупый, отнять свой возраст от возраста отца и получить семнадцать сможет, сделает какие-никакие выводы. Хорошо хоть, что мысли не читает. Мужчина, погрузившись в них, не сразу разобрал, что именно ему сказал Адиль с пассажирского сиденья. – А? – переспросил, поворачиваясь к нему и не останавливая шага. Услышал тихий смех. – О чём задумались, говорю? – Да так, о работе, – выдохнул, глядя вперёд дальше. Его больше не стали допрашивать. Машина была припаркована близко к подъезду, и долго терпеть проливной ливень не пришлось. В лифте ненадолго повисла гробовая тишина. Обе пары глаз устремлялись к двери, оба корпуса еле прикасались к металлической стенке. — Как школа? — повернул к нему голову, когда те уже были почти на нужном этаже. Адиль подумал немного, пожав плечами. Прозвучал сигнал. — Хорошо. Вспоминая этот ёмкий ответ уже дома и слушая, как он во всех подробностях на тот же вопрос отца расписал, насколько его достала учительница истории, понимал, что до близкого уровня доверия друг к другу им далеко. Грустно, но неудивительно. Паренёк когда-то и видеть его не хотел, а сейчас даже соглашается садиться к нему в машину — спасибо на этом. Мориц разделся и прошёл в спальню. Последним, что уловил, было «а учиться ты не пробовал?», приправленное доброй усмешкой. Его не вымотало до сна без задних ног, как происходило в полные смены, но подняться с кровати, когда уже на неё лёг, было непросто. Врач перевернулся на бок, уставился в стенку. То, что забыл снять маску, вспомнил лишь, когда заботливые смуглые руки сделали это за него. – Всё в порядке? – спросили, подстраиваясь сзади и поглаживая плечи. Он повернулся вновь на спину, глядя на партнёра. – Да, просто устал. А представь, всё закроют, одни клиники работать и будут. – Так наоборот ведь, волна понемногу сойдёт на нет, и наплыв пациентов уменьшится. – Хочется верить, знаешь. Валид смотрел то на маску, лежавшую на тумбочке, то на Морица. Немец не сдержался, улыбнулся под внимательным взглядом: – Я всё равно заразный. – Что, прямо-таки обязательно? – Тот устало кивнул, и Валид приземлился рядом, обнимая целиком. – Я так-то и не поэтому смотрел. – Ну, а почему? – Всё тебе знать бы. – Конечно. За тобой глаз да глаз, беглец от семейного правосудия. Такая неаккуратная шутка могла бы больно полоснуть по незажившей ране. Но не в этом случае. Валиду было сейчас легко, как воздушному шарику, по сравнению с теми временами. Только что в мысли час от часу заявлялись они без стука.

***

О том, чтобы избавиться от ребёнка, или даже просто быть одним из тех безалаберных папашей, которые сделали его и убежали в закат, не шло и речи. Первое сразу отвергли как отец, так и Надим, отказались даже искать кого-то другого – мол, чтобы больше в этом доме слово «аборт» вообще не звучало. Нелегально, аморально, против ислама – всё было против этого. — С ума что ли сошёл?! — услышал я прежде, чем получить оплеуху. От неожиданности я только и смог, что скрыть ладонью резко заболевшую щеку. Брат стоял рядом, бездействуя. — Это такой же живой, как ты, человек! Второе тоже малореализуемо. Бежать от воли старших родственников некуда. Да и — не знаю, почему это имело значение — я бы мучался всю оставшуюся жизнь от стыда перед Самрой и собственным сыном. Мальчик то был, как выяснилось. Первенец-наследник, пытались меня подбодрить. Как же смешно это звучало б со стороны, если бы не печально. Мы поженились в начале марта две тысячи пятого. Тут даже больше подойдёт «заключили брак». Всё было совсем не похоже на то, как обычно у нас, арабов, проходят свадьбы. Никакого стада родственников с обоих сторон: присутствовали лишь наши родители, братья, сестра невесты. Никакой напускной роскоши и празднества: мы были больше вынуждены, чем горели желанием быть друг с другом в горе и в радости. Но оно к лучшему. Представить даже страшно иной случай. Я, семнадцатилетний парень, пытался смириться с тем, что я женат и в конце месяца стану отцом, а мой отец – дедом. Если бы меня ещё и пытались поздравлять с моим горем и под локти тянули танцевать, я бы точно выпал в осадок. А так можно было сильно не скрывать, что радости у меня от происходящего немного. Динар знал о её беременности. Знал и о том, что родители повели нас расписываться, до самого конца отказывался верить, что я действительно с ней распишусь. Надеялся, что я убегу, скажу «нет, не согласен», что просто в конце концов отменю помолвку. Что буду сильным, заставлю девушку хоть в мусорку нашего сына выкинуть, а всем сказать, что он родился мёртвым, но собственным счастьем жертвовать не буду. А я пожертвовал. – Где тот Валид, который никого не слушал и знал цену своим чувствам?! – злился парень, ходя по своей комнате. Настолько злился, что даже не пытался успокоить меня, страшно трясшегося. – Почему ты вдруг забыл о том, что ты – самое важное, что у тебя есть? Когда ты стал других людей ставить выше себя?! Мне стыдно было сначала признаться ему, что дело скорее не в моральности и аморальности. Что я боялся отцовского гнева, что я ничего в этом вопросе не мог решить ни в теории, ни на практике. Пусть лучше кричит он, ведь он не станет бить или на воображаемой привязи держать. Я вспоминал кулак отца. Нет, кулаки. Прятал руки от ровесника, то за спину их заводя, то натягивая посильнее рукава кофты. Как он ещё не спросил, не жарко ли мне. – Не в мнении других людей дело, – хотел бы разозлиться, одним грозным взмахом бровей поставить его на место, но слишком плохо себя чувствовал. – Ты понимаешь, что я не хочу ломать ей жизнь? Мне-то ничего, я буду игнорировать, не увижу её больше. А она страдать будет. – Тебе какое дело? Какое тебе до этого дело?! – схватил за плечи с такой силой, что я дрогнул, зажмурившись. – Ну нельзя жениться на женщине, которую не любишь! И никогда не полюбишь к тому же! – А на ком можно? На тебе? – Я скинул его руки. – Если пришли христиане и на словах разрешили геям трахаться, значит, мы здесь поженимся и заживём спокойно?! – Тихо ты. Не здесь. Не здесь… сбежали бы, а там уже зажили бы, не придуривайся. – Ты издеваешься? Куда и как мы сбежим теперь? Динар тяжело вздохнул, проводя рукой со лба по всему лицу. Буквально на физиономии было написано, что ж мой бойфренд за идиот. Причём я в тот момент думал о нём тоже самое, а себя считал образцом рационализма, пока он снова не подошёл ко мне, чтобы взять за плечи. Но уже мягче, выбирая другую тактику. – Ну что с тобой происходит, друг мой милый? То в жар, то в холод. Ещё в прошлом году мы обсуждали, куда бежать, а теперь ты говоришь мне, что это невозможно. Хотя в прошлом году как-то всё пожёще было. Я молчал. Когда тебе в лицо указывают, насколько ты противоречив, первое время только молчать и можешь. Думать, какую из собственных же точек зрения принять. Пока я думал, Динар крепко прижал к себе, галантно укладывая голову на плече. – Тебе снова страшно? Стыдиться больше нечего. – Конечно, страшно, – заикнулся на последнем слоге. Слёзы скрыл за закрытыми веками. – Неужели меня так сложно понять? Я боюсь того, что сбежать не удастся, и нас просто застрелят. Или что этот грех в виде Самры никогда мою душу не покинет. Всё сейчас против меня. В конце концов… ну скажу я, что не женюсь на ней – и что? Отец же не дурак и не больной Альцгеймером. Помнит, что у меня за отношения с тобой были, поймёт, что я ради тебя от брака отказываюсь. – И что? Убьёт тебя? – Да вполне возможно! Я не знаю уже, что у него в голове. Не убьёт, так под суд отправит. Хорошо, если государственный, а не общине. – Хрен его знает, что ещё лучше. Я взялся за его руку, когда он норовил уже её убрать. Никакая ласка не исправила бы ситуацию, не убрала бы из моей жизни ни завтрашнюю женитьбу, ни ребёнка из живота девушки. Но она временно успокаивала. И он осознавал это. Не надеялся подобрать верные слова, безмолвно поглаживал меня. Спросил только: – Так что же с нами тогда будет? – Ты знаешь… давай просто отложим планы на будущее до лучших времён. Быть может, я смогу развестись с ней, когда полностью выйду из-под опеки отца. Посмотрим. Что-то придумаем. Попытаемся. Самра поселилась в моей священной комнатке, на кровати, которую я вообще не думал с кем-то делить в таком контексте. Но судьба, а точнее моя безалаберность и родительская бескомпромиссность, распорядилась иначе. И я лишился какого-либо личного пространства и права на него в принципе, так это тогда выглядело. Отправлять девушку в родильный дом сначала было страшно несмотря на то, что вечные бомбардировки стихли. Главный аргумент отца был в том, что его жена, будучи беременной мной, вообще дома родила, и ничего. А вот сама будущая мама её судьбу повторять не хотела, да и её родители были против. Мол, никому в голову не взбредёт нападать на больницу, далёкую от административных зданий. Да и вообще, сколько вот ей тогда было? Чуть за тридцать? А мы сейчас о совсем молодой девушке! По итогу мой тесть с нецензурщиной пригрозил забрать её и самому отвезти рожать в хотя бы относительно медицинских условиях, если мы не дадим согласия сами. Вернее, все остальные, я во время таких разгорячённых споров обычно отмалчивался. И такой довод задушил все оставшиеся сомнения. Ночь, когда я смог впервые за какое-то время поворочаться в собственной постели один, казалась раем на земле. Жалко, что заснуть я долго не мог. Смотрел на маленькую колыбельку, которую сам же вместе с Махмудом мастерил, думал о том, что будет после того, как я закончу одиннадцатый класс, если выдержка для двенадцатого иссякнет. Стройка? Крошечный участок на рынке и продажа фиников? Гадко как-то на душе от всех вариантов становилось. Я даже не знал, кем хотел бы работать в идеале. Просто не успел об этом задуматься. Лезли в голову и более ужасающие мысли. Я подсознательно надеялся, что это всё сон, всё должно обойтись. Самра могла бы меня разыграть вместе с остальными, или пускай даже мальчик в самом деле родился бы мёртвым. Да хоть сама она погибнет от чего-нибудь, или сбежит, пропадёт. Я знал: так нельзя, она тоже боится, я больше не должен думать об одном лишь себе, раз так оступился, а потом смалодушничал. Вот только ничего не мог поделать с собой, со своей натурой. Эгоистичной. Безответственной. Грешной. Ветренной. Не готовой совершенно ни к чему серьёзному в силу то ли возраста, то ли самой своей сути. И обязанной нести такой груз. Я задрожал. Попытался прикусить губу как можно сильнее, однако это не помогло. Я всё равно уткнулся в подушку и заплакал. Теперь ругал себя ещё и за эмоциональность. Но ведь это нормально, когда ты постоянно на нервах, и выплеснуть это можешь только теперь? Это нормально, долго и горько рыдать в подушку, когда выговориться совсем некому? Я надеялся, что никто меня не слышал. Чей-то силуэт проходил мимо комнаты, но ко мне так и не наведался. Мой сын появился на свет следующим днём, двадцать третьего марта две тысячи пятого года около полудня. Роды прошли нормально, мальчик, пока что безымянный, родился здоровым. Я не смотрел на малыша через окно роддома с особенным трепетом, не было того непреодолимого желания взять его на руки, как у мужчин, ставших отцами по собственной воле. Да что там, мне было неловко даже в глаза смотреть всем, кто там работал. Когда Самра вместе со мной и моим родителем села в машину, я смог рассмотреть и её выражение лица. Держа укутанного ребёнка, она тоже не испытывала от этого ничего, схожего с безграничным счастьем. Ей будто вообще было всё равно, будто несла она какой-нибудь рюкзак. Я на мгновение усомнился в наличии у самок человека материнских инстинктов. – Тебе не тяжело? – первое, что сказал ей чуть усталым голосом. Меня недавно подняли новостью о том, что «мы едем забирать твою жену». Настолько было непривычно называть кого-то в принципе, а не конкретно Самру, своей женой, что первой же мыслью было: «что он несёт?». – Немного. – Давай возьму его. Она аккуратно передала его мне. И вот теперь, глядя на младенца и понимая, что он вот-вот окажется у меня на руках, я испытал какое-никакое волнение. Вероятно, просто боялся уронить его и разбить, словно вазу. Потому что руки у меня тряслись еле заметно, но взаправду сильно. И всё же я удержал его. Мальчик смотрел на меня моими же тёмными глазками. Сейчас, думал я, закричит, но нет. Вряд ли тут было замешано что-то вроде «чувствует родное», как сказала Самра, слабо улыбнувшись. Но раздумывать об этом не хотелось. Я и в ответ ей ничего не сказал, а всю оставшуюся дорогу застыл взглядом на чертах лица ребёнка. – Адиль, – выпалил уже дома. Мы оба стояли около его колыбельки, и девушка сначала не поняла, какого такого Адиля я имею ввиду. Так и спросила. – Его звать будут Адиль. – Почему так уверенно? – Ну, а у тебя другие варианты есть? Вроде звучит. Пусть будет Адиль. В ответ – молчание. Так и назвали мы сына первым пришедшим мне на ум именем. Шёл апрель, сплетённый из выматывающих дней, бессонных ночей и постоянным потоком новостей разной степени худости. Я учился, истрачивал моральные силы, а потом шёл на подработку истрачивать физические. Взял меня под своё крыло продавец на рынке, мужчина лет под шестьдесят, которому тяжело было таскать товар самому. Мне помогал другой парень старше меня на два года, относительно давно уже работавший на него грузчиком, и всё же было несладко. Я не позволял себе жаловаться отцу, братьям, тем более новоиспечённой жене. Понимал, что ей самой тяжело нести на хрупких плечах всё вдруг на неё свалившееся. Я говорил многим о своих мыслях не идти в последний класс. Или даже бросить учёбу с мая, иначе, чувствовалось, грозил мне инфаркт. Но все вокруг постоянно напоминали мне о том, что я ещё успею триста раз пожалеть о таком решении. Да, тяжело. Да, сейчас это кажется неуместным. Но ведь это поможет позже получить нормальную работу. То было убедительно, я временно отрекался от подобных желаний. Особенно, когда подобное озвучивал Динар. – Пойми ты, ведь всё плохое когда-то да закончится. Ведь всё уже лучше, чем было раньше. Всё налаживается. – Парень избегал слов «война» и «кризис», как только мог. – С дипломом об окончании хотя бы школы будет как минимум легче устроиться за границей. – И снова ты о загранице, – вздохнул я, поудобнее укладываясь у него на коленях. Он в свою очередь закинул мою полувисевшую ногу назад на кровать. – А о чём должен? Были бы сейчас в Мосуле, говорил бы о Багдаде. Но мы уже в Багдаде, и даже тут живётся так себе. Вывод очевиден. Посмотрел в отяжелённые, но ещё не утратившие надежду глаза. В единственный свободный день, пятницу, я иногда мог после мечети пойти не домой, а к нему. Поболтать, побыть в его объятиях, да даже просто помолчать. От таких визитов становилось легче. Он не спрашивал ничего о семье, интересовался тем, как я сам себя чувствую. Что меня волнует такого, что я не могу сказать больше никому. Привыкаю ли к новому образу жизни или устаю лишь больше. Я честно отвечал: устаю, страшно устаю. Желал не надавить на его сердобольность, но быть откровенным хоть сейчас. – Бедолага ты мой, – всё равно жалел меня, зарываясь руками в волосы под припущенной арафаткой. Я ничего не ответил, только потянулся к нему руками, открывая глаза. Он понял, обнял. Видно, в подсознании мне таки хотелось жалости Чтобы обо всяких «будь сильнее» и думать забыли. Я и так почти всегда выгляжу сильным. – Я тут подумал ещё кое о чём, – заявил спустя паузу. Я немного отстранился, дабы посмотреть на него. – Поставил себя на твоё место и… прости, в общем, что так ругал тебя тогда. Получилось разве что спустя паузу усмехнуться. – Если бы я не простил, я бы, наверное, даже в школе делал вид, что мы не знакомы. Ну, прощу ещё раз. «Люблю ведь», ёмко пронеслось в голове. Но вслух я этого не произнёс. Как и в принципе уже очень давно не говорил прямым текстом о чувствах. Май ознаменовался концом затишья, подававшего надежду. Начались теракты. Вчера рванула машина, сегодня миномётный обстрел, завтра прощайтесь с шиитской мечетью. Наверное, этого следовало ждать, да мы с Динаром не ждали. Хотя почти все мысленно повторяли одно: повстанцы не успокоятся. Американцы не успокоятся в ответ. Никто не успокоится, и столице пока что просто везёт. И то относительно других регионов. Это висело в воздухе, но, чтобы не сойти с ума окончательно, я старался от этого отмахиваться. Уже в июне пострадал правительственный кортеж. Столько-то раненных, столько-то убитых. Я слушал об этом вполуха, не смотрел даже в экран телевизора. Сидел, глядя в окно; боль в мышцах не позволяла даже просто голову без особенных усилий повернуть. Самра хлопотала рядом, мыла посуду и, насухо вытерев, ставила наверх. А услышав, как в спальне завыл проснувшийся ребёнок, бросила это и побежала туда. Мне кинула выключить звук вообще, а не просто сделать тише, как три минуты назад. – Всё, тише, тш, – нежной волной его качала, гладила по спине, пыталась что-то напевать. А крик не унимался. – Давно он ел? – еле слышно спросил я за неимением других вариантов. – Да теликом ты его разбудил! Вот и плачет. Я вздохнул и посмотрел на кривившегося на руках у матери мальчика. Попросил дать его мне, и она аккуратно положила комочек, завёрнутый в пелёнку, на мою грудь. У меня как сил несколько прибавилось. Я выпрямил спину, придерживая Адиля, и уже крепче обхватил его руками. Ничего не говорил, только гладил по голове и спине. Один раз поцеловал в макушку. Плач не то что не трепал нервы, я вообще почти его не замечал. Мальчик успокоился, лёжа на мне, через каких-то пять минут. Но заснул далеко не сразу, только смотрел на меня теми же глазёнками. Даже, показалось, некое подобие улыбки просверкнуло у него на лице. Не улыбнуться в ответ казалось смертным грехом. Самра вернулась к раковине, а я словил себя на мысли, что конкретно сейчас совсем уж несчастным себя не чувствую. Да, у меня всё ещё отнималось тело после работы, но сейчас, по крайней мере, только работы. Учёба закончилась с неделю назад, так что теперь усталость была не такой сильной, чтобы я не мог даже напомнить самому себе: это пройдёт. Это временно, всё должно наладиться. Тем более, что даже саму работу несколько скрашивал мой коллега по цеху. С Махмудом, тёзкой моего брата, мы сначала просто жаловались друг другу на страх и чувство безысходности, которые накатывали время от времени, а потом обнаружились другие темы для разговоров. Так и подружились. Настолько, что я рассказал, что пошёл на такую работу не просто от нищеты. Хотя если б я не зарабатывал, всё свелось бы к ней. – Да уж, не повезло, – молниеносно среагировал на историю, подтолкнув слегка деревянный ящик коленом. И поставил его у прилавка. – Ты молодец, что выбрал семью. Жалко только, Всевышний так рано тебя перед выбором поставил. Я горько улыбнулся. Прекрасно же понимал, что дело тут не во Всевышнем, а лишь в том, что я сам изначально на нетрезвую голову выбрал рискнуть ради короткого удовольствия девушки. В июле я в последний раз встретился с Динаром. Вернее, тогда я не знал, что он будет последним. Парень зашёл к нам в гости, мужественно попросил у отца прощения за нашу выходку годовалой давности. Мужчина вёл себя с ним сдержанно-дружелюбно, хотя я боялся его гнева, наблюдая за двоими. – Всё хорошо, не переживай. Главное, что дальше такого не повторится. У Валида, вон, семья, знаешь, наверное? Динар кивнул, а меня покорёжило от того, каким тоном он это произнёс. Не спокойно-равнодушным, каким хотелось бы; тем тоном обычно говорили гордые отцы. Сейчас, казалось, и ему посоветует скорее в женихи кому-нибудь выскочить, но нет. – Представляешь, восемнадцати нет – и уже женатый отец. Практически самый обычный. Раньше повсеместно такое было, а сейчас – нонсенс, – усмехнулся. – Ладно, проходи, не бойся. Глава семьи закрыл за гостем дверь. Вежливо, понимая, что пришёл он явно не к нему, оставил пока что нас вдвоём. Мой приятель застыл на несколько секунд, глядя куда-то на мою одежду. Прервать я это решился какой-то не очень уместной фразой: – Самра сейчас спит, Адиль тоже. Так что с ними не увидишься. – Я вообще-то тебя увидеть хотел, – уселся он рядом со мной. – Хотя на Адиля было бы неплохо поглазеть. Ну, раз спит, не судьба. Едва договорив, он вновь повернул голову на меня. В глаза теперь смотрел, а не на бездушную ткань. Снова неловкое молчание. Поговорить хотелось, но идей, с чего начать, не было. Тем более, что тут, в доме, многовато лишних ушей. Теперь настолько, даже в моей спальне не закроешься. Но выйдя со мной на улицу, он первым же делом начал с привычной уже фразы: – Как ты? – Уже лучше, кстати. Без школы намного лучше. – Так что ты в итоге решил? Учишься дальше? Я посмотрел куда-то за своё плечо, подсознательно избегая ответа. Мы сидели на обветшалой скамейке, руки оба скромно держали каждый на своих коленях, скрещенные в пальцах между собой. Потом я сгорбился слегка, опуская голову. – Учусь дальше, что делать. Хотелось бы всё бросить, но ради тебя – так и быть. Надеюсь, что не умру. – Не умрёшь, просто не держи всё, что болит, в себе. Ну, именно от усталости не умрёшь, по крайней мере… Сразу до меня и не дошло, в каком смысле «именно от усталости». Но потом вспомнились все новости о терактах и усилении безопасности, которое мало помогает. Я промолчал. Сначала. – Если совсем честно, я уже и смерти не так сильно боюсь. – Как это? – Именно быстрой и безболезненной смерти. Конечно, я не хочу перед этим мучаться с больным сердцем, например, тем более в семнадцать. Но если вдруг в затылок выстрелят или по кусочкам мелким разорвёт... мне всё равно. Я не ждал этого, не готовился, не видел, как надо мной сидят и плачут. Да и больше не увижу. Он долго думал над ответом. Смотрел на меня с нечитаемыми чувствами во взгляде. То ли отстранённость, то ли печаль, шок – наверное, всё вместе. – Мне жутко от тебя такое слышать. – Почему? – Просто мне не понять, наверное. Я не хочу умирать вообще никак в ближайшее время. Может, я и трус, но как есть. – «Я не боюсь умереть» не значит «я хочу умереть», Динар. Да и не трус ты. Просто честен с собой. Взгляд в сторону дома – у окон никто нас не караулил. Я всё равно на всякий случай придвинулся ближе к нему, взял руку, скрывая это от постройки за нашими спинами, поигрался с длинными пальцами, как у пианиста или хирурга. Их обладатель среагировал тем же, а потом сжал совсем. – Придумал же, блин, – усмехнулся я, надеясь разрядить обстановку. – Я не выстрелю в себя сам, не переживай. И если будет не сама смерть, а только её угроза, буду бороться за жизнь. Насколько меня хватит. Как любой нормальный человек. – Ладно, я спокоен. – Ты ведь не хуже меня понимаешь наверняка, в какой мы заднице. Легче готовиться к худшему. – Может быть. Но как представлю, что сегодня же, быть может, похороны чьи-то случатся… мурашки по коже. Оттого и брежу побегом. Мне и самому даже мысли не хотелось допускать, что я потеряю самого близкого человека в ближайшие сутки. Жаль, я так и не смог тогда вызвать у него улыбку. Хоть слабую. И даже глаза его, которые я ненароком ассоциировал с глазами матушки, я запомнил печальными. Перед уходом выяснилось, что он вместе с матерью и сёстрами собирался на рынок. Я попросил быть осторожнее, остерегаться затонированных машин, смотреть в оба и это же сказать родным. На прощание Динар, оглянувшись, поцеловал меня в нос: – Всё будет хорошо. Без усмешки, но так уверенно произнёс это, что я как в невесомости побывал. Следующим утром из гостиной был еле слышен безразличный голос диктора. Обычное начало дня. Очередной взрыв, как раз в центре, возле одного из рынков. То, к чему мы уже привыкли. Но в этот раз меня передёрнуло. Я побежал к телевизору, как гепард, как только услышал об этом обрывками. До последнего молился, чтобы дата была сегодняшняя – но её так и не произнесли, перешли к другой теме. Я спросил у Самры, говорил ли уже усатый пожилой мужчина из экрана, когда это случилось. – Вчера, пятого июля. Я сел с ней на диван, затрясся. На её расспросы рассказал всё, как есть. Приходил, мол, вчера, когда она спала, Динар, и как раз говорил, что пойдёт закупаться с семьёй. А тут такое. Она спохватилась аж, поднесла мне сию минуту стакан воды. – Пей, пей, тебе успокоиться нужно. Ну всё, не дрожи ты так! Ты же не знаешь ещё, где именно он был. Глубоко вдохнув, посмотрел на неё. – А если там? – Не там, не там, Валид, – вновь устроилась в сидячем положении, обняла меня. – Бог должен был его уберечь. Прошу тебя, всё должно быть в порядке! Её попытки меня успокоить, что называется, в одно ухо влетели, а в другое вылетели. Но та думала, что молчу я не поэтому. Взяла сначала мою руку, а потом плечо. Я опустил глаза к своим коленям, которых касался стакан воды в руке. – Валид, милый, – пригладила девушка мою спину. – Что тебе лучше сделает? – Наведаться к ним надо и узнать, что с ним. Вот это и сделает. Если он жив, – хотел добавить было, но сдержался. – Уверен, что стоит? – Я завтра же это сделаю, против ты или нет. Сегодня не буду, так и быть. Ты пойми, он как брат мне... Не могу я ждать долго. И Самра поняла. По крайней мере, перечить больше не стала. А я выполнил обещанное себе и жене, прикинул маршрут подальше от центра города и отправился. Но не один: отец настоял на том, чтобы Махмуд отправился со мной. Вот так вот, я оказался достаточно зрелым для создания семьи, но недостаточно, чтобы просто куда-то пройтись. Я высказал эту мысль брату по дороге к пункту назначения. – Не в этом дело, он просто переживает. – Да само собой. Просто если задуматься, забавно со стороны. – Как раз если задуматься, нет в этом ничегошеньки забавного, – хмуро, понижая тембр голоса, высказал он. Я удивлённо уставился на него, на нейтральное выражение лица, густые брови. Не сведённые, как бывало, когда он хмурился. Странно, подумалось. Может, просто не выспался? В доме у Динара было тихо. Я просто зачем-то прислонил ухо к двери прежде, чем постучаться. Мне открыла одна из его сестёр. Вид у неё был потрёпанный, глаза она еле держала открытыми и оделась, видимо, только сейчас. Разум уже готовил меня к тому, что я мог услышать, а к горлу подступал ком. Её имени я не помнил, но она без труда назвала моё, поприветствовав. Дружелюбно, насколько могла, и спокойно. – По Динарову душу, да? – Я кивнул. – А душа его не с нами… больше. Ком тихо, да заметно вырвался наружу. Я ещё раз кивнул, задержал голову внизу и хотел спросить, где можно будет увидеть его могилу, а всё же показывать ей ещё и свои слёзы хорошей идеей не было. Только отвернувшись, смог позволить себе не прятать градины на щеках рукой. Махмуд вздохнул и, будто мысли мои читая, спросил за меня. — На кладбище к западу от города. Я не хотела бы, чтобы вы его сейчас навещали. Место не особенно безопасное. — Мы будем предельно осторожны! Девушку неожиданно сильно затрясло. Я не видел её лица, но уверен, она тоже заплакала, и далеко не впервые. — Мне они то же самое обещали. Она захлопнула дверь у нас перед носом. Брата, казалось, такой поворот событий вообще не удивил, а я вздрогнул. Посмотрел на него. Тот постоял ещё с полминуты, глядя на древесную конструкцию, и отвернулся. — Идём. Я не желал и ему особенно артистично показывать чувства. Держался, как мог, отворачивал голову, когда тот поворачивался на меня, и так и шёл, тихо похныкивая. Махмуд быстро смекнул, что так просто я точно не прекращу влагу разводить, и сначала сухо сказал, что не мне одному не по себе. Не помогло, чего он должен был ждать. Я на полпути уселся на корточки, выставляя руки вперёд. Ткань куфии из-за ветра откуда-то слева ещё надёжнее закрывала, теперь не только голову, но и нижнюю часть лица. Ему пришлось сделать то же самое, но уже напротив меня. — Дорогой мой, я тебя чудесно понимаю. Близкий друг, ещё позавчера виделись, всё хорошо было… но что уже теперь сделать? Помолиться за то, чтобы он встретил Бога, и жить дальше. Знаешь, сколько ещё друзей у тебя будет таких? Поверь, много. Не должен же я был признаваться, что с Динаром меня связывала не самая обычная дружба. Такая, какую в консервативном иракском обществе ещё попробуй найди. Я опечаленно поднял глаза на брата, уселся на песок совсем, ткнул носом ему в плечо в надежде на заботу. Он сел за мной. Послышался раздражённый вздох, и всё равно он приобнял меня. — Ну нас ведь заждались уже, Валид. Самре к тому же тоже интересно, где он и что с ним. — Интересно ей, — съязвил я невольно. — прям как интересно бывает, какая судьба у героя книжки. А я переживал по-настоящему, как за человека реального. — Прекрати. Я замолчал. Ненадолго, пока в голову не пришла другая мысль. — Мы лично даже ничего не можем с этим сделать. Понимаешь? Ни-че-го. Невиновные люди будут умирать, а убийц ни остановить, ни ликвидировать. А если и можно, ума не приложу, каким образом. — «Нейтральные», мирные и есть самые беспомощные. Но большинству же нравится тешить себя надеждой, что раз я никому ничего не сделал, значит, и мне ничего не сделают. Да только ни в одну войну так не было. Динар вот… он открыто поддерживал американцев? — Нет. — Проповедовал их идеи, помогал материально новой армии и правительству? Или, может, он, наоборот, противодействовал им? Если нет, за что он был убит? — Ты окончательно меня добить хочешь? — Ты не понял. Не просто так убит был. За то, чтобы люди боялись и дальше. Мне вот бояться как-то опостылело. Но проблема знаешь в чём? Я не то, что что делать, не знаю, мне бы определиться, кого я поддержал бы. Что те жестоки, что эти… что демократы истину глаголят, пусть не во всём, что инсургенты. И как, спрашивается, быть? Здесь я уже посчитал, что он должен как-то ответить на поставленный собой же вопрос. Но он ожидал этого от меня. А я пробормотал не совсем то, чем Махмуд был бы доволен: — Ну уйду я воевать, не важно, за кого… Так ведь мне уже есть, что терять. На мне жена и сын. Вернее, получается, им есть, что терять. — Вот в этом и дело. Ты очень рано с юношества сразу соскочил во взрослую жизнь. А взрослые люди, и уж тем более мужчины, не должны кайфовать от мысли о том, что от них ничего не зависит, за них всё решат. Так что в тебе правильные задатки. — Задатки. И что с ними делать? — Действиями развивать. Простой ответ на простой вопрос, и он всё равно вогнал меня в ступор. Как будто он мне прямым текстом сказал: «В чём проблема? Винтовка, внедорожник, Рамади — вот и весь рецепт твоего счастья». Хотя частично оно так и было. Махмуд был прав. Раз я таки осознал ужас происходящего и мне плохо от того, что я с этим ничего не делаю — это нужно было направить в какое-то русло. Податься на учения к американцам. Или твёрдо решить, что они — оккупанты, взять винтовку, сесть на внедорожник и уехать в Рамади. Или в Мосул. Или остаться здесь. Всё равно не в этом суть. Суть в том, что выбор стоял такой, какой только сильнее тлен нагоняет. — Есть сигарета? Ломки у меня за всё то долгое время, на которое я совсем отказался от курения, не наблюдалось. Но когда таки сделал первую затяжку, понял, какого удовольствия себя лишал.