Когда стихает зной

Размышления, нахлынувшие на нас с Махмудом в июле, в сентябре обрели более явные очертания и стали известны другим членам семьи: отцу, Самре, Надиму. Первые двое узнали от Махмуда, почему-то решившего, что я настроен так же твёрдо, как и он. – Мы хотим быть частью сопротивления, – заявил прямо во время завтрака. Девушка проигнорировала, подумала, это какая-то шутка, пока кормила нашего сына. А вот отец отвлёкся от трапезы и посмотрел ему в глаза. Увидел, что тот хотя и был спокоен, но вполне серьёзен. – Непосредственной частью. Мы – в смысле, я и Валид. – Это я понял, – тихо, не отворачиваясь, произнёс. И задумался на минуту, а парень терпеливо ждал ответа. – И откуда такая решимость? Особенно у тебя, – перевёл он глаза на меня. – Я лишь сказал ему, что не могу больше сидеть и трястись как осиновый лист, когда от меня что-то да может зависеть. Не важно, кого это ка… хотя ладно, важно. Беру свои слова назад, я согласен с ним. Мужчина оставил тарелку, встал из-за стола и отвёл нас в другую комнату. Краем глаза я заметил, что Самра провела нас взглядом. – Вы что, хотите инвалидами вернуться из Абу-Грейб? Если вообще живыми! Или, может, бесплатную путёвку в Кэмп-Букку себе обеспечить?! – Он словно бы шёпотом, но кричал на нас. – Вы хоть представить себе можете, что с вами будет, если вас поймают?! – Да, можем. Я всё уже обдумал, надеюсь, он тоже. – Он тоже… он о том, что ты реально хочешь воевать, едва не впервые слышит! И вообще, он не только о себе теперь думать должен! Ладно на себя вам может и всё равно, а если эти уроды и на нас выйдут?! На меня, на Самру? На сына твоего?! И моего… внука. – Захотят – и так выйдут, – заявил я. Когда он упомянул Адиля, к горлу ком подступил, а к голове против воли – не самые лицеприятные фантазии. Я попытался скрыть чувства за резкостью. Меня всё равно затрясло. – В Абу-Грейб тоже не все были виновны в чём-то. Даже не все из покойных. Им всё равно, кого хватать. – Но зачем, скажи на милость, зачем ещё и увеличивать опасность быть схваченным? – Затем, что сила в количестве. Какая-то кучка фанатиков против них – ничто, а целая армия народа – ого-го! Если все будут думать так же, как ты, пап, нормально мы никогда больше не заживём. Таких речей не ждал от брата даже я. До того, как мы впервые вообще подняли тему с этими сторонами, он казался мне не то, чтобы равнодушным, а скорее просто недостаточно уверенным в себе. Он должен был за эти два месяца узнать о коалиции намного больше плохого, чем я, раз вдруг так отвердел так духом. Отец не нашёл на это контраргумента. В конце концов, после начала кризиса он сам произносил об американцах одно лишь относительно мягкое слово – «оккупанты». Но слишком откровенно об этом не заговаривал. А теперь заговорил. – Махмуд, я ведь боюсь. За себя, за вас, за всех, кого это может коснуться. – Мы тоже боимся, поверь. Но этот страх им только на руку, и его возможно, как бы сказать… перенаправить. Так, чтобы больше им это на руку не было. – Не совсем понял. – Остерегаться нужно не самих оккупантов, а того, что они с нами сделают, если мы так и будем сидеть по домам. Отец аж улыбнулся, переварив это, и нервозно посмеялся. – Звучит красиво, а на практике неосуществимо. – Ну почему же? На себе проверил. Частично, да осуществимо. Дело не в том, что я совсем бесстрашный, а в том, что… – Достало уже, – продолжил я сам через несколько секунд. – Что нас едва ли за людей считают в нашей-то стране. Воцарилась тишина. Отец оглянулся вокруг, а потом снова уставился на нас, собственных своенравных отпрысков. Он подвинул ближе к себе табуретку и сел, скрещивая ладони на коленях. Аж слышно было его дыхание какое-то время. Он вместе с нами вспомнил о том, как мучались в тюрьмах не только повстанцы, но ни в чём не повинные мужчины, женщины, дети. Вспомнил даже о словесных издевательствах, о насилии с улиц и в домах, таком, какое раньше было неслыханно в таких масштабах. За примерами далеко ходить не надо. — Да, ужасно всё. И заключённые, и девочка соседская, которая пропала, и Динар… я согласен с вами. Почти во всём. Но не в том, что вам обязательно прямым образом в этом участвовать. Валид, ты не должен покидать семью, а ты, Махмуд… Договорить ему была не судьба, ибо мой брат перебил: — У них есть семьи. Очень у многих. — А ты откуда знаешь? — сощурился на него. — Знаю и всё. — Вы и без меня уже всё решили, вижу. Сообщили, просто чтобы сообщить. — Именно. Неожиданно и для меня, и для Махмуда он опечаленно сдвинул брови и обнял нас обоих. Мне на мгновение показалось, что он вот-вот заплачет, но всхлипом оказался всего лишь прерывистый вздох. Ничего не сделаешь, только обнимешь его в ответ. Тем более, что таким расчувствовавшимся мы редко его видели. — Обдумайте это ещё раз. А лучше два, три, хоть десять, только будьте уверены в том, что делаете. И ни за что не поддавайтесь на провокации! Тем же вечером я, полностью освободившись, устроился с Адилем на кровати. Это полугодовалое, вечно голодное и вечно плачущее, но сейчас почти убаюканное нечто, кажется, начало меня к себе привязывать. Настолько, что я едва не разрыдался, когда родитель упомянул о возможной его непростой судьбе. Мальчишка смотрел полузакрытыми глазами куда-то в пустоту. Совсем и не пытался отгадать, что у меня на уме. Раз уж так вышло, что я больше не смогу защитить Динара, я определённо должен был защитить его. Мне вдруг стало так всё равно, почему и как он появился на свет белый, почему я женат, да почти о самой Самре забыл. Я держал его на по-молодому худых руках. Замечтался вдруг о том, какой у него будет голос, что он будет любить, когда вырастет, и чёрт его помнит, о чём ещё. Но главное, о том, будет ли он помнить войну, почувствует ли ужас, похожий на тот, что чувствовал я, или она закончится раньше, чем мальчик вступит в сознательный возраст. Нужно скорее решаться. От сына я уже точно не смог бы избавиться, да и не хотел. Однако от всех последующих детей – было бы неплохо. Лишние рты сейчас точно были ни к чему. А воздерживаться от близости с Самрой долго не выйдет. Я наведался к Надиму. Вместе с планами на повстанчество шокировал его новостью о том, что хочу временно «отключить детородную функцию». И спросил, сможет ли он пособить. Ну, через коллег, например, кто-то же должен согласиться. — У тебя же вроде хороший друг-уролог был. Как его там звали? — Подожди, что ты имеешь ввиду вообще? — Ну, как что. Есть же процедура такая… — Вазэктомия? Мне кажется, ты спятил, вот без обид. — Ты прекрасно знаешь ситуацию! — Это может быть, но ты хочешь себе ещё и будущего совсем не оставить? Хаджар, ты слышала? Бесплодным хочет стать в семнадцать-то лет! Я нахмурился, но ничего не сказал, пока к нам направлялась его жена — что иронично, с круглым животом. Хаджар даже не укоризненно, а просто изумлённо глянула на меня. В самом деле как на полоумного. Хотел было сказать, что я вообще-то имел ввиду временную стерилизацию, но просто не успел. Муженёк любезно дал ей слово: — Что скажешь? — Да ничего не скажу, — заявила и тут же нарушила своё обещание: — Бывает, всякое в голову лезет, особенно подросткам. Всё равно никто ему это не даст исполнить. — И то верно. — Если я несовершеннолетний, это значит, я вообще не имею никакого права выбора? — Отнюдь, но не в таких вещах. Хотя бы потому, что у нас это незаконно, если ты не знал. А даже если бы не было, не думаю, что Ахмед подобным мастерством владеет. — Ахмед, значит, его зовут. — И не мечтай! Я ухмыльнулся. Понимал, правда, что знать одно только имя нужного врача было мало, но уже хоть что-то. — Валид… я тебя сдам отцу, если хоть похожего кого-то на тебя в его больнице увижу. — И хреновым будешь братом. — Со мной такое не прокатит. В мыслях послышался собственный досадный вздох. Больше мы к этой теме не возвращались, а о другом, в общем-то основном известии, ради сообщения которого я и напросился в гости, он будто вовсе забыл. Ну ничего, я напомню. — А насчёт первого что скажешь? Он надолго задумался над ответом. Даже попросил жену после её вопроса о том, что я имею ввиду, выйти из комнаты. Просто чтобы склонить спину и уставиться куда-то в бок, сидя передо мной. — Понадеюсь, что ты не вздумал совершенно один на это идти. И пожелаю удачи. — Даже так, — почти искусственно удивился я, приковав глаза к окну. Время было относительно раннее, и из многочисленных заметных минаретов вот-вот прозвучат призывы к полуденной молитве. — Даже так. Ты наверняка уже всё решил, я не буду и пытаться переубедить. — С отцом, что ли, сговорился? Ответил же почти точь-в-точь, как он. — Да и, честно говоря, решил ты правильно. Главное, чтобы тебе не сорвало крышу совсем. — Обещаю, не сорвёт. — Не можешь ты этого обещать. Даже себе, а мне тем более. Каждый день как мантру себе повторяй: я борюсь не из фанатизма. Я борюсь ради своей страны, своей семьи, себя. У меня есть цель. Это должно работать. — Я не отреагировал на его фразу особенно бурно, только кивнул. — Так ты ведь не один вздумал? — Нет, конечно. Махмуд со мной. И… парочка его знакомых. Надима это удовлетворило. Он кивнул, ещё какое-то время смотрел на меня, но потом, увидев, что в дальнейшем разговоре я не очень заинтересован, сам уставился в окно. Мы дождались голоса муэдзина, вместе помолились, и после этого я распрощался с ним. Реакция Самры даже не стоит детальных описаний. Я два раза повторил ей фразу, произнесённую пару дней назад за завтраком. Думал, она не слышит, но нет: она намеренно пропускала это мимо ушей. Даже когда я перед ней с сыном на руках встал. Бог свидетель — я пытался. Адиль же, когда я после этих фраз уселся с ним на кровать, смотрел на меня так опечаленно, будто понял, в отличие от своей матери. Умолял не идти на такое, остаться с ним, брать вот так на руки каждый день, пускай даже молча. Но я теперь не молчал. — Вот рассказал бы я тебе обо всём, что чувствую, да, жалко, не поймёшь. Ты бы понял, будь ты постарше. Хотя нет, тогда я бы не хотел тебя нагружать. Пока говорил, опустился совсем на спину, а малыша уложил на животе, крепко держа. Так, чтобы мы опять смотрели друг другу в отзеркаленные карие глаза. — Ведь у меня, знаешь, был друг, которому можно было всё высказать, — начал уже тише, хотя в пустой после ухода девушки комнате опасности быть пойманным не было. — Особенный друг, парням между собой так дружить не принято. Может, я всё же расскажу тебе о нём по секрету ещё раз, когда вырастешь. Обещай только, что маме не скажешь. Я сделал паузу, подсознательно ожидая, что он как-то среагирует. Но он как смотрел на меня выпученными глазёнками, так и не переставал. Моргнул только много-много раз. — Ведь, знаешь, я должен бы хотеть быть с твоей мамой, разделять одну кровать, дом, тебя. Но я просто вынужден. Я не ненавижу её, она сама страдает. Наверняка не меньше моего. Просто того, что должен к ней чувствовать, не чувствую. Зато чувствовал к… чёрт, нет, не смогу, — со вздохом сдался. Он поджал губы, видя, что я удручённо остановился на самой завязке. Пришлось улыбнуться, поцеловать его в лоб: всё, мол, хорошо. И Адиль, уже спокойный, положил голову мне у основания шеи. Мы ещё много раз вот так сладко засыпали в компании друг друга. И каждый раз не больше, чем на два часа. Будили либо разговоры и возня на кухне, либо намеренные попытки домашних. То Адилю нужно поесть, то магриб через пять минут. И за пробуждение ради того, чтобы просто помолиться, я готов был едва не убивать. Наши с братом патриотичные амбиции вынуждены были вступить в конфликт с реальностью. Махмуд мог взять в руки отцовскую винтовку, а вот мне на оружие не хватало. Даже на самый дешёвый, побывавший в ста парах рук автомат, и тот вряд ли был бы мне нужен. Нужно было в срочном порядке думать, без чего мы сможем обойтись. — Ага, и жить при этом в полнейшем вакууме? Нет, телек нам точно нужен, — возразил я Махмуду. — И всё же это самая дорогая вещь, которая у нас есть. — Да в любом случае. Все, кому надо, наверняка уже его купили. И уж явно подешевле, чем мы бы продали наш. Думаем дальше. Мы втроём сейчас выглядели как недодепутаты на недосаседании по какому-то финансовому вопросу. Отец смотрел то на стол, то в пол, Махмуд — в окно. А я, пожалуй, активнее их двоих вместе взятых подавал идеи. — Продать винтовку и вместо неё купить два автомата? — Ну уж нет! — оживился отец. — Кощунство это. — К тому же, аж на два всё равно не хватит. — А если в дополнение ещё от чего-то небольшого избавиться? Ну, одежда, например. Видели вообще, сколько её у Самры? А я вот видел. Страшное зрелище, целых три платья. — Не паясничай, а, — нахмурился глава семьи. — Я всё равно против. Точка. Пришлось снова надолго замолчать. Я сложил ладони, опёрся на получившуюся связку пальцев подбородком. Из открытого окна иногда задувал ветер, а воздух после недавнего ноябрьского дождя словно обновил состав. Хотелось не о таких серьёзных вещах размышлять, а выйти на улицу и надышаться как следует эдакими благовониями. Без единой мысли. — А ведь многие едят как-то на полу, без столов, без стульев. Да и вообще руками. Понимаете, к чему я? — Если опять будут проблемы с водой, есть руками — не лучшая идея. Так что приборы оставим. — Ну, а стол со стульями? — наклонился слегка к обоим, ожидая совместного вердикта. Но его, конечно, должен был выдать самый старший, единолично. — Хорошо. Уже и не помню, кому мы там умудрились пристроить их за приличную сумму. Зато вполне отчётливо то, насколько сначала Самре было непривычно садиться на корточки, чтобы поставить на ковёр посуду. А нам всем, чтобы поесть, на этот самый ковёр приземляться мягким местом. Долма с рисом вышла тогда пресная, но для ужина съедобная. Девушка обычно не так сильно обращала внимания на вкус, когда была не в духе. И заметно то было уже по тому, с какой физиономией она её готовила. Я редко обращал на это должное внимание, но сейчас понял, что зря. Жуя, смотрел на неё и думал, что на этот раз стоило к ней подойти, расспросить обо всём, что тревожит. И первый же вопрос об этом спустя двадцать минут загнал её в тупик. При мне, своём законном муже, она сняла платок, бережно его складывая, и положила на тумбу. Рядом с ней сейчас стояла кроватка с размеренно посапывавшим мальчиком. — Я не знаю, что именно не так. Просто уже всё смешалось, война, Адиль, ты. Всего лишь хочется, чтобы всё как раньше было. Да хотя бы чтобы спина прекратила вечно болеть, — горько улыбнулась. — Понимаю. У меня всё то же самое… спина, сердце. Нет, второе не в прямом смысле, — повернулся к её обеспокоенным глазам. — Ложись лучше на живот, массаж сделаю. — А ты умеешь? — Не знаю, может быть. Единственной моей массажистской практикой до этого было лишь топтание по отцовской спине года эдак в три-четыре. Он довольно стонал, а я, думая, что это от боли, постоянно останавливался. Пока он не заверял меня вновь и вновь, что всё нормально. Самра же во время всего процесса молчала. Я слышал только расслабленное дыхание, пытаясь подобрать нужную комбинацию движений рук. Кажется, удачно. По выражению лица сложно было понять, что она ощущала, когда я так приятно её касался, но нутром я чувствовал: ей хорошо. А чтобы точно увериться, ещё и прямо спросил, так ли это. — О, да. Только чуть повыше… Узкие плечи легко поддавались, и им достались последняя минута от всего массажа. Девушка сама меня прервала, и я улёгся рядом с ней. Приобнял её, собираясь с мыслями. Молчать было как-то некомфортно. — А насчёт меня вот что. Я не могу дальше быть в стороне и не устану это повторять. Раз уж я достаточно созрел морально, чтобы иметь семью, значит, и для других вещей тоже. — Странный какой-то ход мыслей. Я бы на твоём месте цеплялась за любую возможность побыть ребёнком. — Потому что ты иногда можешь себе это позволить. Я — нет. Понимаешь, почему? Она понимала. Ничего не ответила, лишь вжалась в меня голой спиной. О том, чтобы навестить могилу друга, я тоже периодически вспоминал. Но теперь боялся скорее не того, что буду театрально горевать, а повторного отказа от его семьи. Хотя и в тот раз, когда я на сороковой день траура пришёл к ним, всего лишь нужно было быть настойчивее. Каковым я и был, когда в третий раз предстал перед его отцом. — Я всё ещё не понимаю, почему вы мне отказываете. Я даже не прошу меня сопровождать, скажите только точное расположение. Я сам приду да найду. Мужчина, от которого и унаследовал его сын проникновенные зелёные глаза, долго меня ими прожигал. Понемногу осознавал, что объективных причин для отказа действительно нет. — Аль-Саббья. От главного входа сворачиваешь налево, долго идёшь прямо. Динар похоронен в самом конечном ряду. «Вернее, то, что от него осталось», заметно было по его выражению лица, когда он произнёс последнее предложение. — Благодарю. — Хотя нет… я еду с тобой. Приходи в пятницу вечером. Условие меня устроило. Послезавтра же мы ехали к кладбищу в душном драндулете с неработающим кондиционером. За окнами его уже два часа как солнце спряталось за линией пустыни, а в потрёпанном «шевроле», казалось, вечно царил знойный день. Мы почти не разговаривали. Я пытался выяснить что-нибудь о том, как хотя бы прошли его похороны — водитель отвечал сухо. Но когда сам спрашивал, не хочу ли я откинуть кресло или перекусить чего, выглядел более дружелюбным. Иной атмосферы, кроме как гнетущей, было бы странно ждать от кладбища. Именно к ней я и готовился. Однако на месте чувствовал себя в общем и целом спокойно. Плиты как клонированные стояли по рядам, отличаясь одними надписями. Спереди — полные имена, сзади — цитаты из Корана, молитвы. Таковым было и бледно-серое надгробие моего приятеля, вместе с его матерью и сёстрами. Динар Дани Кудама Эр-Рахмани. Я иногда забываю собственное полное имя, но его посчитал своим долгом увековечить в памяти. Пускай я спустя столько лет ничего уже к нему не чувствую. — Могу я посмотреть, что сзади? — Да. Пока отец мысленно общался с сыном, глядя на его имя, я аккуратно обошёл плиту. Под полумесяцем красовалось напоминание о том, что «Воистину, мы принадлежим Аллаху, и к Нему мы вернёмся». Я не верил в Бога так же сильно, как все окружающие. Но по коже пробежался холодок, когда я перечитал заповедь ещё несколько раз. Вдруг я вспомнил, что матушка тоже была похоронена здесь, причём недалеко от Динара. Но, глянув на совсем подавленного спутника, я забросил идею задержать его тут ещё хоть на минуту. Дома я сразу всей семейной ораве признался, что был на кладбище. Ругать уставший отец не стал, только констатировал факт: мог бы и предупредить. А Махмуд долго и пристально смотрел на меня, пьющего едва ли имевший какой-то вкус чай. Как только я допил, жестом показал идти за ним в спальню. На кровати у него лежал автомат и несколько магазинов. Я насчитал штук семь. — Вот на что хватило. Алим говорит, это даже много на первое время. Ибо автомат только для самозащиты. — Кто такой Алим? — Друг, от которого я всё, что знаю о повстанцах, услышал. Скоро и ты с ним познакомишься. Ну, как скоро, через… — приподнял глаза к потолку, — семь месяцев. Может, шесть. Или даже раньше, но не на точке сбора. Я задрожал аж. Сел на простыни, взял в руки оружие. Нежно, словно фарфоровую вазу: я в самом деле боялся уронить его и разбить вместе с потраченными на него средствами. — Как чувствуешь себя? — приземлился со мной, убирая магазины назад. — Противоречиво. Брат понимающе кивнул, позволил, даже почти заставил лечь на своём плече и обнял. — Если вдруг ты будешь слишком сильно бояться или ещё чего, скажи прямо. Отложим. — Не стоит. Чем дольше ждём, тем страшнее становится. — Может быть, но школу тебе точно нужно закончить. — А один ты не можешь? Ну, чтобы потом присоединился я. — Не могу, — выпалил, не объясняя. Хотя я ожидал этого от него. — Сколько времени? Я глянул на часы в коридоре, выйдя из комнаты. — Пол одиннадцатого. — С восемнадцатилетем через полтора часа. Спокойной ночи. В ответ на мою усмешку он слабо улыбнулся, и я отправился в ванную.