Когда стихает зной

Когда я впервые увидел Алима, мне показалось, что я смотрю на пророка. Или героя фильма, которого играет харизматичный ливанский актёр — но никак не на реального человека. На лице его красовалась густая щетина, черты носа, губ были не по-арабски правильными, а глаза искрились неиссякаемой, но уравновешенной энергией. Я мысленно предположил, что ему под сорок, а оказалось, каких-то двадцать семь. Да он и сам, спросив у меня мой возраст, неподдельно удивился, что мне полгода назад стукнуло восемнадцать. У него, как и у меня, подрастал маленький сын. Днём будних я разгружал финики (и не только) да на пару с работодателем и Махмудом втюхивал товар прохожим. Вечером и по выходным я вместе с братом учился у Алима устройству бомб, стрельбе, скрываться от снайперов и ненавидеть оккупантов. Я не был знаком лично со всеми, кто был под предводительством Алима, даже в Багдаде. Но тех пару десятков человек, кого я знал, казалось достаточным. Разумеется, я был самым молодым и, поди, самым необразованным. Среди нас были не только бывшие военные, но и врачи, переводчики, учителя и инженеры, даже один искусствовед. Когда я поделился слегка давящим чувством неполноценности, что возникало у меня в компании других повстанцев, Алим добродушно посмеялся: — Мы сейчас все в одном котле кипим. Не заморачивайся. Искусствовед, кстати говоря, был одним из наиопытнейших. На вид безобидный низкорослый паренёк, за три года он из миномёта уничтожил не один караван «хаммеров». Над зелёным мной часто подтрунивали и долго не хотели брать на серьёзное дело. Но относились с душой, особенно наставник вместе с тем самым искусствоведом. В две тысячи третьем Юсуф заканчивал университет, и до осады Багдада волновался лишь о том, где будет работать. Потом к этому добавилась бесконечная тревога за свою шкуру. — И за шкуру семьи тоже. Даже не меньше, — задумчиво заявил. Мы с братом хорошо с ним подружились, и он гостил у нас. Самра поставила на пол три небольших чашки, из которых шёл пар. Их содержимое и чаем назвать было сложно, больше оно походило на чистый, даже не сладкий кипяток. — Нас семеро. Я, родители, одноногий брат, двое здоровых и сестра. — Ого, — тихонько выпалил я. Удивился скорее тому, что он с таким спокойствием об этом говорил. — Он уже во время войны..? — Да. В тюрьме занесли инфекцию, пришлось ампутировать… Но это ещё не самое страшное, что с ним происходило. Из-за него я в сопротивлении. Не только, но в том числе. Ему было двадцать пять, и, в отличие от Алима, он ничем не выделялся лицом, на которое я периодически смотрел. Мягкие, в носу чуть заострённые черты, густые ресницы над умиротворёнными карими глазами. Юсуф был общительным, но тоже не слишком эмоциональным. Он ещё многое рассказывал о себе, своей семье, иногда учёбе. Намного реже — о том, что чувствует. Но чувствовать он определённо должен был многое. Или просто я на всех людей смотрю сквозь призму своего мировосприятия. Впервые я убил человека знойным июльским полднем. Жара стояла где-то под сорок пять, но медлить было нельзя: американцы имели свойство менять маршруты, когда заблагорассудится. Мы, группа из нескольких человек, еле вместились в авто, и сумка со взрывчаткой на плече счастья не добавляла. К тому же, я обоснованно боялся. Однако дорога на окраину Багдада шла по плану. Эдакий догоравший фитиль от свечки в абсолютном мраке пустыни. — Сообщать обо всём подозрительном, — напомнили моему брату с наводчиком перед тем, как они отделились от остальных. — Нет времени — сразу убирать. По-тихому! Прохожие, люди в окнах подозревали, что машина, до отказа заполненная мужчинами, сейчас кому-то не принесёт ничего хорошего. Но не реагировали никак. Хотя мне казалось, что всё будет ровно наоборот, и они как-нибудь помешают медленному, но верному исполнению. Напарники словно и не видели их. Объект — ответвление шоссе, ведущего к Эрбилю, по которому должна была в скором времени проехать военная колонна. От места парковки до него нужно было идти минут пятнадцать-двадцать. Я, стоявший теперь у распутья из холма и покинутого дома, должен был установить и активировать бомбу. Я. Пару лет назад я бы такое и представить себе не смог. — Не тормози. Вперёд, все уже выдвинулись. — Я тоже, — глянул в последний раз на Алима и прошёл к самой дороге. От палящего солнца защищала небрежно завязанная ткань на голове. Я всё равно старался справиться побыстрее. Лучше уж подольше подождать со спрятанным в кулаке детонатором, чем умереть то ли от пули, то ли от обезвоживания. Пальцы в деле порой не слушались. Я встряхивал их, продолжал. На горизонте никого не было. Иначе со мной бы связались. Что было в голове? Так много всего, что каждая следующая мысль выветривала предыдущую. Что подумали бы те, кого больше нет со мной. Когда я смогу утолить животную жажду. Не приедут ли военные слишком рано. И даст ли мне задумчивость вообще хоть что-то сделать правильно. Я встряхнул теперь голову. — Ты там как? — вовремя спросил Махмуд. Я не сразу признал его голос в непривычном шипении. — Нормально. Ещё никто не едет? — Нет. Чисто. Вздоха облегчения он по рации не услышал, хотя тот прозвучал. Устройство на месте: в углублении, почти под асфальтобетоном. Я стал разматывать шнур и медленно отходить к зданию. На корточках страшно неудобно, но иначе разболится спина. Так мне сказали, по крайней мере. Под конец услышал шум мотора вдалеке. Решил, что показалось; не мог мой слух быть настолько острым, а зрение чертовски плохим. — Волнуешься? — поинтересовался сослуживец, похлопавший по плечу. Я дрогнул слегка, повернулся на него. — Будто ты — нет. — Я — да, но тебя, поди, вообще изнутри всего колотит. — Не то, чтобы. То ли соврал, то ли не хотел опять задумываться. Парень ухмыльнулся, подбросив слегка своё оружие, взял его по новой. Я крепко держал пульт в руке и одновременно пытался не зажать его слишком сильно, дабы не активировать раньше времени. Тревога во мне нарастала. Тревога вполне нормальная и не заставляющая бросить всё прямо сейчас. — Ты что-то слышал? — тихо уточнил я у него насчёт звуков автомобилей. — Ветер только если. И твоё шарканье, как ботами по снегу. — Ну, извините. Ждать не пришлось долго. С пояса послышался призыв быть начеку. Парень рядом с интересом наблюдал за тем, как я справлюсь. Я не видел, с каким выражением на лице. Мало кто увидел бы, когда единственный источник света — окошко на дорогу да щёлка ржавой двери. Теперь-то я улавливал реально приближавшийся гул. — Не нажимай ни в коем случае, если рядом мирные! — Я помню. Не буду. Броневики всё ехали. Вот показался один из них. Сейчас же. Давай. Не тупи! Оглушающая вспышка, столпы пыли. Напарник сожмурился аж, чуть не скрючился. Я должен был стерпеть. И стерпел. Наблюдая, как останавливаются нетронутые «хаммеры» в самом конце, вспомнил, что сейчас могут говорить остальные. «Аллах велик», прошептал, почти усмехаясь. — Воистину велик. Уцелевшие долго таковыми не являлись. Тех обслужили миномётчики. Если кто успел выбежать из машины и пытаться где-то укрыться — Махмуд с крыши дома, в котором я же и засел. На моих глазах умирали люди. Враги, подонки, чужеземные интервенты, но те же люди из того же мяса и костей. Я часто замечал те самые детали, открывавшиеся из-под кожи. Должно было быть страшно. Возможно, мне и было страшно: сердечную мышцу что-то еле ощутимо растягивало, не иначе. Но я сосредоточился, смотрел. Как и за мной, наверное, сосредоточенно наблюдали. Части военного транспорта догорали. Какие-то навсегда превратились в обломки, на песке в моём поле зрения был минимум один труп. Я же понимал, что всё произошло слишком быстро, просто и безболезненно для нас. Только что в ушах позванивало. Не у меня одного, судя по мученической мимике боевика, вышедшего вместе со мной. — Пять минут на обыск и к машине, — сообщил Алим. Почему-то было неожиданным найти в карманах у солдата пару тысяч динаров наличными. Но не бесполезным, как и магазины из автомата. У кого-то даже нечто поинтереснее. — О, гляди! — улыбаясь, показал мне тёмно-серый фотик Юсуф. — Тоже мне, удивил, — не остался в долгу я, показав два своих в ответ. В джипе предводитель долго наблюдал за выражением моего лица. А я смотрел на дорогу, бесконечно хлебал воду, по максимуму делал вид, что пустыня, автотрасса и в щепки разнесённая техника на дороге гораздо приятнее глазу, чем Алим. В конце концов он спросил прямо: — В порядке? Прежде, чем ответить, я сделал последний глоток и глянул на него неуверенно-бесстрашно. — Я? — «Да я человека убил!», вдруг в голове пронеслось. И, кажется, отразилось в глазах. — В порядке. — Убивать всегда страшно в первый раз. Но только в первый. Дальше это становится рутиной, как у крестьянина, который каждый день режет овечек или коров. — Он выдержал паузу, хотя я и без этого внимательно слушал. — Только имей ввиду: эта схватка не из тяжёлых была. Чем опытнее будешь становиться, тем более серьёзные вещи будешь видеть. — Да, да, понимаю. — Ничего ты, Валидушка, не понимаешь, — решил наводчик Махмуда. — Он говорит: дальше жопа, забудь про всё хорошее. Понимал бы, на стенку лез бы и ссался со страха. — Ага, а сам-то? — под смешки обратился с резким поворотом головы к нему. Аж пряди непослушных кудрей взлетели на мгновение из-под куфии. — А что я? Я надёжно прячусь и не вылажу. На камере оказалось много фоток её хозяина с какой-то малокрасивой женщиной и двумя девчонками. Жена солдата носила странную бесформенную причёску, волосы у неё были пепельно-русые, а вот дочери, как и их отец, брюнетки. Что ж, не серчайте. Он сам виноват, что сунулся сюда. Пока я листал содержимое камеры, в голове всё чётче всплывал образ собственной семьи. Самра ждала меня с вылазки и переживала ничуть не меньше, чем эта незнакомка за мужа. Я застыл с фотоаппаратом в руках и взглядом в окне. А если когда-то точно так же резко не станет меня? Скажем, прилетит свинец в затылок, и всё. Не увижу я больше ни сына с большими глазами, ни её, ни даже собственного счастья. Да только каким оно действительно должно быть, моё счастье, задумываться особо было некогда. Если только в тот промежуток времени, когда мы доехали до отправной точки в Багдаде, и я, немного побыв с остальными, отправился домой. Отдельно от брата — он сегодня работал. Я до вечера был свободен. Со словом «счастье» у меня когда-то ассоциировалось лишь три вещи. Побег, Адиль, Динар. Когда я задумался слишком глубоко, слишком реалистично совместил у себя в голове все три понятия, слёзы гардинами покатились по щекам. Сдерживать их не хотелось. Я уселся на корточки, когда был около Зелёной зоны, и склонил голову. Даже не знал, мог ли назвать такой вариант счастливым теперь. Был ли он вообще актуален, если я раз и надолго привязал себя к воинствующей группировке. А могло ли вообще всё сложиться не так, как сложилось, если Адиль уже родился, когда Динар погиб? Не пойди он тогда на рынок, нашёл бы я когда-то в себе силы, упорство, просто наглость сбежать? Одному Богу известно, что бы я сам ни говорил. Видать, думал я, это моё наказание за распутство. Домой я вернулся ближе к полудню, успел до совсем уж нечеловеческой жары. Стояла тишина, Самра почти беззвучно пила кофе, сидя на диване. — А где малой? — вместо приветствия спросил я. Девушка усмехнулась. — Спит, где. Она ко мне не повернулась даже, и отчего-то это меня задело. Но я всё равно подсел к ней, обнял за плечи. Та не воспротивилась, прильнула ко мне. Чувствовал ли мой отец то же, что я сейчас, когда обнимал мою матушку? Какой-то долг, желание защищать, да любовь в конце концов. Пусть последней у меня не было. Дружеской разве что, как к удачно выбранной партнёрше в вынужденном совместном деле. Меня то тяготило это, то доставляло щенячью радость. В этом и была бы тяжесть побега. — Я люблю тебя, кажется, — как нельзя кстати поделилась Самра. — Кажется? — улыбнулся. — Ну скажи, как можно не любить, — игнорируя мой вопрос, — если ты парень, я девушка, и мы с самого детства близко общаемся? Тем более, если мы теперь семья самая настоящая. Вот так и можно. Если б знала ты, насколько я не до конца с тобой откровенен, точно не любила бы. — Ну скажи же что-нибудь. — Что должен? Ты права, вот и всё. Когда я улёгся животом на диване, прочувствовал, насколько в самом деле устал. Ноги после прогулки через весь город буквально отваливались. Девушка предложила кофе, но я вместо этого попросил принести сына. На тот момент он уже не спал. Я смог разве что покривляться ему и пощекотать, но он и сам себя неплохо развлёк, ползая и топчась по мне. Самра стояла рядом, следила за ним и не могла сдержать улыбку. Как-то уж очень давно я не виделся с друзьями, подумалось мне спустя пару дней. Ситуация больше не была такой острой — значит, можно было это исправить. Я попросил у отца телефон, созвонился с родителем Карима и спросил, не занят ли он. — Давно ж от тебя ничего не слышно! Нет, не занят, но дома будет после шести. Заходи, если захочешь. И я зашёл, сделав ему сюрприз. Которому он был несказанно рад: постоял лишь минуту в смятении, но потом кинулся в объятия и шутливо обижался на то, что я так надолго забыл о нём. — Ну ты прости, ладно? Столько всего происходило, голова кругом аж. Зато есть что рассказать… А ты с Таиром, кстати, видишься? — Конечно. Идём к нему, а! Темы Динара, как и темы самой войны мы по дороге долго пытались не касаться. Карим рассказал мне, что поступил в университет и изучает там английский. Дай бог, устроится переводчиком. А если нет, сможет даже пойти преподавать. В семье у него ничего особенного не происходило — а в то время это уже было хорошей новостью. — Ну молодец, что можно сказать. А я что, я финики разгружаю. — До сих пор? — хмыкнул. — Да я бы с удовольствием учился где, но… а впрочем, при Таире узнаешь. — Я вот чего думаю, — неожиданно начал он, — странно немного это. Динар тихий такой парень был, но мы из-за него и перестали видеться совсем. Да примет его Бог к себе. — Скорбь есть скорбь, друг мой. Вот и перестали. К тому же, не только из-за него. — Ладно, может, есть что закурить? — Не подумал об этом. Таир, оказалось, по связям устроился кем-то вроде секретаря и живёт вполне сносно. Нет, он-то название своей должности знал, просто я его уже не вспомню. Я, в отличие от них, особенно ничего сначала не хотел расписывать: — Ну, а ты? Вот, Таир здесь, теперь рассказывай. — Я женат на Самре, и у нас годовалый сын. Повисла напряжённая пауза. Оба парня сначала переварили высказывание, а потом долго смотрели на меня. То ли соболезнуя, то ли просто в шоке. — Вот поэтому я даже не пытался куда-то поступать. И так доучиваться и работать должен был, представь, во что бы я превратился, если бы ещё высшей математикой какой-нибудь себе голову забивал. Да разложился бы на атомы окончательно. — Как вышло-то так, друг? — Таир подсел ближе ко мне, сдвинул сочувственно густые брови. Мы сидели во дворике около его дома. Да, всё же соболезнуя. Почему-то это раздражало. — Помнишь, мы были у Карима два года назад? Вот, там и вышло. Не спрашивай только, зачем и почему. Бес попутал, всё, что можно сказать. И не надо так меня жалеть! Я уже свыкся давно. — Ты так в этом уверен? Дружеская, вроде бы небрежная фраза заставила вновь меня в этом усомниться. И всё же я твёрдо повторил: да, уверен. Вдоль притока Тигра мы проходились в тишине. Я даже пожалеть успел, что вообще поведал им о своей личной жизни. Тем более, что неловкую паузу Таир прервал именно вопросом о том, почему я не сделал этого раньше. — Потому что тогда ещё не свыкся. Про своё с недавних пор членство в сопротивлении я распространяться не стал. Позиция у обоих просто была крайне неоднозначной, и, быть может, они при первом же случае сдали бы меня военным.