Когда стихает зной

Из-за нового штамма вируса из Китая Берлин стремительно потерял всё то, ради чего сюда обычно едут: живость, нескончаемые ночные тусовки и большие деньги. По улицам разве что периодически разъезжали скорые. Валид стоял у открытого окна с сигаретой в руках, глядел на пустынные проспекты и размышлял о том, как на его родине справляются с пандемией. Да плохо, конечно. Страна еле выдерживает теракты, бедность и гражданские волнения, а тут ещё одна беда. Что сейчас, что во времена Саддама там бы ему вряд ли выдали значимую компенсацию и заботливо спрятали от коварной болезни дома. Здесь же был Адиль. Совсем рядом, отвечал на учительские вопросы за закрытой дверью. А минут через десять выбрался из комнаты с чашкой в руках, в одной лишь бесформенной майке и белье. Да, и сыну онлайн-обучение тоже вряд ли бы организовали. Хотя кто знает. — Ну что, как дела? — Мужчина зашёл на кухню, встал, опираясь на проём. Наблюдая за тем, как парень делает вторую чашку чая, ждал ответа. — Супер! Вот бы это вечно длилось, — смеялся он в ответ. — Что «это»? В школу чтобы не надо было ходить, но дома при этом не запирали, я правильно понял? — Ну не придирайся. Теперь усмехнулся Валид, после его ухода снова оставшийся наедине со своими мыслями. Морицу наверняка сидеть и философствовать некогда, у него ИВЛ направо и налево пищат. Ну, а он может себе позволить.

***

В некоторых иракских городах когда-то запрещённо было ездить на машине в центре. Исключением были пожарные, которые выполняли ещё и функцию скорой помощи, катафалка и все остальные. Но девятимиллионный Багдад такая участь обошла. А если бы и прекратились вдруг в его центре вечные пробки, очистился бы воздух от газов, ругани и гудков, то это уже точно был бы не Багдад. Я пришёл к этому выводу, пока возврашался с работы по центральной площади. Была зима две тысячи седьмого, в наших краях о ней напоминал не снег, а периодические дожди и песчаные бури. Коллега шёл со мной; с ним я своим умозаключением и поделился. — Да, что правда, то правда. Наверное, и смута легче переживается, когда улицы не пустеют. — Ты поддерживаешь западников? — спросил внезапно я, когда он упомянул о войне. Парень оглянулся прежде, чем ответить мне. А потом понизил слегка голос: — Нечего мне их поддерживать... Видел вообще, как они арестовывают? Это же не арест, это похищение самое настоящее! И он был совершенно не голословен. Ещё летом две тысячи третьего в их районе убили важного британского офицера. Судя по всему, кто-то, похожий на Махмуда. Он помогал отцу чинить окно, когда в дом внезапно ворвались и потребовали его выдачи. — В ответ он требовал хоть каких-то объяснений, но они просто схватили меня за руку и мёртвой хваткой повели на выход. Когда то же хотел выяснить я, мне пригрозили стволом у виска. Когда за мной выбежала мама, умоляя их отпустить меня, они... — парень дрогнул, останавливаясь, — прострелили ей колено. Она до сих пор хромает. Нерв какой-то задело, не помню уже… Да и не это важно. — Господи, — тихо выпалил я и обнял его. Он со вздохом обнял меня в ответ. — А в тюрьме ты был... какой? — В Абу-Грейб. Да, да, в том самом... Но вернулся оттуда на удивление целым. Оскорбляли, как и всех, разок на допрос повели без одежды. Но не били, на этом спасибо. То, что я не виновен, они поняли спустя две недели. Отпустили. И даже соизволили рассказать, в чём я подозревался. Мы решили остаться тут на какое-то время. Сели на бетонный блок, рассчитывали отдохнуть — а у судьбы планы были другие. Сзади послышались крики. Я первый вызвался встать и посмотреть из-за укрытия, что происходит. Потому что предполагал, и оказался прав. Полиция выгоняла людей из администрации района, особенно тщательно не подпуская к одной из машин. Парой дней раннее мы просили финансовой поддержки у более религиозной повстанческой группы. Во многом большинство из нас были с ними не согласны, но чем-то да нужно было стрелять, а бомбу можно было сделать из многого, но не из всего на свете. У этих же ребят постоянно откуда-то появлялись деньги — быть может, от саудовцев, но Алим решил не спрашивать. — Если кто-то согласится от нашего имени въехать на автомобиле с сюрпризом в любое важное здание, поможем. Так и запишите, — словно издевался их представитель. — Насколько поможете? — Насколько сработаете вы. Сторговались на том, чтобы в здании точно не было кого-то, кроме политиков («даже обычных шиитов, не надейтесь»). Авто взяли в аренду, и сегодня некто отправился на ней к месту назначения. — Быстрее! Быстрее!!! — гнал полицейский людей подальше от нашей цели. Заодно он прихватил и нас, заставляя войти в магазин. Из здания выводили в том числе чиновников, хотя я про себя бесконечно молился, чтобы осколки не задели только простой народ. (Да простит меня Господь.) Кортежи уезжали, подъезжали конвои «хаммеров». Люди наблюдали кто откуда: с балконов, из окон домов или из крошечной мясной лавки, как мы. Ну же, давай. Ким бы ты ни был, взорви уже её, нам нужны ресурсы! Она же дистанционная, верно?.. Люди в зелёном уже подходили к авто. Она определённо на таймере, иначе бы давно рванула. Одного из «зелёных» одели в дутый костюм. Махмуд наблюдал за всем происходящим, как завороженный, и у меня его такой вид вызывал желание похихикать. Расскажу ему, что я к этому причастен, не поверит же. — Ох, Господь... Ни дня без происшествий, а. — И не говори. Два солдата, стоявших у одного из «хаммеров», резко упали на землю. Я стал тщательно искать глазами кого-то из наших. Возможно, даже Махмуда, но он не единственный снайпер Багдада. Нашёл только, еле разглядев, две руки, державшие камеру. Солдаты сильно всполошились и не замечали оператора, искали только стрелка. Который тем временем выкашивал некоторых других. Один из них всё же обратил внимание на парня с камерой. Долго мешкали, совещались, но в итоге открыли огонь. Руки быстро исчезли из виду. Надеялся я, потому, что он просто спрятался. В здании было проделано несколько дырок, и после американцы снова сосредоточились на бомбе. Которая всё же взорвалась. По округе пронёсся оглушительный раскат. Как будто не взрыв это был, а гроза. Я пригнулся вместе с остальными; больше от неожиданности, чем для защиты. А когда вновь посмотрел туда, серо-огненные клубы почти грибом поднимались над обломками. Вокруг ни души. Но как рассеется дым, наверняка станут заметны трупы. Главное, чтобы не мирных. В остальном меня бы это обрадовало. Дымка понемногу рассеивалась, к месту происшествия подъезжали другие машины. Теперь туман наплыл ко мне на глаза и в уши. Я смотрел так же завороженно, как Махмуд. Не видел ни чьи тела утаскивали, ни куда конкретно, только разум пририсовывал им грязно-зелёные костюмы. Но не всем. Вот уносили мусульманку в чёрной абайе. Она открыла глаза, посмотрела на меня. Зелёные, но не такие отталкивающие, в крови запачканные, как у солдат. Светлые, родные. Мама... Неужто мама? Нет же, должно быть, очень похожая женщина. Но разве бывают люди настолько похожими? Боюсь, я умудрился тихо проскулить вслух. Не знаю. В любом случае, матушка было последним, что я увидел. Я закрыл глаза. Чувствовал, что не на суше нахожусь, а плаваю в Тигре, связанный, среди трупов несчастных мирных людей всех конфессий. Подниму сейчас веки, и глазницы опять влагой нальются. Кажется, она и была тем туманом. Меня крепко обняли, позволили на плечо лечь. Приятель с работы, больше некому. Оставалось только пытаться выровнять дыхание, чем я и занимался. Вокруг стали понемногу появляться звуки. Шаги, разговоры, шуршания пакетов. Я оглянулся и, вспомнив, что мы прятались в магазине и были такие не одни, густо покраснел. Даже на Махмуда решиться поднять глаза было тяжело. — Ты как? — Я? Луше уже, кажется. Спасибо. — Там должен был кто-то из твоих проходить, да? Просто какого-то мужчину унесли… Щёки загорелись ещё сильнее. Или это солнце в них напекло сквозь окна? Я потрогал правую, что была у окна, тыльной стороной ладони. — Мужчина? Ты уверен? Там же в чёрном платье кто-то был... Тот посмеялся: — В черном костюме. Костюме. Я стоял в растерянности, а он ещё раз с заботой старшего брата — будто моему Махмуду являлся не просто тёзкой, а двойником — прошёлся руками по моим плечам, и мы по уже безопасной улице направились куда изначально шли. Про матушку я так ничего и не рассказал, но уже дома, держа на руках неусудчивого сына, я много о ней думал. Она же не могла взять и так просто исчезнуть, она всё ещё духовно со мной. Мне хотелось в это верить, хочется и сейчас. Или она наблюдает за мной с небес. Изредка, а в остальное время наслаждается райскими благами. Она их заслужила, определённо заслужила. — Эй, радость моя, царапаться-то не надо! — отстранил я мальчика от себя, а тот мне хулигански улыбался. — Ну-ну-ну!!! — пригрозил ему пальцем, улыбаясь в ответ, и услышал заливистый хохот. Бандитом будешь, прям как папа, подумал я и поцеловал его в лоб. Жаль, не знаю я, сочувствует ли мать моим семейным тяготам или радуется, что я обрёл эдакое настоящее счастье любого арабского мужчины. И о моём участии в повстанчестве что думает, тоже. Гордится ли, вздыхает о моей беспечности. Ну вот, теперь даже на Адиля сложно было смотреть без слёз. Весной численность коалиционных войск в Багдаде снова увеличилась. Но участившимся обстрелам Зелёной зоны это не помешало. Нам это не помешало в том числе. Мы тоже ходили туда, и не только туда, с миномётами, но родного брата под боком уже не было. И я боялся ещё сильнее, каждый раз боялся. Но верил, что не зря это всё — и вера спасала. — Сам понимаешь, снайпера — люди неординарные, — заверял меня Юсуф, заряжая орудие. Послышалось шарканье снаряда о стенки ствола. Мы были в паре километров от американской базы, несколько выстрелов из М120 уже вышли удачными. — Беречь их надо. Вот и бережём Махмуда, куда не надо, не берём. Военные зашевелились. Я успел только в очередной раз дёрнуть шнур, когда они одновременно и прятались, и искали нас. Мина долетела за полминуты, взорвалась на стоянке «хаммеров». Когда послышались ответные выстрелы, мы спрятались за песком. Но я успел почувствовать резкую боль. Айкнул, склоняясь как в молитве к земле, и прижал к себе раненную конечность. — Твою ж… Тут ранение! — крикнул остальным мой напарник. Меня по-тихому оттащили ещё дальше за укрытие. Уложили, под мои же стоны закатывали рукав. Я от рези в руке не мог даже глаза долго открытыми держать. Пугал, к тому же, крошечный кровавый фонтанчик. — Только не дёргайся, умоляю! Понимаю, что больно, терпи!.. — Я пытаюсь!!! Спаситель накладывал жгут. А я открыл-таки глаза, но смотрел только в ясное небо. Жмурился от солнца, чувствовал, что всё темнеет. Потом от ударов по щеке снова очётчивалось. Надо мной ясные голубые глаза сверкали. Нет, не голубые. Зелёные. Смешанные с серебристым, тусклые, но родные и заботливые. Аж боль начала стихать. И склонявшееся надо мной лицо тоже не тому спасителю принадлежало. Я закричал, жмурясь. — Успокойся уже, прошу тебя!!! — Голос чертям в голове подделать не удалось. Я быстро пришёл в себя. И резь снова запульсировала; я зашипел. — Нас засекут сейчас опять, понимаешь ты это?! И всё равно так повторилось несколько раз, пока я не провалился в бездну под попытки говорить со мной. Не знаю, через какое время я вынырнул из неё. Окружал меня уже не песок с несносным солнцепёком, а грязно-жёлтый потолок, дренаж на месте ранения и, кроме напарников, уже другие люди. Отец, оба брата и Самра, державшая Адиля на коленях. Она первая и спросила, как я. — Нормально… Целую гурьбу ещё и вокруг меня собрали, подумал я. Неплохо, неплохо. Хоть видеться чаще будем. — Надим говорит, ты легко отделался, — встрял отец. — Пальцы могут частично потерять подвижность, но не больше. Слава Богу, ты не левша. Я на это промолчал, только глянул на усталое выражение его лица. За окном ещё было светло, значит, я не так долго пробыл в отключке. — А лежать мне здесь сколько? — Может, завтра или сегодня вечером домой сопроводим тебя. Только тогда я понял, что ещё не был дома. Оглянувшись, узнал гостиную Юсуфа. Девушка тяжело вздохнула, взялась за не пострадавшую ладонь. Надим, видя, что с мальчиком так будет тяжелее, пересадил его к себе и тихо с ним сюсюкался. А я опять молчал. Боль иногда возвращалась, но была уже не такой острой. Хотя по мне наверняка заметной: я каждый раз при её приходе прикрывал глаза. Прострадал я недолго, хотя и в строй возвращался постепенно. В левой руке надолго сохранилось странное ощущение, не мешавшее вести обычную жизнь. Пока что спокойную. Семья, работа, семья, друзья, опять семья — главная ценность в арабском обществе, как никак. Дороже того, чтобы иногда поругаться с отцом из-за финансов, пойти жаловаться к жене и в итоге умиротворённо наблюдать, как сын играется с кубиками, ничего быть не должно. — Будешь ему рассказывать, когда он подрастёт, откуда шрам на предплечье? — Возможно, — слабо усмехался я. — Если к этому времени всё наладится, точно буду. Саддама Хусейна, давно схваченного, приговорили к повешению в начале ноября. Его признали виновным только в убийствах шиитов, хотя это далеко не единственное, за что западники свергли его, а заодно превратили в ад жизнь обычных людей. Приговор был исполнен в предпоследний день года, в Курбан-байрам. Ещё рано утром мы совершили полное омовение и все вместе шли к мечети, а уже дома узнали из новостей, что произошло. — Нелюди, — буркнул отец, отпивая воды. — Послушай, им всё равно, в какой день это делать. Всё равно, что они что-то там нам испортят, понимаешь? — пытался оставаться рассудительным Махмуд. Но в манере речи чувствовалась не меньшая злоба. Кроме моего отца, обязанного до люстрации воевать за Саддама, ни я, ни моя семья, ни кто-либо из моих знакомых не был его явным сторонником. Даже к «Баасу» симпатий у меня нашлось бы немного. Он не был хоть сколько-нибудь гениальным президентом, и он действительно диктаторствовал. Но весть о его смерти заставила меня стыдливо скрывать глаза, налитые слезами. Ибо она означала очередное начало конца. Махмуд тоже плакал от досады. Я как-то пересилил себя, крепко его обнял. Тихо напомнил себе и ему, что мы сможем прогнать оккупантов, обязательно сможем. Главное — не сдавать назад. Это не взбодрило его сразу, но уже через пять минут он повернул утешенные глаза на меня и коротко, с теплотой благодарил.