Когда стихает зной

Следующий год был таким же богатым на события, как четыре предыдущих. Особенно весной, когда в Багдаде снова пришлось ввести комендантский час. На нас он распространялся лишь формально. Мы всё так же продолжали подрывать деятельность то западникам, то террористам. И пусть первые путают нас с последними, сколько хотят; главное, чтобы никто лишний о моём участии в этой борьбе не узнал. Май. Мирное соглашение, после которого активные боевые действия в столице уже не велись. Зато велись в Мосуле: теперь, правда, между иракцами и иностранными головорезами, как их назвал мой брат. — А разве до этого иракцы не против иностранных головорезов воевали? — усмехнулся я, сидя напротив Надима. Он с женой и двумя маленькими дочками переселился к нам, когда назрели проблемы с финансами. Отец нашёл в этом неоспоримый плюс: Самре не будет некомфортно, ибо вокруг больше не одни мужчины. С радостью принял сына с семьёй. — Я имею ввиду, против смуглолицых, как мы, иностранных головорезов. А сначала-то были ещё и белые. Наша группа вместе с другими один раз отправлялась в Мосул. Страшно и горестно, когда борешься вроде как тоже с террористами из всех уголков Ближнего Востока, но вынужден скрываться и от своих фактических союзников. Официалов, то есть. Да, теперь, когда американцы понемногу смывались из наших краёв, наши с ними цели стали общими: заставить смыться Аль-Каиду. И не только её. Война в любом случае угасала, и я тоже этому способствовал. Гордость брала. Настолько, что я еле сдерживался, чтобы совсем маленькому Адилю не выложить обо всех своих подвигах, пусть не самых многочисленных, от и до. Но его мать держала меня в узде. Подожди, мол, а то травму ему оставишь. Чего уж там, я даже задумывался о том, чтобы пойти по стопам отца. Он мог бы восстановиться в должности (я не знал, каким образом, но должен же был быть способ?), а я бы поступил новобранцем. Но в две тысячи девятом произошло нечто такое, чего я не пожелал бы ни американцам, ни исламистам. И заставило меня передумать. Весна начиналась прекраснее некуда. Я много времени проводил с сыном и уже мог дать ему не только духовные блага. Торговля оживала, отец нашёл адекватно оплачиваемую работу, как и Махмуд, денег в нашей семье стало побольше. Мы наконец зажили относительно по-людски. И в это же время, кажется, в апреле, Юсуф познакомил меня с одним особенным человеком. Мориц стал третьим по счёту светлоглазым человеком в моей жизни после покойных матери и приятеля, но радужка была у него насыщенно голубой, а не бледно-зелёной. Меня удивило в нём другое: совершенно европейская внешность. Конечно, я сразу поинтересовался у Юсуфа, что этот сумасшедший американец делает у него в доме. — Ну, он немец, а не американец, начнём с того, — усмехался тот. Немец, значит. Немцев не было в объединённых западных войсках, я ничего не слышал даже о наёмниках из Германии. Как и о её народе что-либо в принципе. Кроме того, что они развязали две мировые войны. Но всё это было до моего рождения и даже до рождения отца, а значит, не играло никакой роли. — А закончим чем? — Он волонтёр. С медицинским образованием. И знает, как будет по-арабски «сумасшедший», так что аккуратнее. Я ещё раз недоверчиво посмотрел на незнакомца со странным именем. Он попробовал сгладить не самое удачное знакомство улыбкой. Тем же я не стал отвечать, но мой взгляд, наверное, смягчился. Юсуф пригласил меня сесть рядом с ним. Немецкому волонтёру на вид было лет под тридцать. Мы смотрели друг на друга как баран на новые ворота. Неизвестно только, кто из нас был бараном. Первая фраза, которую он от меня услышал, была на ломанном английском: — А ты… прям у Юсуфа и живёшь, да? Никакого убежища не предоставили? Мориц улыбнулся, а потом и вовсе рассмеялся. Подумав, что это из-за акцента, я на мгновение страшно оскорбился. Потом отпустило. — Предоставили. Но я теперь часто буду у него гостить. Я кивнул, продолжая рассматривать его, что обнажённого средь улицы. Бараном всё-таки являлся я. За сладким травяным чаем мы разговорились. Юсуф в основном слушал, как я задавал идиотские вопросы и как гость с терпением воспитателя детсада на них отвечал. Будто отец привёл невесту к жениху и определял теперь, подходят ли молодые друг другу и не сболтнёт ли кто-то лишнего. — Как в Германии относятся к происходящему? — По-разному. — Ну, а политики? — И они тоже. — Это как вообще? Мориц опять посмеялся, уже точно по-доброму. — Просто так работает свобода мнений. Я был бы рад, если бы к этому когда-нибудь пришли и вы. — Тебе страшно в Ираке? Лучше вопроса без вариантов ответа не придумаешь. — Страшно. Но я под довольно надёжной защитой. Не могу раскрыть всех подробностей. На меня опять нахлынула обида. Какого-то никому не известного хрена из тридевятого царства защищают лучше, чем меня, уроженца этих земель в чёрт знает каком поколении. Мне кажутся смешными эти мысли сейчас, но тогда я еле смог промолчать о них. Тем более, что я время от времени сам подвергал себя опасности. — Можно нескромный вопрос? — впервые за встречу любопытствовал он, а не я. — Я всем иракцам, каких знаю, его задаю. — Нескромный? — Возможно, неприятный, я имею ввиду. — Слушаю. — Ты лично кого-нибудь терял после две тысячи третьего? Я прикусил губу, вспоминая всё то, что иностранец хотел бы от меня услышать. Тот хотел было отказаться от сказанного — не успел. — Мой друг оказался не в то время не в том месте. Его разорвало на части рядом с машиной со взрывчаткой. Да благослави его Господь и прими к себе, — добавил на родном языке. Как молиться на ином, не знал. — А в семье разве что отец лишился работы. — Давайте лучше о другом, — наконец подал голос хозяин вечера. Мы ещё несколько раз встречались втроём. Юсуф строго-настрого запретил знакомить его с кем-то ещё, дабы не расползались слухи. Неожиданно сильно он мне доверял. (Я его за это поблагодарил как-то, а он посмеялся, приобнимая за плечо.) Кроме меня и пары-тройки других сопротивленцев никто никакой конкретики о европейских волонтёрах в округе не знал. Раз я увиделся с новым знакомым тет-а-тет. Стоял июль, днём в моём доме и вдохнуть невозможно было, ибо заменить кондиционер вдвое старше меня, средства не позволяли. Тем более вечером предпочтительнее было сидеть снаружи. Наши с Надимом жёны болтали, что называется, о своём, о девичьем, сидя у кустарника. Дети уже спали, мои братья играли в шашки, а мы с Морицем прогуливались туда-сюда где-то вне зоны видимости моего дома. Он тогда замаскировался под местного, облачившись в дишдашу; я же расхаживал в интернациональных, всюду понятных джинсах. — Прямо-таки ролями поменялись, — я же и заметил. Немец на это усмехнулся, приподнимая на секунду ткань и вытрясая из тапок песок. — Удобно? — Честно? Некоторые уже просто оскорблялись. — Я не буду, обещаю. — Как в женской сорочке. Только ещё и ходить мешающей. — А я о таком и не думал, — хохотнул, в очередной раз заглядывая тому в глаза. — Зато свободно, прохладно. Кожа ликует, знаешь. — Возможно. Некоторые участки прямо-таки искрились зеленью и цветами всех оттенков: розами, пионами. До сих пор, пережив бомбёжки и перестрелки, или вновь, оказавшись на месте старых. Я не сдержался. Остановился у одного из заборов, хотел вспомнить давно забытый сладковатый запах. Мориц терпеливо, даже с каким-то умилением наблюдал, как я аккуратно держу ветку соседского куста. — Ты знаешь… когда-то и у нас дома всё душисто так было. Я был совсем маленький и постоянно спрашивал у матери, почему она так усердно следила за садом; растения же не ответят такой же заботой. А она удивлялась: «Как это? Придёшь к ним, когда захочется одному побыть, восхитишься их красотой, и радостнее на душе будет». Такие разноцветные все были, — вздыхал я. — Так что же стало потом? — Потом, когда мама нас покинула, ни у кого не было ни сил, ни желания заниматься им. Почти всё просто завяло, пришлось избавиться. Да и вообще, когда она умерла, весь уют из дома пропал. У мужчин будто чувство прекрасного не так развито. — Я сейчас по одной твоей фразе догадался, что тебя больше всего тревожит. Он заговорщически смотрел мне в лицо, пытаясь выловить хоть проблеск эмоции. Но я разве что ожидал продолжения. Попробуй, говорю. — Груз, связанный с тем, что ты мужчина. Комплексы, обязанности. Я прав? Я остановился, вновь глянул на собеседника. На несколько секунд аж застыл, но сдвинул брови, когда полностью переварить сказанное не вышло. — Что ты имеешь ввиду? — Ну, как же. «Я слабак», «я не могу прокормить жену и детей», «я дал волю чувствам» и далее по списку. Не знаю, поможет ли, но скажу: не всем быть сверхлюдьми. Вернее, никому не быть, и это стоит принять. Такой камень с души падает, когда к такому выводу приходишь. Нечто определённо в этом было. Разве что война, хотя и почти сошедшая на нет, волновала меня куда больше. Но если бы не она, то да, в этом нечто было. Я тихо хмыкнул, усаживаясь у того же забора. Мориц повторил за мной. — Что ж ты в душу так умело лезешь? Две недели каких-то знакомы. — Извиняй. Просто вырвалось, вот. Такие слова не показались бы мне странными, если бы я тоже рос в Германии. Там это называют тактичностью. Здесь — излишней формальностью. Но мне почему-то нравилась вот та самая формальность в сочетании с искренней улыбкой. Как-то тянула, что ли. Мурашки вдруг заставили вздрогнуть. Я впервые за столько лет вечных мотаний между женой с ребёнком, работой и группой сопротивления вспомнил, что на мне ещё одно горе, на которое точно некому пожаловаться. Лучше б так и забыл навсегда. — Может, ты и прав. Но все же, ты же врач вроде как... А мне ещё в школе про гормоны рассказывали, мол, они по-разному на мужчин и на женщин влияют. И естественно, что мужчина не будет хотеть безвольной жижей быть. Всё неправда? — А я что, говорил, что быть безвольной жижей — это хорошо? — усмехнулся. — Я лишь о том, что надо человеком быть нормальным в первую очередь. Ай, ладно, можешь сейчас не соглашаться со мной. Дай Бог, ты тоже к этому придёшь. — Какая уверенность, — парировал я и отвёл на пару секунд глаза. Будто стыдно стало. Взору попалась пустыня с её ощутимой ночной прохладой где-то вдалеке. — Естественно. Поверь, ты очень похож на человека, который думал бы именно так, будь у него выбор. После сказанного я снова закрепил глаза на нём. Особенно на его собственных глазах. Клянусь, если бы не задумался о его словах, точно не выдержал бы такой зрительной пытки и опять отвернулся. Мориц отправился куда-то к себе после пятого намаза, а я ещё долго держал в голове кусочек нашей беседы. Одна часть меня заверяла, что искушение это всё, стимул облениться, а оправдываться такими вот красивыми словами. Но другая почти перекрикивала и была согласна со словами нового знакомого: я в первую очередь сам должен быть счастлив, а потом уже делать счастливыми других. Во всех смыслах. И даже в том, что противоречит моей женатости. Как-то стало некомфортно находиться в одной постели с Самрой. Я взял пачку сигарет, тихонько, прямо в белье и футболке пришёл к крыльцу, закурил. Где-то вдалеке залаяла собака, и это заразило других. Вспоминалось, как я сидел здесь же на сороковой день траура совсем мальчишкой, смотрел на дома, похожие по своей сути как капли воды, и как донимала меня двоюродная сестра. Сейчас многие дома были в дырках от пуль, если не в щепки разрушенные, а Лейла вместе с домашними уехала в Турцию. Частично исполнила мою давнюю мечту, подумалось с горькой улыбкой. Погода стояла что надо, хотя и стоило бы прикрыть ноги. Может, прогуляться по участку? Всё равно завтра никуда не нужно было. Я хотел уже было воистину зайти в дом, дабы одеть брюки, потушил сигарету. Открыл дверь — увидел низкорослый силуэт, как раз направлявшийся сюда. — Солнце, а ты чего не спишь? — наклонился я к сыну и пытливо уставился в глаза. — Ты пошёл куда-то, и я захотел проверить. В следующий раз нужно будет быть потише, так и запишем. Переступил порог я уже вместе с ним, закрыл двери за нами обоими. — У меня небольшие дела. Извини, что разбудил. В следующий раз спрашивай уже утром, договорились? — Адиль снова поднял на меня глаза, спустя минутное обдумывание согласился. — Вот и хорошо. Иди спать. Со спокойной душой отправив сына в кровать, я вместо поиска одежды спонтанно улёгся на диване. Почему только, живя в этом доме двадцать один год, я не знал, насколько комфортно на нём засыпать? Именно это сейчас и сделал. Меня разбудили не семейные хлопоты, хотя именно о них я сначала подумал. Спутал стуки в двери с чьими-то шагами по лестнице. Предрассветные лучи еле добивали в эту часть дома. Вот-вот должен был прозвучать азан или чей-нибудь будильник. — Откройте, органы правопорядка! Я аж остолбенел. Так и лежал, сложив руки на животе, что та мумия в музее. Но стуки были всё настойчивее. Скорее всего, это за мной. Спасаться надо, а я встать не могу. — Последнее предупреждение!!! Я аж подорвался и как можно тише перебежал в коридор, плотно закрыв дверь в гостиную. Не прошло десяти секунд, как сердце в ушах застучало. Происходящее казалось полунереальным, но страху это не мешало. Какой смысл в чёртовых дверях? Достанут же любой ценой, если так решили. Рациональная часть предлагала по-хорошему сдаться. Звериная, инстинктивная считала это бредом. Пошёл было к остальным, чтобы приказать срочно прятаться, но страшный грохот у входа прозвучал раньше. Я снова не шёл, а бежал. Судорожно будил первым делом Махмуда. Как шесть лет назад. — Ты с ума сошёл, а?! Сколько времени?.. — Прячься, говорю, загребут нас сейчас!!! И успел разбудить только его; вслед за сказанным в доме быстро зашагали. Брат мигом попытался заползти под кровать. Еле-еле, но у него вышло. Я бы туда же уже не пролез. Шкаф? Нет, слишком маленький. Я побежал к другой, нашей с Самрой, кровати. Сиганул под неё. Вышло крайне легко, с таким-то приливом адреналина. А она посапывала сверху как ни в чём не бывало. Шаги не стихали, но замедлялись. Они внимательно всё оглядывали. Я закрывал рот, чтобы тяжёлое дыхание не выдавало. Кровать заскрипела, и всего через минуту показались ноги названных гостей в чёрных ботинках. Один из них быстро подошёл, стуча обувью, и столкнул девушку с кровати. — Где этот чёрт?! — еле-еле разобрал я сказанную баритоном фразу. Говоривший страшно быстро её протараторил. — Какой чёрт?! Я ничего не знаю! Он проговорил ещё что-то, впопыхах назвав её имя. Моя жена продолжала строить из себя незнайку. А там уже и Адиль вновь проснулся, выясняя у гостей, кто они такие. У меня глаза аж влагой налились. Только бы их не тронули, только бы их не тронули. А их тронули. Самру взяли под руки и стали уводить, приговаривая, что в лагере всё расскажет. Туда же повели мальчика, упорно державшего мать за руку. Я ни о чём не думал, сразу же выскочил из укрытия и вытянул жену под её же крик вместе с ребёнком. Прижал крепко к себе, смотрел на них, будто это я грозный военный, а они преступники. Самра приобняла меня в ответ. С другой стороны подошёл сын и обхватил, как смог, ногу. — О-о, как мило! — притворялся другой, без манеры всё сказать за секунду. — Папа, что происходит?! — Я чувствовал, как тряслось его тело. Или оно тряслось у меня? Они оттащили их обоих, теперь махом оттянули меня. Завели руки за спину; я попытался вырваться, но удар прикладом по спине вынудил успокоиться. Звякнуло что-то металлическое. — Стойте!!! За что его?!.. — Есть за что, сядь и сиди!!! Тем самым позвякивавшим металлом мне сковали руки. Повели на выход, к настежь открытой двери и на улицу. Да, самое настоящее похищение. Ты был чертовски прав, дорогой напарник с рынка. Я успел услышать азан прежде, чем насильно сесть в машину.