Когда стихает зной

Я молчал всю дорогу в неизвестном направлении. Изолятор или сразу тюрьма? Если судить по выражениям их лиц, так вообще эшафот. Но ведь то самое незаконное сборище сопротивленцев, к которому я имел отношение, не было настолько влиятельным, чтобы меня, даже не её главаря, вешать без суда и следствия? Хотелось надеяться. Я смотрел на пробегавшие мимо пейзажи — сначала городские, потом пустынные — и пытался успокоить себя хоть этим. Я не оставлял следов. Я скрывался, никто лишний не знал, с кем я имею дело. Они ничего не докажут. Или, может, меня вовсе сдал кто-то из своих под давлением тюремных пыток? Тогда почему он не сдал моего брата? Хотя, наверное, его просто не нашли. Он не высовывался в порыве чувства долга перед семьёй, в отличие от меня. Юсуф как-то говорил, что Алим перестал выходить на связь — уехал, мол, куда-то. Произнесено то было так вскользь, что тема сразу же сменилась. А сейчас я вновь об этом вспомнил. Безнадёга, полнейшая безнадёга. Всё они знают. Машина остановилась где-то спустя час. «Допросная» выглядела именно так, как я себе её представлял. Обшарпанные сероватые стены, защита от миномётов на окнах, руки солдата, удерживавшие меня за плечи — угнетало здесь буквально всё. Вишенкой на торте стал американский офицер, кажется, не выше лейтенанта, но вдвое старше меня. До нашего прихода он бродил по комнате, игнорируя стул со столом, а теперь резко остановился, прислонился к стене, скрещивая самодовольно руки на груди. — Ну что, расскажешь по-хорошему? — предложил бородатый светловолосый военный. Он посредственно, но говорил по-арабски. Я и рта не открыл. Смотрел на него почти с таким же уверенным видом, как он на меня. Пришлось даже голову приподнять. Естественно, уверен я не был. Я боялся настолько, что готов был в обморок упасть. То ли мужчина услышал, как билось в конвульсиях сердце, то ли внимательнее глянул в глаза — он недоверчиво гоготнул. — Хорошо, может, глуховатый ты, — после чего нахмурился и, подойдя ближе, прокричал: — Рассказывай, чем ты занимался и с кем!!! Здесь я и выдал себя, постояв в дрожи пару секунд. Не успел прийти в сознание, как этот чёрт притянул к себе и одной рукой кинул в стену. От удара закружилась голова и поплыло зрение. В ушах был странный глухой звук, пока его не развеял тот же офицер: — Мы, по-твоему, тут шутки шутим?! — взял за одежду и прикладом дал по голове. Я зажмурился ещё раз. — Мы тут серьёзны, как никогда, так что лучше тебе всё рассказать сразу и не строить из себя дурачка!!! Господи, дай мне сомлеть. Прямо сейчас, прямо здесь. Не заставляй отвечать на их вопросы, умоляю, да хоть убивай! По ощущениям я молился целую вечность, но никто не стал бы столько ждать. — Да я не знаю, о чём вы! — А мы тогда почему знаем, а?! Хотя знаешь что... Так и запишем: подозреваемый в содеянном не признался, возможно, признается его семья. — Не трогайте их, уроды!!! — срывал я голос, пытался хоть как-то дать понять, что власть надо мной им не светит. Вояка был другого мнения. Всадил кулак под дых и вновь ударил о стенку. Я уже чувствовал, что просто не выдерживаю. — Где ты действовал?! — Удар приклада по плечу. — С кем, когда?! — Ещё один. В шею. — Специализация какая была?! Рассказывай!!! Сука!!! Всё!!! Ублюдок!!! За каждой неотвеченой фразой следовала резкая боль. В конце концов я опустился боком по стенке и прижал к коленям голову. А он продолжал выбивать ответы, уже по спине и затылку. Я не сдавался. Скулил, как бездомный хилый щенок, но не признавался. Должен был бы, наверное, ради семьи хотя бы. Но я помнил, остатками разума помнил, как некоторым повстанцам везло, и их отпускали. Потому что они всё отрицали, как я. Прямые доказательства они находят редко. Нужно лишь потерпеть. Убивают единиц. Семьи страдают у единиц. Всё будет в норме… Офицер осознал, что я ничегошеньки не расскажу и под дулом пистолета, спустя только добрых двадцать минут. Кто в здравом уме убьёт того, от кого нужны показания? Я уже трясся от боли, лёжа в позе эмбриона на бетонном полу. А он гневно, с многозначным грохотом положил оружие на стол и толкнул меня ногой в голову. — Ведите в камеру. Покемарю и дальше буду разбираться. Я тоже хотел бы хоть немного поспать, тем более что дома тогда и минуты на это не нашлось. Тело тоже давало знать, что надо отдохнуть от реальности. Веки тяжелели, вставать я не пытался, а в голове всё путалось. Или оно от боли? По закону подлости, от неё же я долго не мог уснуть, хотя и как только очутился в камере, тут же сонливо свалился на колени да улёгся на животе. На жёстком, сыром матрасе, но я спокойно лежал и никто меня не трогал. Я мысленно благодарил Бога за такое благословение. Только другие заключённые пристально смотрели на меня. Те, что тоже не спали. В основном это были уже немолодые, потрёпанные местными порядками мужчины. Так же молод, как я, был лишь надзиратель-иракец. Он периодически ходил мимо нас, медленно и с таким пафосом, что тошнило аж. Свой же, земляк, и согласился участвовать в этом беспределе. Хотелось надеяться, что здесь не держат реальных насильников и убийц, а только таких, как я. Я даже не знал, что это за тюрьма и в какой провинции. От этого было ещё тревожнее. Поспать в итоге удалось, пускай не больше трёх часов. Разбудил меня седоватый сокамерник с неаккуратной щетиной. Проснувшись, я смотрел на него в надежде, что у него есть план побега и он готов взять меня с собой. Вместо этого — разочарование. Он показал на уже другого надзирателя за приоткрытой решёткой. — Раздевайся и иди за мной, — проговорил тот беспристрастно. Я долго переваривал приказ, думая, что послышалось. За раздумья мне прилетело сапогом под бок. — Раздевайся и иди за мной! Перед ответом я прошипел, сжавшись. — До белья? — Да, да, до белья… Догола, говорю, шучу я. Обхохочешься, конечно. Охранник сам посмеялся коротко, а мне пришлось сделать, как велено. Меня встретил всё тот же американец. В левой руке держал тлеющую сигарету, правой ногой толкнул за бок к стенке. Я аж кулак сжал, от сдержанного крика тело содрогнулось. В носу за болью последовала теплота, за ней — медленная, маленькая струя. Стекала прямо на пол, пока я пытался прийти в себя. — Ты ещё не понял, что от молчания будет только хуже?! Сзади быстрые шаги. Я сжался, пытаясь защититься, а офицер силой перевернул на спину. Ногой надавил в области паха, да так, что я таки заорал истошно и забрыкался. Выстрел. Резкая боль в бедре. Я закричал ещё раз, захлёбываясь мокротой и кровью в носу. — Даю последний блядский шанс на чистосердечное! — Стопу убрал с генеталий, вместо этого наклонился, обхватывая шею. Я закрыл глаза. Всё так же позорно дрожал и рыдал, нераненую ногу, кажется, свело. — Дальше — даже не проси!!! Как я им воспользовался бы, пока он меня душил, а за любой инстинктивный порыв освободиться угрожал пневматом, непонятно. Но оказалось, он давал мне отдышаться на несколько секунд — и продолжал, если я и так отказывался говорить. Я ничего не сказал ни в одну такую паузу, даже прокашлявшись, хотя иногда чувствовал, что чуть ли не синеть начинаю. По щекам катились слёзы. Я умудрялся всхлипывать и придушенным. Тело, вот эта бренная оболочка души то тяжелела, то опять наполнялась кислородом. А я молчал. Сам с себя аж смеялся за такой героизм. Какой в нём смысл, если меня всё равно поймали, было в мыслях. Но нет. Умру лучше, но не потешу их самодовольство. Даже если доказательства у них есть и веские. Думать, тем более о таком, силы не всегда были. Мозг тоже время от времени почти отключался прежде, чем хватка ослаблялась. То ли пару минут тянулась пытка, то ли целые сутки. Факт есть факт: терпение оказалось у карателя железным, если не стальным. В конце концов он просто дал мне по голове, когда я наконец свободно, жадно глотал воздух. — Ну, тебя предупреждали… Он меня, чуть ли не бившегося в конвульсиях, связал с помощью охранника по конечностям. Его же и подозвал. Они о чём-то переговорили — я не слушал, да и не горел желанием слушать — и парень опять повернулся ко мне. Пошаркал в мою сторону сапогами, доставая дубинку. Сознание спуталось. Удары ложились всюду: на виске, боку, особенно на ноге. Кажется, она кровоточила. Слабо, да ощутимо. (Не огнестрелом, на этом спасибо.) Ради разрядки я продолжал хлюпать носом и кричать, может, подзову кого нормального. Или привлеку их собратьев… Мысли долго снова не держались. Выбивались, выдавливались. Кто-то из них на спину перевернул, привстал на живот. Я сжался весь, молил о чём-то невнятно. Им смешно было. Я так и не посмотрел, кому из них, пытался с закрытыми глазами вдохнуть поглубже. — Герой какой, о, какой герой! Сквозь опущенные веки привиделась вспышка. Я открыл их, но тут же пожалел: камера едва не ослепила. Снимал всё тот же офицер, высокий, в камуфляже и с пистолетом на поясе. А прихвостень его не останавливался. Пару раз надавил пяткой настолько сильно, что не знаю, как не вытряс из меня кишечник. И как он позже не вывернул мне его наизнанку дубинкой под мои волчьи завывания, тоже загадка. А может, там была не одна лишь дубинка. Я не видел, воткнутый лицом в бетон. В коморке за решёткой со мной снова оказались те же два мужичка, один из которых будил меня пару часов назад. Только теперь меня туда не пинали, я просто обессиленно полз, пока охранник, возомнив себя кинологом, тянул за ремень на шее. Ни нос, ни бедро больше не теряли кровь. Та, что не осталась на полу, запекалась около травм. Хоть бы не пришлось ногу ампутировать. История про брата Юсуфа оптимизма не прибавляла. — Повезло тебе, что не сел ещё, — сказал второй сокамерник. — На меня садились вот. — Да сдох бы я, если б сели, — сипло огрызнулся. — Вот и не сели. Он ничего не ответил. Не продолжал беседу и я, прижавшись к стенке. Будь моя воля, я бы точно избрал компанию одиночества. Будь я Богом, избавил бы себя и от самого себя. Ненавидел в тот момент, наверное, всё сущее. Но перед предложением отпить припрятанной незнакомцем воды устоять было тяжело. Я любезно взял у него из руки побитый стакан и сделал пару глотков. — Было за что? — сказал будто за меня кто-то другой. — В каком смысле? Сынок, понимаешь, у них нет никаких реальных мотивов. Они нас просто ненавидят. У меня вырвался смешок, и тот криво меня оглядел. В конце концов взял обратно свой ангельский кубок, поставив в угол камеры. Своего имени не назвал, но рассказал, что обвиняют его в антиправительственной деятельности, как почти всех здесь. — Хотя я ничегошеньки не делал, понимаешь? Ничего. Я, наоборот, их поддерживал. До случившегося. И ты, я уверен, тоже невиновен. Ну как же можешь быть… А я-то был, и в этом вся соль. Но на предположение лживо кивнул. В дальнейшем всё было как в тумане. Тумане из боли, палача-западника, его меняющихся верных помощников, крови и судорог; больше, слава Провидению, никаких пуль. Они какое-то время даже не пытались что-то из меня выбить, а просто мстили за то, что не смогли. Так ещё и сокамерник взял да накаркал: на мне как на жеребце тоже успели покататься, причём каждый раз, когда я смел жаловаться на голод. — Есть хочешь? Ну пошли, подставляй рожу, уздечку вставим, — гоготали. Бывало либо так, либо, когда был надзиратель помилосерднее, заставляли на карачках и том же поводке из ремня идти к тарелке с едой без лишнего груза. Сначала хватало гордости не идти, потом не хватало выдержки отказаться. Завывающий живот, кружащаяся голова и удары уже вынуждали плюнуть на любое человеческое, а не животное чувство. В один из таких дней я заметил, как в коридор завели женщину с маленьким ребёнком. Зайдя, они скрылись в одном из кабинетов. Желания придавать им значения не было после очередной порки. Я бы и не придал, если бы меня в ту же минуту снова не позвали. Тем же бесцеремонным «раздевайся». Я предстал перед собственной женой и сыном в чём мать родила. Охранник крепко, на отдалении от меня взял первую за плечи и приказал держать последнего. Самра дрожала, что лист перед дождём, Адиль же не понимал, что происходит. Где мы, зачем нас так рано разбудили и почему папа голый. Офицер не отвечал ему ни на что, а сразу подошёл ко мне. — Может, так вы по-другому заговорите… — Не надо его бить, умоляю!!! Он снова проигнорировал. Ударил со всей мощи по коленям, заставив взвизгнуть и опуститься на пол, в такую позу, будто меня сейчас вырвет. Я слабо услышал удивлённый женский вздох. Потом снова ловил пинки по спине и лопаткам. Выбраться и прижаться задом к стене удалось, но это не спасло. Нога прилетела в и без того ноющий нос. Я опять прокричал, закрыл его, валясь на бок. Снова торсом к остальным. Адиль тихо зарыдал, поворачиваясь к матери. Если до этого я мог как-то держаться, то теперь заплакал сам. Готов был уже рассказать им всё, что они так хотят услышать, но это американец уже прокомментировал: — Что, будешь продолжать его мучать?! Желание сразу отпало. Я только немощно взгляд на него поднял, продолжая ладонью стараться остановить кровь. Потом дрожавшей девушке пытался качанием головы показать, чтобы она молчала. Офицер взял силой мальчика с рук у Самры, таким же рывком подвёл ко мне. Указал на меня ладонью, хотя тот пытался отворачиваться. Непередаваемо тяжело было видеть, каково ему. — Знаешь, какой у тебя плохой папа? Стрелял в людей, бил, воровал, а теперь не хочет признаваться. Хочет, чтобы вы с мамой страдали. Он и вас когда-нибудь убьёт, знаешь… Если вы будете его покрывать. — Да что ты несёшь?! — вскочил, насколько мог, убирая с носа окровавленную руку. — Сидеть, Рекс! — отпустил он сына и надавил мне на плечи. Приправил ударом в сплетение. Я вновь опустился на пол, едва глаза не закатив, и принял первоначальную позу. Лейтенант, да будет так, некоторое время молча стоял надо мной, будто задумавшись. Я ещё раз покачал головой Самре и показывал ладонями крест. Та, похныкивая и прикрывая платком нижнюю часть лица, кивала еле заметно. Или мне привиделось. Потом в ужасе на офицера смотрела. Мгновение — снова резкая боль. От ремня в области плеча. Не успел я среагировать, как эдакая плеть ударяла ещё. Сильнее, чаще, всюду. Ещё позже — вовсе обмоталась вокруг шеи. Её хозяин притянул лицом к себе, и я зажмурился. — Говори, сволочь, говори!!! А то точно пожалеешь! От того, как я трясся и сдавленно всхлипывал, становилось уже стыдно. Но это не останавливало. Мало кого остановит, когда одновременно душат, выкручивают соски и бьют двумя парами ног. И всё же ни слова из меня не вырвалось. — Да неужели вы не видите, что он ничего вам не скажет?! Ничего, потому что нечего, не-че-го!!! — не выдержала Самра. — Клянусь, у него не было никаких с ними связей, кто мог вам такого наговорить?! Мне стало стыдно ещё и за то, что я не смогу одарить её такой же любовью и преданностью. Как женщину. Взгляд обоих палачей, устремлённый в её сторону, надо было видеть. Такое удивление на людских лицах не каждый день встретишь. Хотя вряд ли тех чертей можно было назвать людьми. — Салим… Подойди с ней ко мне. Лояльный надзиратель так и сделал, позвав её жестом за собой. Сын хотел оттягиванием руки остановить её, но ситуация была безвыходной. Подошла. Вышестоящий шепнул подчинённому что-то, крепко взял меня за ослабевшие плечи. А тот, не раздумывая, стал развязывать ей платок. — Что вы делаете? — отталкивая его, как может, и держа одежду, говорила. Военный и глазом не повёл. Без проблем оттянул ткань и стал искать края другой одежды. — Прекратите немедленно!!! — добавлял я. Царапал державшие меня руки, кусал их так сильно, как мог, но хватка только усиливалась. Адиль снова не понимал ничего от слова совсем и оттого был в ещё бо́льшем ужасе. Салим одной рукой продолжал её раздевать, а второй направил в его сторону пистолет. Его-то предназначение тот знал, вынужден был успокоиться. А я пытался уже не силой, а хитростью выскользнуть из сильных рук, разжать пальцы у себя на плечах, оттолкнуть солдата назад. Но всё тщетно. — Не смейте!!! — А то что, сам подставишься? — посмеялись сзади. Охранник замешкался, не успев снять бесформенное платье. То вопросительно смотрел на белого начальничка, то на меня. — Ну что, уверен? — уже серьезно заявлял тот, наклоняя голову в бок. А я не отвечал, только дышал тяжело в ожидании своей участи. И она наступила — наверное, офицер дал добро. Салим оттолкнул девушку, подходя ко мне. Я тоже освободился. — На четвереньки становись. Я медленно осмотрелся, надеясь, что он это несерьёзно и сейчас просто саркастично похвалит за отвагу. Но ничего не станет делать. Просто тон у него был странно мягкий при последних двух фразах. Самра с ужасом наблюдала, закрывая сыну, снова оказавшемуся у неё на руках, глаза. — Быстрее! — дал ремня американец. Сию секунду тело откликнулось сжатием. Я неуверенно встал на карачки. Какой же ужас, какой же, чёрт возьми, ужас. Я аж зажмурился, когда сердце стало биться чаще. Главное, что реакции своей семьи я не видел всё то время, пока над телом надругался то один, то второй. И не желал бы видеть, честно говоря. Но вот слышал, к сожалению, всё ещё отлично. И всхлипы жены, и какие-то похабные замечания. Слушал и кусал губу, чтобы не дай бог не вздохнуть не так от боли. Узнай они о другом моём секрете, сделали бы это намного раньше и не только в присутствии жены. Без предположений. Я в этом абсолютно уверен. Хотелось одного: чтоб тело парализовало. — Голос! — заржал, что конь, американец, шлёпая по щеке. Я совсем сжал кулаки. Не только от злости, он в это же время ускорился. — Пошли нахер!!! Как бы сильно они меня не оттягивали за волосы, не проводили ножом по горлу и не пытались в принципе причинить ещё бо́льшую боль, до уровня выполнения настолько унизительных команд я так и не опустился. Пусть хоть что-то их раздосадует. Они долго стояли надо мной и после, приказав позу не менять. Думали, что делать дальше. Видимо, поняли, что я ничего им не скажу, хоть они меня тут при сыне расчленить захотят и сожрать. В конце концов вместе с моим тряпьём закинули меня обратно в камеру, а «жёнушку с отпрыском» другие люди в форме по указанию командира повели на выход. По-видимому, они всё это время тоже были в… тюрьме ли, лагере, изоляторе — любом другом гиблом месте. Оставшиеся дни начали казаться банальными, да не менее больными. Я просыпался, завтракал, вёл неловкие разговоры с братьями по несчастью. Если везло, мог ещё и пообедать. Если не повезло, кроме обычного битья и другого малоприятного насилия пытались ещё и вытянуть информацию. Не поняли всё же. Я всегда говорил одно и то же: ничего не знаю, нигде не воевал, даже знакомых таких не было. Не верили, колотили сильнее. И приятелей моих тоже колотили, и мне тоже иногда приходилось о них заботиться. Так и продолжалось из недели в неделю. Холодная комната за решёткой стала как родной дом, тихий, уютный, где я мог мирно полежать. Где можно было вместе вспоминать жизнь на свободе. Смеяться над чем-то глупым, когда были силы, просто чтобы не сойти с ума совсем. Над шрамами, когда стреляли. Называть всех местных работников извращенцами и педиками. Тогда же Бог наконец вспомнил обо мне. — Вставай и шевели булками к кабинету, — такой фразой разбудили меня однажды вместе с пинком под бок. На первый взгляд самое обыкновенное утро. Надо мной стоял один из многочисленных безликих надзирателей-арабов. Я спросонья совсем ничего не понял, и он резким движением рукой сам меня поднял. — Теперь просто шевели булками к кабинету. Шуруй, сколько раз повторять?! Встреченный всё тем же офицером, я получил какой-то удивительно вежливый приказ сесть за стол. С лёгким скепсисом подчинился. Блондин протянул мне какой-то документ и ручку. — Что это? — Подписка о неразглашении. Всё, что происходило тут, остаётся тут. И уж тем более не вздумай ни о чём врать. Ручечкой там вот так почиркай и отпустим тебя, — самодовольно ухмыльнулся, жестикулируя под стать инструкции. Будто учил писать неграмотного крестьянина из глубинки Ирака. — Не нашли мы, в общем, ничего, что подтверждало бы слова твоих соседей. Соседи, значит… Ну, с ними ещё разберёмся. Где-то в закоулках подсознания уже зарождалось желание петь и танцевать от счастья, но физической энергии на это не доставало. Я подписал бумагу, пробежавшись мимолётом глазами по тексту, и прошёл к машине в сопровождении пары тюремщиков. Дорога домой была такой же утомительной, как от дома. Жалко, я решил на указатели у трассы не смотреть, а сразу развалился на сиденье, досыпая. Меня встречали на улице все домашние от мала до велика. Первым был обычно стойкий, а сейчас с припухлым лицом и красными от влаги глазами глава дома. Отец, едва меня отпустили полицейские, с разбегу бросился ко мне весь в тряске. Схватил за руки, долго глотал ртом воздух, пытаясь что-то сказать. Я остановил его, приобнимая сам. Тот и расплакался мне в макушку, наверное, не в первый раз за сутки. — Тихо, пап, прошу, — шёпотом повторял, гладя его по спине, пока к нам подходили остальные. — А то я сам еле держусь. Всё же хорошо теперь! — Так я от… счастья… и плачу. Ты как? Не тяжело? — Что не тяжело? Хорошо всё. Стою, видишь, — усмехнулся через силу. Мужчина в конце концов отстранился, выравнивая дыхание, и за плечи повёл меня к теньку, прочь от палящего летнего солнца. Самра тоже была тут как тут. Она сразу же принялись кормить фулем и поить прохладной водой. Надим, подошедший за ней, изучал все мои травмы после пребывания в тюрьме. — Вроде как ничего особенно серьёзного. Главное, чтобы эти уроды инфекцию не занесли. — И венерическую в том числе. Но о таком заикаться было слишком стыдно, пока брат не спросил сам. — А тебя там..? Ну, как бы сказать… — шёпотом наконец уточнил: — Делали то, что обычно с женщиной делают? Я долго безмолвно смотрел на него, но потом отвернулся, чувствуя, что меня сейчас затрясёт. — Понятно, — раздражённо выдохнул он, но потом успокоился и взял меня за лицо. — Всё, всё, всё. Ты не виноват. Мрази чёртовы… Ты только никому, никому, слышишь? — Слышу, — прикрыл глаза; Надим всё равно продолжил. — Ты знаешь, что сделать могут. Что с нами будет, если узнает кто. — Знаю, заткнись, прошу. Действительно знал, что он имел ввиду. Потеря честного имени семьи, позор, от которого не отмоется не то, что мой сын, даже его сыновья. На мне и так слишком много косяков. А тот факт, что в этом роду кто-то когда-то кому-то отдался в тюрьме, и неважно, что под давлением, точно запомнится округе на век. Даже если с Самрой никто не совершил того же, в чём я сомневался. Но не спрашивал. Её психика и так выглядела пошатаной. Заметно пошатаной и когда та молчала, и когда лежала головой на моей груди. Свидетелей не было. Я долго не решался в принципе заговорить, ибо что говорить-то? Идея получше пришла через время. — Как ты держалась так стойко? Откуда знала, что надо всё отрицать? — Тебя бы там убили, если бы знали наверняка всё. Наверное. Хуже было бы в любом случае. Так? — Так, так. Спасибо тебе, — невольно дрогнул, произнося это. — Люблю тебя. Как верную подругу, спасительницу, помощницу в воспитании сына, имел я ввиду. Но сказал тем выражением, которое она заслуживала слышать. Каким любой нормальный мужчина признался бы своей женщине от чистого сердца. Пальцы прошлись по моей шее, но голова не поднялась. — И я тебя. Я не отважился рассказать о пережитом волонтёру-иностранцу. Он должен был бы, наоборот, помочь, а не осуждать, как могли бы местные консерваторы. Но меня отталкивала от этой идеи догадка, что он воспримет всё на свой счёт. Юсуф же знал, куда я запропастился, от моей семьи. Я не делился грязными подробностями, даже когда остался наедине с ним. Скорее не боялся, а просто сам к себе отвращение испытывал. И не хотел усугублять это разговорами вслух. — Валид, почему какой-то жести натворили они, а ненавидеть ты должен себя? — Я не говорил, что ненавижу себя. — Но под «мне противно собственное тело» ты это подразумеваешь. До этого я перетасовывал карты, хотел вместо продолжения темы предложить ему сыграть. Но остановился, поднял на него глаза под нахмуренными бровями. — Хочешь сказать, знаешь, что я чувствую, лучше меня? — Ладно, как скажешь, — глянул виновато в сторону. — Только не заводись. К колоде всё не тянуло. Отложив её на тумбочку, я спросил, не будет ли у него сигареты. И он любезно поделился, да сам закурил. Жаль только, это был обычный табак. Комнатушка, в которой мы устроились, не выглядела пригодной для жилья. Но несмотря на отсутствие обоев, инструменты где-то в углу и дыры вместо окон, здесь вместе с тем стояла кровать и всё та же тумба. Глаза Юсуфа пробегались по обстановке, сложно было не следить за ними. Он в конце концов не выдержал, улыбнулся. — Я жениться надумал. Поэтому тут всё так выглядит… В более-менее приличный вид приводим потихоньку. — И кто же она? — Ты скоро её увидишь. Высокая, даже выше тебя, наверное, и очень милая. Во всех смыслах. Мечта, короче, — усмехнулся, вскидывая голову слегка назад и выдыхая табак. — Вы хотя бы дольше двух недель знакомы? — хмыкнул в ответ я. — А почему ты решил, что нет? — Даже не думай, что я приму такой ответ. Юсуф призадумался прежде, чем признаваться. Тянул, как мог, это было отчётливо заметно. — Дольше, не переживай.