Когда стихает зной

Мы с братьями всерьёз решили узнать, кто надо мной надругался и что это была за тюрьма, как только я начал приходить в себя после неволи. Да всё тщетно. Я не знал ровным счётом ничего ни о месте, в котором пребывал, ни об офицере, который отдавал людоедские приказы — даже внешность плохо помнил. И чем лучше мне становилось, физически и морально, тем чаще Надим додумывался в чём-то винить меня. — Слушай, ты что ли один там сидел? Спросил бы у сокамерников, может, они что-то знали. Хотя бы могли ответить, в какой мухафазе вы находились. — Иди ты к чертям! — отворачиваясь от документа, который получил благодаря папиным друзьям, смотрел на него. — Давай тебя на моём месте поставим, продолжишь такими вопросами задаваться?! Махмуд, согласный со мной, тоже укоризненно посмотрел на старшего. Я не отвечал ему так раньше, не в настроении перечить брату, просто отмалчивался. А теперь накипело. И огрызнуться обернулось действенным. В итоге и тюрьму, запрятанную в глубине Анбара, и офицера, будь он проклят, мы благополучно нашли. Но это ничего нам не дало: он покинул Ирак всего через две недели после моего освобождения. Сказать, что я был раздосадован, значило сильно приуменьшить мои чувства. Первые десять минут ко мне нельзя было притронуться, не услышав очередную порцию негодования, а следующие несколько дней — заставить улыбнуться. Ничьи словесные попытки успокоить не помогали. Упрёки насчёт того, что я своей обидой на мир удручаю маленького Адиля, вообще всё ухудшали. Юсуф позвонил после пятой молитвы, около половины восьмого. Я отвлёкся от окна, свободной от сигареты рукой взял телефон. В комнате больше никого не было. — Я думал, ты дремлешь. Привет. — Привет… недавно проснулся. Ты как там? — Да легче, кажется. Но лучше не спрашивай. — Как скажешь. Чего я хотел-то… Тут Мориц ко мне заглянул. Говорит, желал бы и тебя видеть. С чего бы ему вдруг желать меня увидеть, было первой мыслью. Ну вот какой для него интерес имела моя персона? Никакого, скорее с моей стороны он был и был логичным. Если только он не хочет засвидетельствовать жертву местного «правосудия». Я нахмурился от одной мысли об этом, прервал паузу: — Я же просил никому не говорить! — Не понимаю. Ах, ты об этом. Не парься, не знает он ничего. Но если ты прямо горишь желанием, можешь сам ему всё поведать. Из первых уст, так сказать. — Благодарю, нет. — Так что, тебя ждать? За окном показались женщины и дети нашего дома. Они не выходили за пределы двора, только прогуливались по периметру, разговаривая и над чем-то смеясь. — Ждать, ждать. — «Чтоб я и отказаться от такого», — пронеслась внезапная мысль. Мы расположились в пристройке-террасе. Сбоку стоял кальян, перед нами на столе — три чашки и едва тронутые сухофрукты. Немец был сегодня чем-то особенно обрадован. Я вскоре узнал, чем, без прямых вопросов. — Вы знаете, я даже скучать немного буду. Какую-то неделю осталось здесь провести. И всё. Миссия выполнена. — Когда именно отчаливаешь? — Четырнадцатого рано утром. Какую-то неделю. Не верилось где-то в подсознании, что Мориц здесь не навсегда. Не может такого быть, когда раньше и речи не шло о его возвращении на родину. Он же только-только в моей жизни появился, да не просто как человек, а как первый европеец в ней! — Странно, что скучать будешь. — Почему же? — У вас там хорошо должно быть. Не знаю, насколько, — честно признавался я, — но уж точно лучше, чем здесь. — Безусловно. И по Берлину я сейчас скучаю. Но он каждый раз рано или поздно мне опостылевает. Хочется куда-нибудь, где или спокойнее, или намного динамичнее. — И что, ты каждый раз готов вот так сорваться в местечко типа Багдада? Он улыбнулся, а затем посмеялся, показывая белоснежные зубы. Ну, или почти. — Не каждый. Но тут получилось приятное с полезным совместить. — Ей богу, тебе говорили, что ты сумасшедший? — встрял Юсуф. То ли шутил, то ли взывал к разуму, не понял даже я. Пока у того не поднялись уголки рта. — Не подумай, в хорошем смысле. Без таких, как ты, мир был бы ещё паршивее. — Это точно, — поддакнув, я взял трубку кальяна. Мориц в ответ на похвалу скромно отвернулся. Ненадолго повисла тишина. Я вспомнил о предложении рассказать о пережитом самому. Вероятно, несерьёзном, но застрявшем у меня в голове. Ну не выглядел, в самом деле не выглядел этот мужчина как тот, кто неадекватно воспримет проступки такого же белого, как он, человека. С другой стороны, подробности. Позорные подробности, которые любой на моём месте намеревался бы поскорее забыть, уж точно не делиться с другими. Мне казалось, если уж я и начну эту тему, то скрыть что-то не смогу. В другой раз, пожалуй. Если уж и поделюсь, то в разговоре один на один. Не стоит портить такой умиротворённый вечер. — Тебя что-то тревожит? — спросил гость сам в следующую же встречу. До его выезда в Турцию оставалось чуть больше суток. Наш посредник тоже хотел бы тогда присутствовать, но был завален работой. Оттого взял с меня обещание устроить ему наилучшие проводы, какие только смогу. На улице, без единого другого знакомого сделать это было сложно. Я только провёл его к красивому окраинному виду и предложил принести чай, ибо дом был недалеко. Он отказался сразу, мечтательно глядя вдаль. — В каком смысле? — Ну, я же не знаю, в каком. Но по тебе заметно, что тревожит. Последний шанс рассказать ему что бы то ни было. Мы больше не увидимся, скорее всего, никогда. Я призадумался, намеренно отводил от проницательного мужчины глаза. А вдруг тут ходит кто-то ещё? Вдруг этот кто-то знает мою семью, меня? Тогда я точно пожалею о том, что наговорил лишнего. Мне плевать было на ту бумажку, подписанную перед освобождением. Она даже для самого офицера вряд ли имела ценность. Человеческий фактор волновал намного больше. Точно не сейчас. Я просто не смогу. — Это слишком личное. Мориц явно этого не ждал, но отреагировал более чем с пониманием. Рука опустилась ко мне на плечо, заставила на него поглядеть вновь. Взгляд его были спокойнее Тихого океана. — Как скажешь. Но если вдруг передумаешь, ты можешь мне доверять. Странно было с его стороны решить, что это что-то изменит. Ну, он попытался. Молодец. Просто неудачно. В его кармане затрезвонил телефон. Тот вальяжно вынул его, прислонил к уху. Заговорил на английском, по-видимому, с другими волонтёрами. — Алло. Да, всё хорошо со мной, а что? — На другом конце трубки звучали какие-то долгие объяснения, пока Мориц внимательно слушал. — Буду через час. Он не выглядел обеспокоенным. На расспросы ответил, что от него всего-навсего хотят подписи на отчёте, и торопиться нечего. Деловито, невзначай так полистал телефон каких-то пару секунд. Я заметил иконку соцсети на пару мгновений. Как же глуп я был, когда думал, что больше с ним не пообщаюсь. — Слушай. — Да? — выключил экран и спрятал гаджет окончательно. — Оставь свои контакты. Я взаправду могу передумать. — Так давай я прямо сейчас тебя найду, — доставая его опять, пролепетал. — Какая у тебя фамилия? — Нет, нет, лучше ты свои оставь. Его, наверное, ошарашила такая резкость. Но не признаваться же мне, что я, прекрасно зная о существовании соцсетей, ни разу не думал там регистрироваться. Просто не было необходимости: всё обговаривается либо лично, либо в крайнем случае по телефону. А тут как Бог послал сигнал. — Ну, ладно. Мориц Эггер, город Берлин, дата рождения — тридцатого ноября. Так и ищи, похожих не должно быть. Что, прям запомнишь? — уточнил, когда заметил, что я не собираюсь записывать. — Конечно. Дома я первым же делом бросился создавать аккаунт через ноутбук. Вводил все те же данные, что сообщили мне о себе — имя, место жительства, дата рождения. Главной дилеммой оказался алфавит. Он не знал ни единой буквы по-арабски, насколько мне известно: только базовые фразы, и то без написания. А как пишется моё имя по-английски, я, стыдно признаться, забыл. Списал его из паспорта. Номер, пароль — и мне может написать почти весь цивилизованный мир. Мориц, Мориц… Как же это чёртово «ц» передаётся на латинице? Я попробовал ввести так, как помню. Поиск не дал никаких результатов. Я было заволновался, что немец специально дал неправильные данные, но поисков не остановил. В конце концов, я мог просто ошибиться. Фамилия у него была попроще, поэтому я решил оставить только её. Благо, я действительно ошибся. Со спокойной душой постучавшись к нему в друзья, я уже решил ложиться в постель. Над аэропортом не висело ни облачка. Жара стояла такая, что раскалённый асфальт чувствовался даже сквозь подошву кроссовок. Как только не плавились самолёты, не пойму. Этот же вопрос я задал вслух, оглядываясь на своего спутника. Вернее, это я был его спутником. Он ничего на такую риторику не ответил. Да и вообще был чем-то явно раздосадован. Я не спрашивал, в чём дело. Что-то в горле будто мешало, хотя сам я совершенно не был опечален. Спокойным темпом вел его к стойке регистрации в молчании. Пока мужчина не остановился, долго вглядываясь в мои черты. — Почему ты мне не доверяешь, скажи? Чем я заслужил такое отношение? Таким тоскливым голосом проговорил, что я аж опешил и тоже остановился. Женский голос в динамике объявлял о начале регистрации на рейс Багдад — Мосул. «Почему именно Мосул?» — проскочила мимолётная, сразу же исчезнувшая мысль. — С чего ты это взял? — Ты не доверяешь мне. Настолько, что и причину назвать не можешь. Я должен был что-то заподозрить: Мориц разговаривал на идеальном арабском. Да не литературном, а диалектном, на каком говорят иракцы. Но проснулся прежде, чем успел это осознать. Аэропорт исчез, а вместе с ним и приятель. Вокруг — темнота ночи, всецело поглощающая спальню, рядом — посапывающая жена, Адиль на соседней кроватке. Я определённо должен был всё ему рассказать, как есть. Тогда, до его отбытия, чтобы сейчас он не просил об этом аж во снах. Но не бежать же сейчас искать его пристанище прежде, чем он успеет отправиться подальше отсюда. Я перелёг на бок, снова прикрывая глаза. Спать не хотелось. Зато хотелось сжать подушку в кулак, надеясь, что никто не проснется, замечая, как я пытаюсь выпустить пар. Сам не знаю, почему вдруг стало так тоскливо. Ладно тоскливо, виновато, что ли. Я закрыл глаза, стал дышать чаще. Всё нормально. Я засну ещё раз, забуду о странном сне, проснусь уже с новыми силами. Рядом семья. Заботливая жена, прекраснейший сын. Что ещё мне нужно? Волнуюсь по каким-то пустякам. Ничего Мориц не обязан знать. Не сказал и не сказал, Бог с этим. Мягко, ненавязчиво обняв партнёршу, я действительно смог заснуть во второй раз. Мориц увидел, что я объявился в интернете, только спустя несколько дней. Я сразу же спросил, как прошла дорога. — Нас остановили по дороге в Дахук и требовали доказать, что мы действительно «гуманитарное сборище». Знаешь, как? Мне сказали проверить горло какого-то их местного начальника, ибо оно у него который день уже болит. Он не заметил, что я обошёлся без формального приветствия. Наоборот, сам повторил за мной. — Это да, бывает. А дальше? — Дальше прекрасно всё. В Германии тоже довольно жарко, вот, под кондиционером сижу, восстанавливаюсь. — Хорошо вам там! Наш еле пашет, в тени даже на улице жарко. — Крепитесь! До этого сообщения я и не подозревал о такой вещи, как «смайлик». Пока придумывал ответ, случайно заметил, что и сам могу его отправить. Дальше думал, рассматривая разные варианты, как маленький ребёнок новую игрушку. Естественно, ничего не отправлял. Не выставлять же себя малограмотным папуасом, опять же. Мало ли не то чего-то сделаю. Мы поболтали ещё немного, пока меня не подёргал за рукав Адиль. — Мама на завтрак зовёт. — А чего ты хмурый такой? — привстал я, откладывая в сторону ноутбук. — Каша опять. Надоело! — Скоро будет ещё что-нибудь, не переживай. За войной с американцами на наши земли заявилась другая, теперь исключительно гражданская. Мало кто сначала хотел называть так происходящее, но факт оставался фактом. Когда все теракты, расстрелы и прочее насилие только начинали набирать размах, было страшно не то, что работать на рынке, даже просто туда заявиться. Но в какой-то момент это превратилось в обыденность. Как и уже прошедшая война с западниками. Оставалось лишь молиться, чтобы это не коснулось кого-то, кто мне близок. И чтобы хотя бы к сыну в школу не заглянули нежданные гости с оружием. («Да не заглядывают они в школы, ну где ты такое видел?» — говорили мне, хотя обычно прекрасно понимали, что я чувствую.) Эгоистично, но вполне по-человечески. Так вот, когда весь ужас становился обычным, жизнь сама по себе начала казаться мне тоже вполне обычной. Почти такой же, которая у меня была до войны — правда, уже без учёбы. Как-то я искупался с братьями на окраине в Тигре под ругань отца о том, какая тут грязная вода. Женщины с тихими вздохами той же природы сидели рядом. Они старались не дать детям побежать за нами — чем мы хуже, мол. И когда я выныривал где-то близко к берегу, сын спрашивал то же самое у меня. — Ты маленький ещё, крокодил утащит, он больно-больно кусается! — А когда можно будет? — Когда как мне двадцать пять будет. — Долго! — Ну хорошо, — отряхивал голову от воды, воистину не самой чистой, — тогда восемнадцать. Из воды мы выбрались все вместе, сопровождаемые аж пятью парами глаз. Отец уже махнул в это время на нас троих рукой и вертел в руках незажжённую сигарету. — Нужно идти, милый, — тихо заявила жена моему брату, улыбаясь, — а то кого-то уже ломает. Обсыхайте быстрее. — Будто мы на это повлиять можем, — смеялся он в ответ. Мы дали Адилю вместе с его кузинами ещё немного порезвиться в парке, но категорически не пускали в воду. А когда глава нашей компании напомнил, что уже почти молитвенное время, пришлось засобираться. Мориц знал о многом, что происходит, из новостей или от меня. Разве что я до сих пор не рассказал ему… то самое. То забывал, то настрой был не тот и я не считал это нужным. Иррациональный страх показаться ненавистником всего западного сходил на нет вместе с остатками травмированности души. Я не отказывался от убеждений об американских военных, но в фактах путался. Они держали в какой-никакой узде радикальных исламистов наравне с нами, непрофессионалами, а то и лучше нас. Но ценой чего? Пыток, убийств, бомбардировок. В таком случае чем они отличались от радикалов? Ничем. Пришли из-за границы, выставили себя освободителями, а на деле принесли одни беды. В один из вечеров я поделился мыслями с немецким другом. Зной июня почти не стихал даже с заходом солнца; в Берлине, по его словам, шёл дождь. — Не принимай только на свой счёт, — предупредил я: меня немного испугало долгое молчание. — Всё в порядке, имеешь право. Да и ты даже не на моих однокрайцев жалуешься. — Ты когда-нибудь общался с американцами? Мориц снова немного выждал перед тем, чтобы начать писать. Я представил, как он улыбался, спокойно так, дружелюбно, и как этой улыбкой к себе располагал. — Двое было в составе волонтёрской группы. Но общался и без этого. — Какие они? Те, что с войной никак не связаны. Обычные американцы… — Ты знаешь, всё те же люди. Да, есть нюансы, улыбаться например любят и зачастую фальшиво. Но это нюансы. Я когда-то с американкой довольно близкие отношения имел даже. — Насколько близкие? — Насколько ты, вероятно, подумал. Мы учились в одном городе, познакомились случайно, закрутилось-завертелось аж на два года. Невероятный срок для студенческой интрижки. Расстались по совершенно личным причинам. Не думаю, что она порой вела себя, как ребёнок, потому что родилась в Мичигане. Ведь даже у вас есть и женщины, и мужчины такие. — Конечно. Только осуждаются невероятно. Мне припомнился один из наших разговоров. Тот, что был о мужском бремени в обществе, где царят традиции, а не прагматичность. Возможно, и ему. — Как себя чувствуешь? Вопрос был неожиданным. Я старался над ним не задумываться, а просто продолжать жить, по-быстрее забывая даже наиболее плохие новости. Не хотелось задумываться и сейчас, но делать нечего. — Нейтрально, я бы сказал. Случается всякое, но конкретно сейчас мне спокойно. «Знаешь, почему?» — хотел было добавить к этому, но задумался, будет ли это кстати. Однозначно нет. Спросит же, почему, и что я должен буду ответить? Я отправил сообщение без последней фразы, загляделся в ожидании ответа в окно. Там прошлось двое стариков, один — с хиленьким букетом неизвестно чего в руках. — Я рад. Он вскоре сообщил, что ему нужно ложиться спать, ибо завтра ждут пораньше в клинике. Я и сам вдруг начал зевать, а потому пожелал ему спокойной ночи, затем отправившись в кровать. Рынок в пятницу, последний рабочий день для многих, особенно кишел жизнью. А я вместе с Махмудом, наоборот, желал умереть, только бы это всё закончилось. Тем более, что владелец приболел и справляться приходилось вдвоём. Едва ли пара минут в час оставалась, чтобы просто присесть и попить воды. Хотя мы с коллегой пытались в оптимизм. — Вообще ног не чувствую, — посетовал я, когда прилавок покинула женщина с тремя детьми. — Ну, зато домой придёшь — и с тебя все пылинки сдувают, бедный какой, несчастный ты наш. — И фрукты халявные, — хмыкнул, пока пересчитывал деньги. — Ну это вряд ли. А то тот, кого нельзя называть, три шкуры сдерёт и на съедение моджахедам отдаст. — Да лучше так, чем дальше этот ад на земле терпеть, знаешь ли. — Ты, кстати, не думал о дальнейшем образовании? Ну, не ждать же, когда сыну восемнадцать исполнится. Не думал совершенно. На это временно не реагировал совсем, а потом повернул голову на Махмуда. Усмехнулся, сложил динары в шкатулку. — Для начала надо бы придумать, чем я заниматься-то хочу. — Что ты в школе любил, например? Что лучше всего получалось? — Ничего, честно говоря, — похохотал, снова поворачиваясь к нему. Увидев, что он как-то натянуто улыбнулся, быстро успокоился. — Если серьёзно… биология, наверное. Учительница хорошая была, привила интерес. Но знаешь, в чём соль? — Ну? — Не хочу я ни врачом, ни учёным, ни кем там ещё сейчас становиться. Ну вот корёжит от одной идеи. А врач, который только за деньгами в клинику приходит, ужаснейшее явление. По своему брату знаю, — снова хохотнул. Конечно, Надим никогда вслух не говорил, что ненавидит свою работу и хочет поскорее избавиться от пациента, а не вылечить его. Но по его редкому желанию говорить о медицине, да и просто по манере разговоров о ней это часто заметно. — Салам, по сколько вот эти? — отвлёк парень-подросток, стоявший с ровесницей. Показывал на лимоны. Услышав цену, попросил три штуки и расплатился с приятным «благодарю». Продолжил шагать, болтая с компаньонкой. Я тоже завершил сказанное: — Может, такой вот труд и есть мой удел. Это ж недочеловека из меня не делает. Да и вообще, весь из себя советчик, а сам за столько лет работу не сменил. Он вроде как-то отшутился, но я резко сконцентрировался на другом. Приятель, хитро улыбаясь, медленно подходил к прилавку. Я не приветствовал первым, лишь наблюдал, как он приближается. — Какие люди! — бодро произнёс, скрещивая руки, когда стоял уже около нас. — Ага, и вам не хворать. Это друг мой хороший, Юсуф зовут. Парни пожали друг другу руки, и подошедший снова обратился ко мне: — Как работается? — Вот пока ты всю рыбку не распугал своим видом, отлично работалось, — высказал я под смешок коллеги. — А что это я пугаю, я же приманку, — кивнул на товар, — не забирал. Или ты это так меня прогнать ненавязчиво хочешь? Ай-яй-яй! — наклонил голову и покачал ей. — Стыд и позор тебе, Валид! — Да заходи уже. Пока тот довольный искал, где протиснуться, и встал рядом с нами, Махмуд успел расплатиться ещё с одним покупателем. Гость был отчего-то навеселе и несколько облегчил наше тут пребывание. — Как там душечка твоя поживает? Показать-то мне её ты когда собираешься? — Всему своё время! Она хорошо. Только что болела недавно, но сейчас здорова. — Ну, слава Богу. — Слушай, не хочешь мне завтра компанию составить? — Это где? — Я вечером думал у Тигра посидеть. Просто от всей недельной суеты отдохнуть. И домашней, — шёпотом добавил мне на ухо, хихикая. — Что, прошла любовь, завяли помидоры? — Да ты не понял. Просто дома шумно вечно, а когда только два человека друг с другом сидят, и вокруг никого, хорошо отдыхается. Ну так что? — Тогда хочу. — Вот и славно. — А чего бы тебе это жене не предложить? — проговаривая, опёрся локтем о прилавок. — Со мной-то ты вот сейчас стоишь и болтаешь, а она у тебя дома сидит, скучает же явно. — Ага, стою-болтаю. Потом наплыв клиентов как будет, всё, не буду стоять-болтать. — Ревнуешь что ли? Юсуф долго щурился на меня, а после рассмеялся, качая головой. — Я тебе такое ещё припомню, имей ввиду! В июле-августе две тысячи четырнадцатого страх того, что над столицей возвысится чёрный флаг, стал вполне обоснованным. Если бы пиратский! Нет, совершенно другой. Мусульмане-экстремисты уже всех убедили в серьёзности своих намерений. В особенности бедняг из Мосула, Рамади и ближайших мест, вынужденных жить по их правилам. А часто и умирать. За то, что ты открыла руки, вышла на улицу без мужчины. Или ты сбрил бороду. Уподобился женщине. Мы называли рукотворным адом те новости, которые долетали до нас. Они — богом предписанным законом жизни. — Да ведь это подсознательная мечта любого религиозного человека. Не для себя, разумеется. Для соседа, который «неправильно» живёт. — Ну как ты можешь такое говорить? — устало ругала Самра моего брата. — Кто захочет, чтобы вокруг за малейшие проступки людей с крыш сбрасывали и резали? Мне было бы больно даже знать, что такое случается рядом. — Я же сказал, что подсознательная. И не для себя. И у действительно религиозных людей. Она вздохнула и снова отвернулась к тазику с намыленной водой и куче одежды рядом. Голова, похоже, кружиться у неё так и не перестала. — Всё равно чушь ты несёшь. — Ты б лучше с кровати не вставала. Заметно же, что тебе плохо ещё. — Мне-то уже лучше, а вот Махмуда бы к психиатру хорошему. — Он вообще, по-твоему, психопат? Или наркоман? Не надо о нём такие вещи говорить, — слегка понизив голос, произнёс. Та ещё раз подняла глаза на брата, а потом на меня. В этот раз промолчала. Да я бы, пожалуй, в её состоянии тоже вряд ли хотел ссориться. Но при этом не встревал бы в разговор изначально. — Ох, женщины, — покачал головой я, на что Надим за столом хохотнул. А наткнувшись на недовольный взгляд своей женщины, смолкнул. — Смотрю вот на вас двоих и думаю, как же хорошо, что я не женат. Сдержанный козёл, только и смог подумать я. А судя по озадаченно-злому взгляду девушки рядом, ещё и вслух умудрился это сказать. Но улыбка и поцелуй в нос быстро её успокоили. Может, даже головную боль облегчили и помогли достирать вещи. В ноябре багдадские теракты наплыли новой волной. Хаджар из дома теперь не выходила вообще, Самра — только чтобы забирать из школы сына. Я не запрещал большее, хотя отец осуждал меня за «равнодушие». Она просто сама боялась. Даже на том, чтобы нам, мужчинам, поменьше выбираться куда-то с детьми, настаивала. Но мы лишь почти не водили их по местам скопления людей. Я бы и не колебался да записался в добровольцы вновь, дабы выдворять из страны уже другое зло. Если б только не такие ночи, как эта. — А ты всё никак не уснёшь? — ласково подобрался я к сыну, стараясь не разбудить Самру. — Папа, когда я шёл со школы, рядом горел магазин, — ровно дыша, произнёс. — Мама хочет, чтобы я постарался об этом не думать. А мне всё дымом пахнет, я не могу. Мне страшно, — заканчивал, срываясь. Как мог я оставить своё сокровище здесь совершенно без защиты, пока защищал бы чужих детей? Я обнял его прямо так, через одеяло, и предложил лечь с нами. В тесноте, да не в обиде. — Всё хорошо. Здесь нет огня. А если появится, мы тебя сбережём. — А с вами что будет? — Ничего. Всё будет в норме. Залазь на меня, отнесу к нам. Немного подумав, мальчик обхватил мою шею, словно трос. Такое вот невербальное согласие немного успокоило даже меня. Если дитя, такое чувствительное ко всему, ощущает, что ему лучше — значит, лучше должно стать и мне.