Когда стихает зной

Северная Германия редко видела на своём веку такие тёплые дни в апреле. Почти как на родине, думали оба. Валид — со странной тоской, как по потерянному близкому человеку. Хромому, совсем недружелюбному, ненавидевшему в ответ на пылкую любовь, но с которым он всю жизнь провёл и был рядом в горе и в радости. Его сын — без каких-то подобных чувств. Да даже с улыбкой мимолётной, как успел он увидеть. Потому надежда стать здесь своим, настоящим немцем — если им возможно было стать, будучи далёким от европейца внешне, — не покидала его. Жаль, что по-настоящему солнечная весна выпала на такое неспокойное время. Толком и не прогуляешься никуда. Альтернатива одна — садик во внутреннем дворе. Еле удалось выкроить время, когда там больше никого не было. Не хватало ещё разбирательств с полицией. От ветра обоих спасали такие лёгкие куртки, что почти накидки. Рядом, на маленьком столике, стояла вторая кружка кофе за день. Адиль, сидя рядом с отцом, иногда поглядывал в телефон. — Эй, ты там засыпаешь что ли? — подёргал слегка мужчину. Тот распахнул глаза, получил на это усмешку. — Ну вот, а мог бы и заснуть в самом деле, взял да помешал, — попытался улыбнуться в ответ. — Ты зачем кофе-то пьёшь, если не помогает, вот что мне расскажи. Тем более без сахара, ужас! — С сахаром весь вкус перебивается. — А без него пить невозможно. — Раз я пью, возможно же, наверное. — Но невкусно. — Ай, поговорку знаешь? О вкусах не спорят, — привстал, пока договаривал, и выпрямил спину. Отпил ещё раз из большой кружки. Ещё долго царило молчание. Перебивалось оно лишь редкими балконными беседами да пением птиц. Солнечные лучи за тучами, поди, в ближайшие пару часов точно не пропадут. Валид хотел в какой-то момент встать совсем, чтобы отнести посуду в дом, но не успел. — Мне Махмуд недавно рассказал, что вы с мамой аборт хотели делать. Это его и остановило. Сию секунду он уселся на том же стуле, поставил обратно чашку и, собрав ладони в кулак, прислонил их ко рту. — Ты больше его слушай, он рассказчик тот ещё. Знаешь же, как братья ко мне относятся после того, как я… знаешь, что сделал, кстати? «С хреном непонятным в тридевятое царство уехал и психику ребёнку порчу», — ухмыльнулся, попытавшись уйти от темы. — Но мне ведь он врать не станет. — Да он-то не соврал, чего греха таить. Взрослый ты уже мальчик. Однако он недосказал кое-чего. — Это чего? — Да того, что люблю я тебя не меньше, чем любой рядовой папаша. А может, даже и больше. — Кем бы ты мог сейчас быть, если бы не я? Интересно-дурацкий вопрос, иначе не назовёшь. Сначала он так и думал ответить сыну, но пока снова собирался зайти ненадолго в дом, заулыбался: — Меньше знаешь — крепче спишь. Ему пришло вдруг в голову, насколько эта же фраза была актуальной для него самого. Не прочувствуй он когда-то многих вещей, не знай, что Запад порой не так уж бел и пушист, как ему казалось до две тысячи третьего, и уж тем более не вступай он в борьбу, резко из неё не выпади раз и навсегда — наверняка не пришлось бы по ночам так сильно ворочаться. Но ведь у этого всего был смысл. Сделай он иначе, так не спалось бы уже от чувства вины. Картинки уже не такой глубокой давности заставили усесться на диване и закурить. Потому он, наверное, в бога больше не верил, что тот не стал бы обрекать его на вечные страдания. Или он просто был страшным грешником?

***

Сын много раз оказывался у нас в постели, ибо обо всех плохих новостях, к сожалению, был в курсе. Самра слёзно умоляла меня не идти на передовую вновь, хотя я несколько раз убеждал её в том, что не собираюсь и не собирался, понимаю, что ребёнку нужен отец. Отец боялся любого громкого шороха даже в пределах дома. Мне сложно было тоже не заработать какую-нибудь болячку в такой обстановке. Ситуация не улучшалась и в начале две тысячи пятнадцатого, потому я продолжал всем делиться с Морицем. Обычно сразу же извиняясь, что нагружаю его по самое не хочу. — Брось ты. В этом вообще никакой проблемы для меня нет, а тебе легче становится. И вообще, я несказанно рад, что ты мне так доверяешь. «Наконец-то доверяешь», буквально читал я то ли в его манере писать, то ли в своих галлюцинациях. Я при каждом слове, однокоренном «доверию», на мгновение вспоминал годовалой давности сон. — Да ведь тебе и семья наверняка жалуется на всё подряд, и работа тяжёлая. — Мне не так сложно работается, как ты думаешь. А насчёт первого… семья? У меня из близких родственников только родители с сестрой в двух часах езды от Берлина. — Так ты сейчас один живёшь? — Ну, да. Странно, что ты подумал иначе. Я даже про себя посмеялся. В наших краях то, что у мужчины по исполнении тридцати уже как минимум один ребёнок, само собой разумеется, и я, невежа эдакий, решил, что во всём мире это работает так же. — Одиноко тебе, наверное. — Совсем нет. Есть соседи, есть друзья, ты есть в конце концов. Хоть я и нечасто даже на фотографиях тебя вижу. Меня немного смутило такое откровение. Тогда это казалось именно им. Домашние шумели где-то в гостиной, я же пока оставался на связи с Морицем в тихой спальне. — Такое часто встречается в Германии? — Достаточно. Как и в принципе в Европе. У нас, знаешь, принято хоть какой капитал заиметь и только потом думать о семье. Я не в упрёк, если что. Я даже горд за тебя как за отца. А Адиль как, кстати? — Настолько хорошо, насколько это сейчас реально. — И то славно. Когда болтовня за дверью уже понемногу сходила на нет, он внезапно предложил созвониться. Да не просто так, а по видеосвязи, он будет видеть меня, а я — его. Я сам периодически думал об этом, но каждый раз останавливала возможность быть побеспокоенным. Обязательно же либо сын спросит, где ему носки искать, либо братья позовут молиться. А о том, что у меня есть близкое знакомство за границей, никто из них знать не знал, и какая у них была бы на это реакция, тоже непонятно. — Я бы за, но не знаю, как своим сказать. Я лишь напечатал это, но не отправлял. В голову резко пришла идея. Тот факт, что у меня когда-то был сослуживец из условной Басры, они точно проверять не станут и против нашего общения не будут. — Одну минуту. Отец взял с меня обещание передать мифическому Мустафе «привет», и на этом мои обязательства заканчивались. Я невольно заулыбался, когда впервые за такое долгое время увидел мужчину перед собой. Он так же искренне заулыбался мне в ответ. Его квартира выглядела едва обитаемой, но вполне уютной, да и не особенно я на неё смотрел. Больше на её хозяина. Первым делом ничего лучше, чем сообщить о его имени для моих родственников, я не придумал, и Мориц даже рассмеялся. — А к чему такие шифры? — Ну, как же это. Шпионом меня посчитают, мол, непонятно с кем тут разговариваю непонятно о чём. Оно мне надо? И тебе не надо, — усмехался в ответ я. — Посчитают? А ты не он? Сэр, давайте лучше ближе к делу, рассказывайте о диверсиях! Я вновь посмеялся, прячась от его взгляда поворотом головы влево. Потом решил, что лучше говорить и тем более смеяться потише. В особенности когда я вспомнил о действительно серьёзной вещи. Говоря Самре, что не собираюсь снова брать в руки оружие, я, в общем и целом, не врал. Однако в голове у меня всё было сложнее, чем казалось ей. С кем, как не с человеком прямо передо мной в экране, я мог бы этой сложностью поделиться? — Ты знаешь… — Да? — У меня пару раз проскакивали мысли податься в добровольцы, надрать наконец зад боевикам. Но как я потом семье в глаза буду смотреть, не знаю. Сын не пускает, жена тоже, остальные ещё ладно. Но и просто сидя сложа руки тяжело в глаза им смотреть. Ощущение такое, что, когда это всё закончится, я буду недостоин наступившего мира. — Ты уже достоин, если привносишь в эту жизнь хоть что-то. Были б все героями, не хватало бы кладбищ. — Это да. Но если б были героями все, кто может и хочет им быть? — Все ведь хотят. Пока не поймут, насколько это неблагодарная затея. Ну умрёшь ты в битве за какой-то город… не дай Бог, но допустим. И чёрт его знает, будут тебя помнить или, извини, сгниёшь в братской могиле, так и не будучи опознанным. А близким ты как никогда сейчас нужен. Тем более, ты колеблешься. Тебя же не обстоятельства останавливают, а собственные чувства. Я прав? — Видимо, да, — не стал я спорить. Он говорил что-то ещё, кажется, более отвлечённое, но я уже слышал лишь сам голос с опущенными глазами. Будто забыл английский язык напрочь, просто наслаждался говорящим. Когда он закончил, я снова глянул на него, наткнувшись на странную обеспокоенность. — Всё в порядке? — Более чем. — Пожалуй, сменим тему. Меня так тронуло то, что он намного лучше меня самого уловил мои настроения. Именно тот момент явился той самой тончайшей, еле уловимой границей между разными видами взаимной приязни. Одно жаль: мы не находились тогда рядом друг с другом физически. Или даже к счастью. Чёрт знает, к каким действиям меня бы привела душа, изголодавшаяся по той ласке, которую обычно принято скрывать за эвфемизмами. Полтора часа разговоров пролетели незаметно. Не слышно было речи домочадцев, да даже улица притаилась, слушала с интересом из приоткрытого окна. Однако нужно было делать перерыв, о чём нехотя напомнил я сам. Я походил по комнате от переизбытка непонятных чувств прежде, чем показался остальным. — Ну как они там? Что рассказывали-то? — сразу пошёл в наступление отец, один из двух оставшихся в комнате людей. — Кто рассказывал? — присоединился сын, державший в руках ручку, а глазами отвлёкшийся от тетрадки на меня. — Друг папы из другого города. — Да-а, ничего для тебя интересного, думаю. Мужчина не возразил. Я сел рядом с ним и Адилем на диванчике, мельком глянул в записи последнего. Аккуратный почерк, огласовки, скачущие над вязью из букв — домашнее по арабскому. — Ты всё сделал? — спросил глава дома, поворачиваясь к нему. — Я могу ещё помочь. — Сделал. — Тогда иди к маме, — приподнял мягко с места за плечи. — Она меня спать заставит, знаю я эту уловку! Не усмехнуться было сложно, и отец сделал то же самое, когда отпустил его. — А чем ты хотел заняться? В такой поздний час-то. Мальчик задумался, усаживаясь назад, да в такой позе, будто это не девятилетний ребенок, а оживший Сократ. Ответ на вопрос искал то у меня в лице, то где-то за окном. На какое-то мгновение показалось, что вообще о нём забыл. — Ну так что? — поинтересовался уже я. — Не знаю. Спать скучно. — Давай тогда почитать что-нибудь дам. Но мама всё равно проследит, чтоб ты не задерживался. Книжка таки смогла заинтересовать сына, и он оставил нас с отцом вдвоём. Я едва обращал на него внимание. Приоткрыл окно, закурил. Как и он, похоже, не слишком был мной заинтересован. — Открой настежь, а то душно. Я так и поступил, окончательно усаживаясь в кресло. В напряжённой тишине сидели совсем недолго; и половина сигареты не превратилась ещё в пепел. — Ты знаешь, твоя мама бы тобой гордилась. На его лице после сказанного не было ни единого оттенка эмоций. Однако он избегал того, чтобы смотреть мне в глаза, и это о чём-то хоть и непонятном мне, но говорило. Я не стал дожидаться, когда он повернётся ко мне, снова опёрся спиной о диван. Интересовало меня совсем не то, почему это она могла бы мной гордиться. — Что с ней тогда произошло? — Послушай, — уклончиво протянул. — Что мне слушать? — Это сложная история. Действительно сложная. — Да я что тебе, дитя двенадцатилетнее до сих пор?! — резко встал, туша сигарету. — Почему я до сих пор ничегошеньки об этом не знаю?! Почему меня на похороны даже не пустили?! На похороны человека, которого я больше всех на свете любил и хотел с достоинством в свободный путь провести! Отец всё слушал, не останавливая, а я всё восклицал. На мгновение сам оказался в шоке, что так резко вспыхнул, а с каждой вырвавшейся фразой чувствовал, что голос срывается только сильнее. — Ты мне отец, в конце концов, отец! Почему я был замкнут в своём горе, а ты ничегошеньки не предпринял?! Да чем же я это заслужил, чем?! Я ребёнком был, несформированным ребёнком, где я так, по-твоему, нагрешил?! — Да не преувеличивай ты так! И успокойся, спят все, — усадил меня на диване, крепко держа за плечи. Больше я голос и не повышал. Появилась другая проблема: стыд за влагу на глазах, из-за которой я не мог их поднять. Не было ведь, за что стыдиться, совершенно не было. Но и человека рядом не было такого, который сказал бы об этом, прочитав мысли. — Я расскажу. Только успокойся. Закрыв лицо рукой, я пробовал сам себе восстановить дыхание. Услышал, как отец сел на то же место и попросил повернуться к нему лицом. — Так говори лучше. — Она… натолкнулась на кого-то на улице, когда шла с магазина домой. Негодяй продукты с остатками денег забрал и ножом… В любом случае, он в тюрьме точно побывал, не переживай. А на похороны не брали, потому что перед ними на экспертизу возили. «Убил», хотел сказать отец, да не смог выговорить. Наверное, и я бы не смог, хотя вообще-то были все основания такое предполагать. Неизвестный шрам, сумасшедшая суета домашних в тот день. Но почему никто не пробовал вызвать скорую? Не могла же она умереть вот так сразу. Всё подобное пришло мне в голову уже позже. Тогда я на эмоциях далеко не сразу смог бы даже в мыслях связать так много слов между собой. Первую минуту, по крайней мере. Затем убрал ладонь с лица, отваживаясь показать покрасневшие белки глаз. — Я узнаю об этом последним. — Так. Извини, я действительно затянул. Но ведь и ты уже отец. Неужто на моём месте ты бы сразу всё взвалил на маленького мальчика твоего тогдашнего возраста? — Нет. Только и не ждал бы того момента, как он в истерике требовать своего начнёт. — Так ты простишь меня? С одной стороны, он не сделал ничего такого, чтобы собственный ребёнок ему отказывал в прощении. Не убил же её собственноручно. А как же сложно было смириться и простить на деле. Кровь вскипала и резко застывала от одной мысли о таком. Будто я осквернил бы этим свои чувства, а заодно и память о матери. — Валид. Он не закрыл рот сразу, как позвал меня, но так ничего и не добавил. Вместо этого обнял меня. Я думал, уложит голову на плече, но нет: сам лёг на моём. — Ради Бога, прости меня. Так я в тот вечер и не решился дать что-то знать словами. Легче оказалось пригладить его плечи да оставить там руки. Надолго. Почти что на целых полчаса.