Когда стихает зной

Мориц обещал приехать во время зимнего отпуска. Это стало известно в середине осени, и я не мог, что называется, ни спать, ни есть, пока ждал заветного дня. Такая детская эйфория пронизывала все нервные клетки, что скрывать её от всех вокруг, дабы избежать расспросов, было ой как непросто. Вроде получалось. А если в какой-то случайный раз я и улыбался непонятно чему, то спасала вещь, пришедшая в голову в моменте. — Погода хорошая. Не слишком жарко наконец-то. — Видишь, какой сад по соседству? Красивый, мне кажется. — Просто за Адиля рад. Такой счастливый после вчерашней поездки. Запрещаешь что ли? Последнее было частичной правдой. Да даже без этого Самра была удовлетворена ответом. Точные даты озвучивать было крайне рискованно, но с разбежкой в два-три дня — вполне безопасно. Мужчина так и сделал. Ждать его просил с девятого по тринадцатого декабря. На календаре в это время красовались первые числа ноября, и я считал дни именно до максимального числа его прибытия. Не на стенке мелом, естественно, и не зачёркивая квадратики в реальном бумажном календаре. Прямо в голове. Пока ехал в транспорте, преклонял голову в мечети или ходил по торговым рядам, погружался в своего рода арифметику. Были бы у меня такие веские поводы вычислять что-то ещё в школе, я бы точно полюбил математику с самого начала. — Смотри, вот хорошие, — позвал меня Адиль, указывая на яблоки. — Ага. По сколько? — уже я окликнул продавца. — Две шестьсот. Я аж глаза расширил. Вот так всегда: или так себе качество, или заоблачная цена. — Давай попробовать дам, возьмёшь тут же! — Нет, нет, спасибо. Идём, — поспешно удалился, беря сына под руку. Мы ещё довольно долго ходили вдоль товаров, пока я не решил остановиться на относительно дешёвом варианте, а сын не начал жаловаться на жажду. Домой мы направлялись по тенистой аллее вдоль площади. — Может, всё же купим воды? — Потерпи немного. Пятнадцать минут идти. — Это долго! Я тяжело вздохнул, закрывая глаза. На пару секунд остановился, думая, что делать. — А если я донесу тебя до дома на плечах, ты сможешь потерпеть? — Не знаю. Может быть, — игриво заявил. Ну и что же мне оставалось. Я приподнял мальчугана, усаживая на себя и дивясь тому, когда мой сынок стал таким тяжёлым. Покупки в руках это ощущение лишь обостряли. Зато он был доволен, а я смог пойти дальше. — Папа. — Да? — Побегай, весело будет. — Не могу, я ж не лошадка. Тяжело мне. — Почему тяжело? Ты же идёшь как-то. Я посмеялся, чуть поднимая голову к нему. — Ну, что-то же я могу терпеть, а что-то нет. У людей границы существуют. Вот, например, минуту человек может очень быстро бежать, но целых десять — не всегда. — Скучный ты, — заявил тот, тыкая пальцем мне в нос. Я усмехнулся вновь и вернул взгляд к дороге. — Учу тебя уму-разуму, между прочим. Капризничать из-за обезвоживания он до конца пути домой перестал, и это главное. Деньги, которые остались после рынка, на очередную пластиковую бутылку точно спускать не планировалось. К подходу тех самых возможных дат меня вообще залихорадило. Даже описать сложно, что я чувствовал и был ли этому рад. В голове просто всё мешалось. Ночами думал то о том, как я встречу гостя, то о том, что буду делать, если с ним что-то случится по дороге сюда. Господь, если тебе на меня уже плевать, позаботься хоть о нём. А примут ли домашние вообще идею о том, что я часто буду ходить к «тому другу из Басры»? Я смотрел то в потолок, то на рядом лежавших жену и сына, то на дверь, за которой где-то вдалеке спали остальные. Обязательно же кому-то это не понравится. Не может всё быть так просто. На что можно надеяться, так это на их молчание и мысли в духе «нет, уж он-то так не поступит». А ведь буду поступать именно так, причём в самой изощрённой форме. Щёки аж загорелись. С чего я, собственно, взял, что вынужден буду ещё что-то скрывать? Кроме самого существования Морица. Что-то всё же подсказывало, что буду. Что с ним будет позволено намного большее. Похоже, перегреться, когда солнце где-то за горами, вполне реально. В той кромешной тьме я скинул с себя одеяло и, придя в гостиную-кухню, отпил воды. Рядом на диване поворочался отец, отворил на меня пару заспанных глаз. Так ничего и не сказал. Наступило тринадцатое декабря, а от него по поводу приезда не было никаких вестей. Мориц выходил на связь, общался со мной как ни в чём не бывало. Жаловался на холод и слякоть, радовался каким-то смешным мелочам вроде бодрящего кофе, купленного у дома. Я готов был хоть сто чашек ещё бодрящее сделать, только приезжай, мол. Нет, не писал этого в самом деле. Но подразумевал. Я старался не волноваться, постоянно убеждал себя, что тому нет никаких объективных причин. Однако мыслить одной логикой сложно, когда речь о таком трепетном ожидании. И это я ещё и против был с самого начала? Теперь сам смеялся бы себе в недалёком прошлом в лицо. Около четырёх дня мужчина сообщил, что я смогу найти его в самой северной части улицы Мутанабби. Меня, спешащего ему навстречу, пытался остепенить глава дома, спрашивал, почему я до этого молчал о планах «Мустафы» приехать сюда. — Так он сам спонтанно это решил. Отец, я спешу, извиняй, — умылся водой из-под крана и окончательно направился на выход. А тот за мной. — Пригласи хотя бы к нам его! — Посмотрим! Отмахнувшись этим, я хлопнул дверью и был таков. Спешить вообще-то было некуда, но я считал себя обязанным оказаться рядом с ним как можно скорее и тем самым сделать его пребывание тут чуть безопаснее. Мутанабби находилась в минутах двадцати ходьбы. Пройти пешком показалось быстрее, чем ждать такси, к тому же дешевле. Небо, готовое к скорому заходу солнца, не слишком пекло. На мне была тогда лёгкая не то куртка, не то бесформенная накидка серого цвета. Немец стоял там же, где обещал. Я еле распознал его со спины. Возможно, это даже хороший знак. Местечко он выбрал не самое пустынное, но и не многолюдное. Я почти смог подойти сзади и остаться незамеченным, но Мориц услышал шаги под самый конец. Повернулся и будто ничего не понял сначала. А я, не дожидаясь реакции, улыбнулся и с похлопыванием по спине обнял. — Ты там в Берлине своём окоченел, что ли? — посмеялся. И он ответил тем же. Смехом и объятием. — Ей Богу, ты сумасшедший. — Ты б, поди, в тех холодах и не выжил. — Это ещё чего? — не отпустил его руками, но отпрянул головой, дабы впиться ему в глаза. — Между прочим жара в пять раз опаснее холода, и я в ней как-то выживаю! — добавив это, отпустил его, театрально скрещивая руки на груди. — Где это ты такое вычитал? — Не знаю. В интернете где-то посмотрел после того, как ты про погоду в Германии говорил. — Даже так, — окончательно убрал и свои руки. — А то. На восток от нас располагался небольшой пустырь, которым заканчивался книжный рынок, а на запад — ряды почти одинаковых малоэтажек. Мориц прекрасно подготовился, не одевая ничего такого, что за него кричало бы о его непринадлежности к местным. Список мест, в которых я мог бы ручаться за его невредимость, сильно не сокращался. Может, даже увеличился. Я безмолвно зашагал вдоль жилых домов, и гость отправился за мной. Такое ощущение, что с его приездом стало теплее. Я припустил застёжку на куртке на пару сантиметров, не замедляя ходьбы. Он, кажется, сделал то же самое. — Ну, теперь ты можешь открыть мне самый главный секрет. — Это какой же? Повернув к нему голову, я недвусмысленно улыбнулся. — Где ты смог найти жильё, очевидно. И только попробуй сказать, что в отеле. На месте расстреляю, клянусь. — Чего ж так сразу? Никаких отелей, как и обещал. — Ну, так где же? Мужчина засмотрелся куда-то вперёд прежде, чем ответить. Я подумал было, что сейчас неправдоподобно соврёт и мне всё равно придётся на него злиться, но нет. — Один из знакомых уехал из Ирака пару лет назад, но квартиру не продавал. Там я и обосновался. Предлагал по-официальному всё оформить, с договором и так далее, он же недалеко от Берлина как раз. Но он — нет, нет, с тебя денег не возьму. Получилось символически ему двадцать евро всучить. Не могу я так. А вы, я смотрю, всегда рады. — Это да, — хохотнул. — У арабов степень близости решает. Привыкли, что на сторонних, на государство особенно, почти нельзя полагаться. Зато семья и друзья — они вот здесь, рядом, не какая-то бумажная абстракция. — И то понять можно. — Государства так вообще, знаешь, или по факту нет, или оно погрязло в коррупции, или просто слишком тоталитарно, — добавил шутливо. — Мы иначе не умеем. — А ты вот так на слово поверил, что я именно в чьей-то квартире живу? — внезапно поинтересовался Мориц. Я вновь на него посмотрел. Мягко говоря, с непониманием. А он продолжил: — Если бы я был настроен так же, как ты, я бы точно захотел собственными глазами увидеть. В смысле, так же воинственно по отношению к местам с большим скоплением иностранцев, — посмеялся. — Так значит, ты предлагаешь к тебе пойти прямо сейчас? — Возможно. — Ну, ты вообще-то не то, чтобы давал поводы себе не доверять. Так что вовсе не обязательно. У меня в планах и не это было, да будет тебе известно. — А что же? — Прогуляться немного, воздухом свежим подышать. Да просто дать тебе с местностью, что ли, ознакомиться. Ты же ни в этот, ни в прошлый раз много города не видел, так? — Крайне смутно помню. — Вот-вот. — Тогда ведите меня к самым красивым местам своей малой родины, я весь ваш! — Ты не понял, — улыбнулся доброжелательно. — Багдад — такой город, что его весь надо ощущать. С обычными улицами, погодой, деревьями. Где-то грязно, где-то разруха, но… сам всё поймёшь, короче. По крайней мере, я так вижу. Но если хочешь, пойдём ближе к старому городу, например. — Нет, мне нравится ход твоих мыслей. Ему он и подчинился. Решено было направляться к квартире, которую он «снял» за бесценок, но пешком и более долгой дорогой. Расположение её мне сразу не понравилось, но ничего уж не поделаешь. — У промзоны? Непорядок, блин. — Не знал, что здесь до сих пор стреляют по жилым массивам. — Да не стреляет никто уже, просто многовато свидетелей. Но это не слишком важно. Короче, забудь, просто паранойю слегка. — Ты пессимист какой-то сегодня. — Извиняй. Но должен понимать. С пониманием он и кивнул, больше не донимая по этой теме. Я смог сосредоточиться на дороге впереди, машинах, закате и немногочисленных вывесках, светившихся под вечер. Где-то играла музыка. Далеко не европейская, конечно же. Наверняка забавляющая моего гостя. Спросит же, о чём поют, а поют почти об одном — о любви, счастливой или неразделённой. Я вгляделся в выражение его лица, оказался неправым. Он буквально на всё смотрел то с интересом исследователя, то с обывательским восторгом от чего-то нового. Я замечал, что блеск восторженных глаз, светящихся, что рассветное солнце где-то в мираже пустыни, время от времени мелькал в мою сторону. Тогда, когда я якобы не отвечал тем же блеском. — Господь, совсем забыл с этим всем. Как доехал-то? — Ты знаешь, даже хорошо. Без заморочек, к которым я не готов был бы. Попутчик вот весёлый был, когда в Амман летел. Отец с сыном маленьким. Заснул, а ребёнок убежал куда-то. Ходил потом и у всех спрашивал, не видел ли кто его кровинушку. На мой смех, когда я это представил, обернулась женщина с коляской. — Ему в итоге стюардесса принесла его. В бизнес-класс к кому-то забежал. — Бизнес-класс? — В самолёте отделение такое для тех, кому деньги некуда девать. — Вот это я деревня, да? — Да даже если деревня, не твоя же вина. Так вот, в остальном всё вполне обыденно. Заехал в квартиру, вещи поставил и написал тебе. — Блин, это ты уставший, должно быть. А я выматываю. — Не надо этого. Наоборот, насиделся в дороге так, что задница болит. Я только рад, что ты сам походить захотел. — Ну ладно, ладно. В этот раз поверю. Иногда приходилось следить, не повисли ли на нас слишком пристальные взгляды зевак, обыкновенных или подозрительных. На удивление, нет. Как это я упустил момент, когда багдадцы стали спокойнее относиться к европейцам? Не могли же военные настолько запугать в нулевых. — Зато голодный я, конечно, как волк. Завтракал только в аэропорту и всё на этом. Есть какие-то предложения? — А вот это ты по адресу. Тут неподалёку забегаловка хорошая есть. — Не слишком там экзотично для европейца? Я чуть ли не победно посмеялся. — Я тебя умоляю. С шаурмой ты явно знаком. Как выяснилось позже, не просто знаком, но и посчитал почему-то, что в Германии она вкуснее. Хотя тут аутентичнее, это он не оспаривал. — Нихрена себе. Какие-то там немцы в этом лучше нас? — парировал я, расслабленно сидя на лавке. — Не сказал бы, что у нас её готовят немцы. — А, я понял. В Германию стекаются лучшие повара из лучших шаурмичных мира. Мориц рассмеялся, едва успев дожевать откушенное. — Именно так. И привозят все лучшие ингредиенты. Когда мы уже вдоволь надышались где-то свежим, а где-то пропитанным бензином и песком воздухом, я задумался, стоило ли говорить домашним, что я могу серьёзно задержаться. И это я ещё смягчал для самого себя, ибо мне хотелось в такой компании и такой обстановке не то, что до ночи зависнуть, а в придачу величавый рассвет встретить. Тем более, что солнце тут раннее. Я хотел было поделиться верхушкой опасений с Морицем, открыл рот, но тут же его закрыл. Тот замедлил шаг. — Всё в порядке? — Да, да. Они же должны понимать, что встречи с другом, которого сто лет не видел вживую, всегда затяжные, — улыбнулся, и он сразу понял, о ком речь. — Это точно. А ты хотел уже уйти? — Я? Да хотеть сейчас уйти? Ты меня страшно оскорбляешь. — Ох, простите, сэр. Даже не знаю, как загладить вину перед Вами. Не знаю, смутился ли Мориц от моего смущения или просто сам понял, насколько это странно звучало со стороны. Я снова смягчаю, не без этого. — Я подумаю над тем, как. А Вы молитесь и плачьте, чтоб я Вас пощадил. Внезапной игрой в английских (немецких?) графов пребывание на улице и закончилось. Мы зашли в подъезд, постепенно ступали на третий этаж. Лифта в здании традиционно не было, однако оно на удивление не выглядело потрёпанным. Разве только от старости. — Да я и сам глазам своим не поверил, если честно. Хозяин квартиры говорил, что на рай местечко мало похоже, я и готовился к худшему. А такие дома и у нас есть. — Что, буквально такие? — Почти. Не такой планировки, но такого же состояния. Само жилище оказалось вполне себе обычным для Ирака. Бедным, но не ужасающим своей бедностью. Даже по-своему комфортным, что ли. Это я добавил к своему вердикту, когда прошёлся ради интереса по всей площади, а остановился в спальне в конце дома. Её пространство заполняла большая двуспальная кровать, две колыбельки и стол с запылившимся зеркалом. Мориц застал меня за тем, что я небрежно протёр то самое зеркало и, насмотревшись на себя в нём, повернул голову к окну. Так и завис, пока не услышал добродушный смех. — Может, чаю? — Ого, заморочился. — Не совсем. Он тут от знакомого остался. — А можно вообще в таком случае, ты спрашивал хоть? — посмеялся, поворачиваясь к нему. — Конечно. Заметил, мол, ты тут продовольствие забыл. Он и решил, что сейчас о забытом чае в последнюю очередь волноваться будет. — Пожалуй, нет. Не хочется. — Как скажешь, — мужчина пожал плечами, усаживаясь на широкой кровати. Я последовал примеру. Из окна открывался вид на заброшенный промышленный объект. Не самое живописное, что вообще могло бы быть, тем более в центре Багдада. Мне быстро надоело разглядывать ту часть разрухи, которая видна с того ракурса, глаза я переместил на пол. Посмотрев на собственные ноги, я внезапно понял, что вообще-то устал. Ничего не говоря, закинул и их на кровать и улёгся на спине. Немец понял посыл такого действия без слов, взгляд с меня не сводил. Немец. Не знал бы я этого, я бы скорее подумал, что он француз. Даже не знаю, почему. Тёмные волосы, но светлая кожа прочно ассоциировались у меня с Францией. Но вот черты самого лица были у него плавными, хоть и не совсем аккуратными. Какими-то общеевропейскими, что ли. Резко же я в этнографа заделался. Не хватает только языковой составляющей. — Как немецкий язык звучит? — Ну-у, — на мгновение отвернулся от меня, усмехаясь неожиданности вопроса. — Хозяин этой квартиры раньше жаловался на то, какой же странный и жуткий тут язык, а теперь заверяет, что не говорил такого и вообще-то любит его всей душой. Мол, шарм свой есть. Лесть обычная, может, кто его знает. — Скажи что-то на нём мне. Я дам самую объективную оценку, обещаю. — Даже не знаю, что и сказать. — Да что в голову придёт. Что видишь, что чувствуешь. Только длинное что-то, чтоб прям вслушаться можно было. Приятель задумался прежде, чем выдать: — Es freut mich sehr, Wärme zu fühlen und hier mit dir zu sein. Сложно представить, кем надо быть, чтобы подумать что-то плохое о таком языке. От той совершенно непонятной мне фразы у меня осталось странное, но приятное послевкусие. Как после хорошего кальяна на каких-то экзотических углях. — Мне нравится. Скажи ещё что-то. Хотя нет, сначала переведи. — Не бери в голову. Тепло, уютно… в этом смысл был. А следующую фразу обменяю на что-нибудь на арабском, такая сделка вас устроит, сэр? — Ты ж его уже слышал. — Но не в твоём исполнении. — Хитрюга какой, — хмыкнул и привстал от внезапного наплыва энергии. Глядя то на его лицо, то на шею, думал, чем бы ему ответить. Я же действительно мог сказать что угодно. Но чем дольше я смотрел в те самые хитрые глаза, тем меньше становилось адекватных вариантов. Я высказал последний, пока и он не успел выскочить из головы: — Aar aleya, abawe'a aaleyk bheech hala. Пока он обдумывал, будто мог перевести сказанное, ухмылялся ему уже я. — Ты точно зазываешь меня на какое-то приключение. Уж очень звонко это было. — Совершенно мимо. — Тогда что ж ты мне поведал? Хорошо же он отмахнулся, когда сам что-то сказал. Будто бред, не достойный моих ушей. Я бы делился на его месте любым таким бредом, но уж точно не тем, что сказал сам. А значит, и ему было что скрывать. Да, определённо было. — Ну уж нет, — приблизился ещё для устрашения, хоть и продолжал улыбаться. — Взаимовыгодный обмен. Мориц аж растерялся. Мне и самому стало страшно. Он-то на этот раз будет честен, а я готов был, оказывается, про эту честность только шутить. — Мы оба сказали что-то очень личное. Ведь правда? Выдох облегчения. Мой, не его. Он всё ещё был в лёгком, уже контролируемом напряжении. Которое передалось и мне, ведь «что-то очень личное» может быть только одно. — Правда. Особенно я, — усмехнулся криво, выдав этим себя с головой. Я вполне мог перевести ту фразу на английский и отшутиться, ведь она имела все шансы быть просто шуточной. Но для этого было уже поздно, когда меня всем телом потянуло к нему. Резко, беспощадно и с закрытыми глазами. Каких-то прямых сигналов того, что он был бы не прочь познакомиться с моими губами поближе, он не подавал. Но когда я вдруг взял инициативу в свои руки, даже не дрогнул. Ощущение похоже было скорее на утешение, чем на подростковое блаженство. Я не один носил это в себе, боясь сказать больше, чем евреи боятся назвать имя Бога. Как если это было чем-то священнее имени Бога. Ну, запретнее уж точно. Для меня, не для него, целовавшего всё напористее. Но в моменте я был настолько счастлив, что выкинул из головы любые, даже вполне оправданные запреты. Руки потянулись к его рубашке, еле нашли пуговицы. Не замечает или не против? Не отстранялся от лица, как ни в чём не бывало. Одному чёрту известно, что бы тогда было, если бы он не остановил мои пальцы на сбрасывании ткани с его плеч. Тогда и вынудил посмотреть ему в глаза. — Не надо. Не сейчас уж точно. — Почему? Мориц коротко отдышался, натянул одежду обратно, но наглухо застёгивать не стал. — Просто ты торопишься. Да и… хотя нет… чего именно ты хочешь? Чего же я хочу? Такой прямой, почти бестактный вопрос. Он имел право этим поинтересоваться, но и я имел право резко замолчать. Я пытался собрать мысли в кучу, опустив глаза, а мужчина ожидал. Посчитал необходимым устроить ладонь на моей. И это действительно помогло. — Не знаю, — поднял на него взгляд. — Я не задумывался. Просто хотел эмоции выплеснуть, извини. — Извиняться не надо. Расслабься. — Разве ты ничего большего не хотел? Без какой-либо явной причины он расстегнулся до конца и скинул рубашку на край кровати. Я боялся, что отвлекусь из-за этого на его тело и не смогу слушать, но был приятно удивлён своей выдержкой. — Может, и хотел. Может, хочу даже большего, чем ты. Но не могу я так, чтобы за день всё и сразу. — Хорошо, я понял. Раз уж такая пьянка, решил я, то и мне избавиться от футболки было бы неплохо. Странно, что я с такой духотой не сделал этого раньше. Разговаривать совершенно не хотелось, когда голова сама по себе уложилась на его плечо. С самого начала не потому, что беспокойные мысли раздирали изнутри, наоборот, было слишком хорошо и спокойно. Но одно быстро сменилось на другое. Я не мог себе представить, каким образом я буду дальше общаться с домашними как ни в чём не бывало. О каком-то бреде вроде того, как стоит одеваться женской части дома или кто из политиков изящнее разваливает страну. Как в глаза жене смотреть, как вести себя с сыном и что вообще делать, если вдруг они всё выяснят. Хотя на людях мы ничего такого не делали. Какой-то жалкий поцелуй в стенах квартиры вообще не должен ничего решить. Даже иракский закон просто целоваться не запрещает. А вдруг кто-то прямо сейчас смотрит в наше окно? Мысль облила кипятком. Я подскочил так резко, что чуть не упал, и опёрся на подоконник. Тьма, редкие фонари, никого из людей. Или просто хорошо спрятались? Господи, да это же третий этаж, а мы не так близко к этому окну и сидели! Я опустил раскалывающуюся голову, инстинктивно подпёр руками, а пальцами вцепился в волосы. — Что случилось? — не сразу, но относительно быстро среагировали. Фигура подошла, беспечно обняла сзади, и я тут же повернулся к ней лицом, чтобы оттолкнуть. — Раздел бы ещё меня тут! — Ты дрожишь. Это я заметил и сам, когда заговорил. Мориц подошёл ещё раз, прикоснулся тылом ладони ко лбу. Как убедился, что ему не надо выполнять клятву Гиппократа, аккуратно оттащил за руки от оконной рамы. — Всё, спокойно. Нас тут не увидят, — вновь потянулся за объятиями, но я остановил его руки. — Давай дальше. Наверняка же про себя он посчитал, что я крышей двинулся, раз согласился на повторный тесный контакт только возле дверного проёма и сидя на полу. Да ещё и смотрел отрешённо в пустоту за кроватью. Хотя он должен был меня понять. Вот и понимал, не говоря об этом ни слова. Дрожь унялась, я повернул взгляд к нему, обхватывая спину крепче. — Я же теперь вернуться к своим не смогу. Диверсант ты. Он посмеялся, так же открыто глядя мне в глаза. — Так это ведь ты начал, считай. Или я поддался и поэтому диверсант? — Именно. Я параноик жуткий, да? С окном этим. — Нет, всё в порядке. На твоём месте я бы ни на что не осмелился. Тем более, когда семья есть. Хотя кто его знает. Может, ради такого, как я, и осмелился бы. — Давно у тебя так самомнение поднялось? — С тех пор, как кое-кто поднял. Намёк, казалось бы, вполне однозначный. А всё же он мог иметь ввиду и что-то поглубже, что крылось в нашем общении в целом. Уточнять я не стал. — А хочешь, чтобы ещё раз поднял? — Давай. После второго такого касания дыханиями, в которое я его чуть не съел, я решил, что больше считать такие разы не буду. Только мешает. Создаётся иллюзия, будто любая встреча, любое проявление ласки может стать последним. Нет, не иллюзия, оно так и было. Но принимать этот факт я не собирался. Особенно, когда проснулся у себя дома раньше всех, надеясь, что никто из домочадцев сны читать не умеет, а я в них не разговариваю.