sugarbaby

Вообще-то Хенджин не собирался хранить эту тайну вечно. Феликс все еще его лучший друг, и скрывать от него свои отношения было бы глупо и попросту некрасиво. Он сообщает эту новость после дополнительных занятий, когда, идя со школы, они зашли в круглосуточный магазин. – Мда, негусто, – сказал Хенджин, изучая ассортимент контейнеров с нарезанными фруктами. – Но ужин выбирать особо не приходится. Кстати, я тут начал встречаться кое с кем… – Вчера был холодный американо, сегодня фрукты… Может, к завтрашнему дню ты нормально поешь, – Феликс усмехнулся; он и сам не был образчиком здорового питания, выбирая между чипсами с беконом и медом и классическими сырными. Он не сразу воспринял следующие слова Хенджина, погруженный в свои мысли и переспросил: – Так, погоди, встречаться? С кем? – С Чанбином. Ну, с тем, с кем я… мм… познакомился в клубе. – А, ну… Здорово! Честно говоря, я даже не ожидал. Но хорошо, что вы сошлись, в итоге, – спешно добавил он, не желая нового витка драмы. – Он сам предложил? – Конечно, – Хенджин так уверенно прозвучал, что Феликса это даже по-доброму позабавило: как будто само собой разумеющееся. Хенджин, как и всегда, принимает ухаживания, не утруждая себя первым шагом, а его кавалеры сражаются за возможность подержать его за руку. Все по закону жанра. – А он знает, что ты в старшей школе? Ну, в смысле, его не смущает этот факт? Просто Минхо-хен говорил, что он сильно старше. Хенджин немного помолчал, беря с полки один из контейнеров. – Он не знает. Я ему не говорил. Честно говоря, я даже не знаю, сколько ему лет. Хаха! Я все думаю, как бы сказать ему об этом, – он (весьма тщетно) надеялся, что его слова не звучали как жалкие оправдания. – Он думает, что я студент. Вряд ли он стал бы со мной спать, если бы знал, что я учусь в школе, а так… «Или все равно стал бы», подумал Феликс, почти на сто процентов уверенный в том, что особой принципиальностью его новый заочно знакомый едва ли обладает, и неважно, сорок ему или пятьдесят. Живя с двумя сестрами, он не понаслышке знал, на какие только ухищрения ни идут мужчины, желая познакомиться с хорошенькими юными созданиями и к чему это частенько приводит – столько скандальных ток-шоу пересмотрено за вечерней трапезой. – И все же, – спросил Феликс, когда они расплатились за покупки и вышли на улицу. – Почему именно он? Тебе же вроде не так давно предлагали встречаться… как же его... Ян Чонин, кажется..? – Он младше меня. – Ну, твоего же Чанбина это не остановило. – Как ты не понимаешь! Это ведь совсем другое. С ровесниками бывает так скучно! И уж, тем более, с теми, кто младше. – С Минхо-хеном тебе тоже скучно? – А что это ты в последнее время так часто его вспоминаешь? Влюби-и-ился, что-ли? – Хенджин хитро заулыбался, подхватывая друга под локоть. Феликс тотчас опешил, ощутив, как от волнения сердце забилось чаще обычного. Ему не хотелось быть настолько очевидным в своих чувствах. – Да ну ты чего! – спешно отвечает он, будто пойманный с поличным. – И вовсе нет. Я просто привел его в пример. «Ты ведь мог ему сказать!», Феликс корит себя за мимолетную трусость, жалея об упущенном моменте. И что с того, если бы он сказал «возможно»? Одно слово – и одной тайной между ним с Хенджином стало бы меньше. Впрочем, Хенджин не заметил его переживаний, и Феликс даже был этому рад. – Ладно, ладно. С Минхо-хеном все немного по-другому, но это потому что он, скорее, исключение из правил. А Чанбин, он... – у Хенджина мечтательно заблестели глаза, – Такой опытный. С ним я чувствую себя под защитой, и мне не приходится брать на себя ответственность, потому что это он держит все под контролем. Он так красиво ухаживает! Вчера мы были с ним в ресторане, и он был так обходителен со мной. И у меня коленки дрожат, когда он называет меня «малышом» или «котенком». И он при деньгах! Это так сексуально. – С этого можно было начинать, – беззлобно поддел Феликс. – Но ведь все это не делает его хорошим человеком? Сначала они все милые и обходительные и тратят на тебя деньги. Так мои сестры говорят. – Ликси, ты на меня, конечно, не обижайся, но когда ты сам начнешь с кем-то встречаться, то поймешь, – в голосе Хенджина прозвучало некоторое снисхождение, впрочем, и он говорил без намерения обидеть. – Да и я ведь не одна из твоих сестер. – Но волнуюсь я за тебя так же, между прочим. – Какая же ты все-таки у меня прелесть! – не удержавшись, Хенджин, по любимому обыкновению, принялся тискать Феликса, как маленького. – Мой милый ангелочек. Даже не представляю, что однажды и ты выпорхнешь в большую жизнь! Феликс смеется, отпихивая Хенджина больше для вида, нежели действительно желая вырваться из его объятий

***

– Боже, папочка, аах! – запрокинув голову, Хенджин стонет так громко и часто, что, кажется, его слышно даже через стены. Впрочем, можно подумать, что персонал лав-отеля привык слышать что-то иное. Чанбин позволяет любовнику двигаться на члене самому, придерживая за бедра; ему нравится, с какой чувственностью Хенджин отдается ему, прикрыв глаза, как тесно сжимает внутри себя и кончает себе на живот, помогая рукой и мелко задрожав на пике разрядки. Его лицо прекрасно в этот момент: беспомощно сведенные к переносице брови, чуть прикушенная нижняя губа делают его особенно трогательным, нежным, до безумия желанным. Чанбин берет его жестче, потому что с таким, как его мальчик, иначе просто нельзя, он располагает к подобному одним лишь своим видом. После любви они обнимаются: жадный до тактильных контактов Хенджин желает быть еще ближе, обниматься крепче, целоваться глубже. Его страстность дополняет спокойную натуру Чанбина, поглаживающего младшего по спине. Хенджин мог разжечь в нем пламя и одновременно усмирить и расслабить, даря ощущение комфорта. Ему нравится, что Хенджин удобный. Сладкий, нежный, податливый и только для него. Знает ли он его? Нет. Готов ли он шагнуть в чужие потемки? Весьма спорно. Он старается не приобретать акции, пока не удостоверится в их рентабельности. К тому же, ему хорошо, и намеренно усложнять это нисколько не хотелось. Хенджин по-прежнему ощущал недосказанность, которую всеми силами пытался заглушить мыслями вроде «все ведь и так замечательно». Он так и не сказал Чанбину, что вовсе не студент, а школьник, боясь расставания. И если эта маленькая ложь оставалась на его совести, то естественное желание сблизиться и повериться, поведать о своих хобби давило беспокойным вопросом «нужно ли ему это, поймет ли?». Как, например, сейчас. – Что ты смотришь? – спрашивает Чанбин, слыша, как Хенджин над чем-то негромко смеется, увлеченный своим телефоном. – А? Да так, всякое разное в тиктоке. – Где? Хенджин даже оторвался от своего занятия, изумленно взглянув на старшего, мол, не знать подобное из основ современной поп-культуры, как минимум, удивительно. – Ну, это такое приложение, где можно смотреть всякие смешные видео, – объяснил он, чувствуя себя так, словно рассказывает об этом своей маме. По пониманию мемов, по всей видимости, они были в одной категории. – Как на ютубе? – Ну… Можно и так сказать, только здесь видео короче и смотреть удобнее. – Еще короче, чем на ютубе? Мда, – протянул Чанбин с явным осуждением в голосе, – кажется, я как-то не так давно читал статью про клиповое мышление поколения «зэт». Уж если десять-пятнадцать минут видео для вас долго… – Папочка говорит такие ужасные вещи! – Хенджин закатил глаза, впрочем, делая поправку на возраст и не особенно обижаясь. – Давай я покажу, – подбираясь ближе, он показывает Чанбину несколько роликов из своего избранного, укатываясь с каждого как в первый раз. В ожидании реакции он периодически поглядывает на мужчину, пытаясь понять, что хотя бы в теории ему могло бы понравиться. Но тот даже не улыбнулся ни разу, видимо, имея какой-то сверх ограниченный лимит. – Ну а вот? – перелистнув с полметра ленты, Хенджин наткнулся на последний шанс, который мог бы хотя бы позабавить придирчивого зрителя. – Это... должно быть смешным? – Ну да! – Хенджин даже возмутился от подобного святотатства. – Больше смешно с твоей реакции, если честно, – Чанбин, явно не намереваясь продолжать экзекуцию в виде просмотра тиктоков, притянул к себе Хенджина, целуя его в шею. – Давай лучше займемся чем-то поинтереснее, да и, к тому же, мне скоро надо будет ехать по делам. Хенджин деланно-недовольно фыркнул, как ежик, но быстро растаял, подставляясь под новые ласки. Конечно, отчасти ему было немножко обидно, но он предпочел сместить фокус внимания на нечто другое, более важное. Например, на то, как Чанбин укладывает его на спину, нависая сверху и склоняясь к губам юного любовника.

***

Тот, кто придумал контрольные тесты весной явно никогда не влюблялся. Абсолютно невозможно зубрить тонну учебников, когда воздух напоен романтикой, вдохновением, желанием жить и творить. Хенджин не слушает учителя Кристофера Бана, вещавшего про различия в акцентах английского языка, потому что его мысли занимает только один человек. Смотря через окно на пустовавшую спортивную площадку, он думает о том, как бы скорее вырваться с занятий, подальше от гнетущей атмосферы школы с ее бесконечной чередой тестов и контрольных. Он хочет свиданий, поцелуев, страстных признаний и нежности, любви во каждом из ее проявлений. По-прежнему стараясь удержать разумное в себе, он едва в силах противостоять все сильнее охватывавшему его чувству. – Все свободны. До пятницы! – возвещает учитель по окончании урока. – Хенджин-а, не витай в облаках! За тобой еще эссе, если помнишь. Эссе он задолжал еще на прошлое занятие, и если бы Крис, как по-свойски его между собой звали ученики, был строже и придирчивее, у Хенджина бы уже красовался «неуд». Он дает ему отсрочку закрыть долг, потому что знает, что Хенджин, в общем-то, неглупый мальчик, и его английский совсем неплох, особенно в сравнении с большинством. Возможно, из-за объема заданного материала по другим предметам он не успевает выполнить другую работу в срок, однако, на деле же, Хенджин и думать забыл про какое-то там эссе. Феликс, которого также не миновало очарование весны, исправно готовил свое домашнее задание, используя другую методику, тоже вполне рабочую, – он с головой уходил в учебу, хотя и позволял себе некоторые поблажки, не делая, например, устные упражнения. Впрочем, на занятиях по английскому, он, как нэйтив спикер, едва ли ощущал в этом нужду. Его практически невозможно было застать за хаотичным спешным скатыванием домашней работы. Будучи иностранцем в Корее, где человек плюс-минус европейской внешности всегда будет под особенно пристальным вниманием, как диковинка, он не хотел становиться изгоем и выделяться в негативном ключе. Он быстро подтянул язык и влился в учебный процесс, так что совсем скоро новые одноклассники перестали воспринимать его как нечто чуднóе. А Хенджин… Хенджин был первым, кто подошел к нему и предложил подружиться. Буквально – он так и сказал: «Хочешь, я буду твоим другом?». И Феликс, потерянный в коридорах новой школы, сложных предметах и путанном расписании, погребенный под завалом заданного на дом и в классе и, главным образом, пораженный потрясающей внешностью его нового знакомого (словно со страниц манхвы сошел!), тут же согласился, робко улыбнувшись. С той поры, с первого дня их знакомства, они стали почти неразлучны, быстро найдя общее. Популярный и красивый Хенджин и Феликс, который едва ли был столь же уверен в своей внешности. Он стеснялся своих веснушек и старательно замазывал их тональным кремом, пока однажды, на их первой совместной ночевке, Хенджин не раскрыл его небольшой секрет. «Они ужасно идут тебе!», сказал он, взяв лицо Феликса в обе руки, будто пытаясь рассмотреть каждую крапинку. Феликсу хотелось быть таким же, как он. Таким же классным, веселым, без какого-либо изъяна. И все же он понимал, что желания не всегда соответствуют реальности, и потому не старался прыгнуть выше головы – такого, как Хенджин, не затмить. Да он и не хотел, будучи более чем довольным ролью второй скрипки. Как оказалось, до поры до времени. – Привет, Ликси, – окликает его Минхо в столовой, видя одинокий островок столика, за которым сидел Феликс. – Не помешаю? Феликс чуть замешкался, не ожидая его компании за обедом, но тотчас предложил сесть с ним. Он осторожно вынул наушники, наблюдая за тем, как Минхо располагается напротив. Отпив из своего стаканчика, он морщится: – Каждый раз зарекаюсь брать здесь кофе и где, в итоге, я каждый раз оказываюсь. Иллюзия выбора, – он усмехнулся. – Пей, что дают или не выпендривайся. – Ты мог бы взять что-то другое. – Мог бы, – резонно заметил Минхо. – Но я хочу кофе, так что вопрос все еще в том, почему он такой гадкий, а ведь это проблема школьной администрации. А что у тебя? – Сок, виноградный. Хочешь? – неожиданно для самого себя предложил Феликс, протягивая старшему вскрытый коробок. – Если тебя не смущает, что я уже попил оттуда. – А должно? Стесняешься непрямых поцелуев через трубочку? Давай. «“Давай” – сок или “давай” – непрямой поцелуй?» Подумав об этом, Феликс зарделся маковым цветом. – Неплохо, – выносит вердикт Минхо, отпив с добрую треть упаковки. – Спасибо. Он отдает Феликсу коробок и ленно откидывается на спинку стула. – А где Хенджин? – спрашивает он вдруг, разрушая тем самым всю ту уединенность, которая возникла у них на несколько минут. На несколько прекрасных, благословенных минут, которые тянулись для Феликса сладкой вечностью. – Он должен подойти совсем скоро. – Ааа, ок. Их непродолжительный разговор закончился столь же быстро, как и начался. Минхо, казалось, не испытывал ни грамма неловкости, не принуждая себя поддерживать пустой смолл-ток. В отличие от него, Феликс судорожно пытался придумать хоть что-нибудь, хоть какую-нибудь зацепку в надежде продолжить беседу, и, будто на зло, в голову не шло ничего, кроме нейтральных и потому порядком опостылевших вопросов об учебе и прочем в том же духе. Никто в здравом уме не обсуждает со своим крашем доставших училок и итоговые сочинения, когда вам выпал шанс побыть (практически) наедине. – А ты… – начинает было Феликс, но неозвученный вопрос повисает в воздухе, когда он видит Хенджина, направлявшегося к ним. Момент был безнадежно загублен. – Боже, бля, – выдыхает тот, с шумом приземляясь на свободный стул. – Еще неделька в таком же темпе и я вскроюсь. – «Боже» и «бля» в одном предложении? Крестик-то хоть снимаешь, когда так выражаешься? – насмешливо улыбается Минхо. Он словно просиял, увидев его. Феликс же, наоборот, ссутулил плечи и вжался в стул. – Кстати, твой Бог разрешает тебе быть такой гейской задницей? Что-то я не слышал про то, что Библия разрешает молоденьким мальчикам спать со взрослыми мужиками. – Ну ой, тебе лишь бы поерничать, – дразняще отозвался Хенджин. – Любовь есть любовь, какой бы она ни была. Минхо картинно воздел руки к небу в фальшивой молитве: – Аминь. До тех пор, пока один не отъедет от старости. – Ну фу быть таким грубым! – Хенджин, смеясь, подталкивает его локтем. – Безбожник. И вот – снова, снова, снова. Хенджин, как и всегда, эгоистично перетянул все внимание себя. Не произнесший и слова с момента его появления, Феликс без особого энтузиазма слушал чужие разговоры, расстроенный тем, что упустил свой шанс хоть как-нибудь сблизиться с Минхо. Он не был излишне закомплексован (больше, чем любой другой среднестатистический подросток), но не понимал, как у Хенджина получается так легко и просто поддерживать беседу и вызывать интерес. Не только из-за внешности – он сам по себе сиял куда ярче, так что, вероятно, все было вполне закономерно. Препятствующее им расстояние с каждым мгновением будто сильнее разрасталось, превращаясь в глубокую пропасть, и Хенджин, прежде бывший своего рода «соединявшим мостиком» предпочел оказаться по другую сторону. Ту, где хотел бы быть Феликс.

***

Хенджин никогда не жаловался на свою проницательность, но ему и в голову не могло прийти, что испытывал Феликс, глядя на их с Минхо общение. Да и, признаться, едва ли ему хватило бы на то времени: последние дни выдались крайне насыщенными. Ну и, помимо учебных будней, он жил предвкушением выходных, когда они с Чанбином смогут встретиться вновь и полноценно провести время вместе. В середине недели возможностей не так много, поэтому приходилось подстраиваться под график старшего. Хенджин вовсю представлял, куда они могут отправиться на свидание в следующий раз, не подразумевая, что на сей раз его планам суждено немного измениться. «Насчет нашей встречи», пишет Чанбин вечером того же дня. «Не получится, к сожалению, уезжаю в командировку на неделю. Узнал только сегодня.» Хенджин, конечно же, ужасно расстроился. Зря, что-ли, он впахивал, дабы скорее расправиться с бесконечным потоком домашней работы и освободить выходные? «ну вот... ;( а когда уезжаешь?» «Завтра рано утром.» «может, мы все же увидимся? ненадолго. пожалуйста.» Чанбин сомневается: все же ему еще нужно собраться и выспаться. «ну пожалуйста. ♡» Хенджин чувствует себя невероятно жалким, вымаливая рандеву. Его чаяния, однако, оказываются ненапрасными, и Чанбин соглашается, предупреждая, что, в таком случае, будет через час, и что на все про все у них не так много времени. Хенджин был рад и такому раскладу. Все такой же пунктуальный, как и обычно, Чанбин действительно заехал за ним ровно в обозначенное время. – Папочка! – Хенджин поспешил прильнуть к нему, обнимая за шею. – Ну, ну, – Чанбин осаждает его пыл, чуть отстраняя. – Мы же все-таки на людях. Садись в машину, съездим с тобой куда-нибудь. Хенджин, усердно стараясь игнорировать неприятное ощущение от подобного жеста, сел на переднее сиденье и пристегнулся. Дорога заняла всего-ничего: Чанбин остановил машину у небольшой крафтовой кофейни в нескольких километрах от его дома. – Слышал, здесь неплохие пирожные, хотя я не очень люблю сладкое. Но ты, наверняка, любишь? Хенджин, недолго думая, остановил свой выбор на клубничном пирожном на савоярди с пышной пеной взбитых сливок поверх. – И почему я не удивлен, – улыбнулся Чанбин, прикладывая карточку к терминалу. – И капучино, пожалуйста. Экспресс-свидание не продлилось и двадцати минут: Чанбин изредка поглядывал на часы, и Хенджин, чувствуя себя обузой, сидел как на иголках. И это не считая того, что диалог их едва ли состоял больше, чем из нескольких фраз. С тем же успехом они могли переписываться в катоке, сидя дома, и то беседа велась бы активнее. – Чуть не забыл! – сказал он вдруг, достав из кармана джинсов пару симпатичных плетеных браслетиков из бисера. – Это тебе. Небольшой сувенир на удачу. Я сам сплел. – Браслеты? – Чанбин, взяв презент, небрежно оглядел его. – Спасибо, конечно, но куда я буду их носить? Как-то несолидно для моих лет. – Для твоих лет? – переспросил Хенджин, больше задетый такой реакцией, нежели задавая прямой вопрос. – Все-таки в сорок четыре мужчины предпочитают носить украшения другого типа, а не всякие подростковые примочки. Он убрал браслеты в карман пиджака, явно не особенно ими заинтересовавшись. – Так сейчас модно, – безразлично отозвался Хенджин, пока что не вдумываясь в огромную цифру «27», разделявшую их. Он даже не думал, что у них настолько внушительная разница в возрасте. Даже не десять лет – почти тридцать. Целое чертово поколение. Да он старше его мамы. Зато это многое объясняет. Например, такое тотальнейшее несовпадение по их предпочтениям, взглядам на жизнь, современной музыке, кино, etc. – Не хочешь немного прогуляться? – предложил Хенджин, когда они вышли на улицу. – Здесь рядом есть небольшой сквер, очень миленький, но я нечасто здесь бываю, так почему бы, ну… не совместить? И я могу сам потом дойти до дома, тут не так далеко. И если мы не погуляем, я могу поправиться, – прибегнул он к решающему аргументу (весьма надуманному, при его-то фигуре). Чанбин приподнял обе руки, мол, убедил, сдаюсь. На улице непривычно малолюдно и темно, хотя время не такое уж и позднее – около девяти или что-то вроде того. Хенджин, почти позабывший о том, что, вообще-то, планировал немножко подуться на старшего за его холодность (если можно назвать это так), задумывает небольшую шалость, раз уж обстановка благоволит, и легонько тянет Чанбина за рукав пиджака. – Поцелуй меня, – просит он, когда они, не пройдя особенно далеко, через некоторое время садятся на одну из пустующих скамеек. Чанбин, кажется, не слишком одобрил эту затею. Он невольно напрягся и бегло окинул взглядом едва освещенную улочку на наличие случайных прохожих. – Давай лучше пойдем в машину, я так не могу. Хенджин ощутил укол горячей обиды. – Но здесь никого нет. У нас ведь свидание? – Но мы не в мотеле? – возражает ему Чанбин. – Не веди себя как маленький, пожалуйста. – А ты… будешь целовать меня только в мотелях? Или в машине? – голос Хенджина чуть дрожал, и это было очень заметно. – Ты меня слышишь? Я не могу. Зачем ты заставляешь меня выходить из своей зоны комфорта? Если я говорю «нет» – это значит «нет». Чанбин начинает немного злиться, сталкиваясь с таким поведением. Чисто ребячество, ну право! Ему не нравилось упрямство, не нравились излишние эмоции, давление и капризы, и теперь, когда это соединилось в его, прежде послушном и непроблемном партнере, он ощутил неприятное напряжение. Разумеется, он не был готов поступиться своим спокойствием ради взбалмошного мальчишки. Однако, намереваясь вновь ответить резким отказом, в последний миг он меняет свое решение – Хенджин, с его мокрым щенячьим взглядом, одновременно выбешивает еще больше и вместе с тем вызывает желание исцеловать его до алеющих губ. – В первый и последний раз, – предупреждающе говорит Чанбин, притягивая к себе младшего и целуя его. Хенджин, смаргивая выступившие слезы, плаксиво и глухо стонет в приоткрытые губы. Отвечая, он хватается за плечи мужчины, отчего-то чувствуя себя еще младше и беззащитнее, чем есть. Чанбин кусает его, толкается языком вглубь рта в попытке показать, кто на самом деле устанавливает правила. Выведенный на эмоции, он делает это без чувственного наслаждения, только лишь удовлетворяя прихоть младшего. Через некоторое время Чанбин прерывается; он вновь оглядывается по сторонам, словно беглый преступник. Никого. Он с облегчением выдыхает. – Не веди себя так больше, – сухо сказал он, вставая и поправляя галстук. – Нам пора. Ты, вроде, хотел прогуляться до дома? – Да, конечно, – Хенджин, отвернувшись. торопливо утирает влажные глаза рукавом рубашки, надеясь, что Чанбин не заметил того, как он раскис – ведь так он рискует только сильнее испортить ему настроение. – Вот и хорошо. Напиши, как придешь. Бесконечно несчастный, Хенджин кивает, будто в благодарность за внимание и за поцелуй, от которого, придя домой, он будет отходить еще с полчаса. Вымученный, выпрошенный, унизительный поцелуй.