Сейчас ночь – и здесь темно

Вильгельм не помнил, как прошло Рождество. Был какой-то ужин, какие-то люди, он говорил какую-то речь, которую написал не он. И он, кажется, вообще ни слова не понимал, просто повторял прочитанное. Он пожимал чьи-то руки, смотрел в какие-то объективы, кому-то улыбался. Но он ничего из этого не смог бы вспомнить уже через полчаса. Все было как будто в тумане, как тогда, когда он был под кайфом после смерти Эрика. И в голове крутилась только одна мысль – все это не настоящее. Все это подделка. Все люди притворяются. Елка из пластика. Гирлянды сияют так ярко, хотя сейчас ночь и должно быть темно. Все это не настоящее. А что настоящее? Осталось хоть что-то настоящее? После смерти Эрика он чувствовал себя ужасно, он был просто раздавлен. Вильгельму казалось, что у него не осталось никого. Но был Симон. Он был… как надежда. Он был единственным, что было настоящим в этом мире подделок. Но он был. Он был рядом, когда он был нужен. Он был чем-то постоянным. Не важно, что Вильгельм мог сказать или сделать, Симон всегда был рядом. А теперь… А теперь его не было. Он как будто бы просто исчез. Нет, он был. Где-то там. В Бьерстад, наверное. Вильгельм заходил в его Instagram, кажется, тысячу раз за день. Каждую минуту, когда внимание к нему ослабевало, он доставал телефон и обновлял аккаунт. Но Симон ничего не выкладывал. Хотя обычно он постил что-то с праздников и семейных событий. Но не сейчас. Ничего. Пустота. Вильгельм хотел ему написать, кажется, тысячу раз за день. Он открывал окно сообщений, и уже собирался написать «привет», но в последнее мгновенье его пальцы словно немели. И он просто захлопывал телефон и убирал его обратно в карман. Каждый раз, когда тот вибрировал, Вильгельм сходил с ума, если не мог проверить сообщение сразу. Но каждый раз это был не Симон. А потом, ночью, оставшись в одиночестве, он снова и снова смотрел то видео. Потому что там был Симон – такой настоящий. Такой, каким Вильгельм его не видел в тот момент. Но на него хотелось смотреть снова и снова. Потому что он был слишком красивым. На него хотелось смотреть до тех пор, пока его лицо не отпечатается на сетчатке, так, чтобы закрыв глаза, можно было снова его увидеть. К нему хотелось прикоснуться. Немедленно. Сейчас. Обнять и никогда не отпускать. Потому что только он был настоящим. И только эти чувства имели смысл. Вильгельм безумно жалел, что пошел на поводу у матери и заявил, что его нет на этом видео. Наверное, так было правильно для других. Но это не было правильно для него. И это не было правильно для них обоих. В тот момент он сам стал подделкой. И он не знал, что сделать, чтобы это исправить. И то, что он сделал потом – попросил Симона сохранять все в тайне – это было жестоко и не честно. Он не мог этого требовать. Он просто не хотел потерять Симона. И не хотел стать проблемой для своей семьи. Ведь, в конце концов, не важно, что о нем говорят незнакомые люди из интернета. Но что говорят его родители – важно. Если мама считает, что отношения с Симоном проблема для королевской репутации, он не может это просто так игнорировать. Хотя вся их королевская репутация – это одна большая подделка. Монархия просто красивая традиция. Титулы важны только тем, кто их носит. В реальности же это пустой звук. Титул ничего не значит, когда ты разорен. Или когда ты мертв. Так стоит ли так за него цепляться? Стоит ли продолжать этот фарс, если в итоге это только причиняет боль? Симон сказал бы, что нет. Симон сказал бы, что важен человек, а не те ярлыки, которые к нему прилагаются. Симон сказал бы… Если бы Симон был здесь… Если бы его только выслушали… Если бы… Вильгельм закрыл глаза. А сам-то он прислушивался к тому, что говорил ему Симон? Ведь тот был прав. Всегда прав. Он весь был как одно большое откровение, которое снизошло на Вильгельма. Как свет, озаривший тьму. Как ангел. Он, правда, был похож на ангела с этим дурацким светящимся обручем на голове на вечеринке посвящения. И в белой рубахе в день святой Люсии. И его голос. Это был голос ангела. Вильгельм даже пытался найти какие-нибудь записи - может, кто-то снимал выступления хора на телефон. Или Симон выкладывал что-нибудь в сеть. Но он не нашел ничего. И это было чертовски больно – не слышать его голос. Что, если он вообще бросит Хиллерска? Что, если Вильгельм больше никогда не услышит его голос? Даже думать об этом было больно. Как будто бы в комнате не осталось воздуха, и грудь словно горит изнутри. Вильгельм подошел к окну, отодвинул тяжелые занавеси и приоткрыл створку, впуская в комнату холодный воздух. С неба сыпал мелкий снежок и тут же таял, едва касаясь земли. Вильгельм достал телефон. Он снова хотел написать Симону. Им нужно поговорить. Просто поговорить. Ведь они оба… Ведь все еще можно исправить… Ведь можно? Вильгельм понял, что не уверен в этом. То, что он сделал после выступления, было импульсивно. Он ничего не планировал. Но когда услышал Симона, то просто понял, что не может потерять его. Пускай его осудят все. Вообще все, даже его родители. Пускай его возненавидят. Но он не может отпустить Симона. В конце концов, не важно, что скажут другие. Важно только то, что есть между ними. Поэтому он сделал то, что сделал. Он признался. Симону. Но и себе. Себе в первую очередь. Он признал, что чувства для него важнее всего остального. И он… наверное, ждал, что Симон ответит. Но вместо этого Симон просто пожелал ему хорошо провести Рождество. Это было невыносимо больно. Но он заслужил это, наверное. Он причинял боль Симону каждый раз, и каждый раз сожалел об этом. И снова делал больно. И он не понимал, как это изменить. И если вдруг… Если они все-таки поговорят. Обо всем этом. Просто спокойно, без эмоций. Они смогут быть вместе? Или он уже допустил критическое число ошибок, и Симон просто вычеркнет его из своей жизни? Или Симон уже его вычеркнул? Пока он просто сказал «хорошего Рождества». Он не сказал «ты мне больше не нужен». Наверное, именно это он и имел ввиду. Но он же этого не сказал. Значит, еще есть шанс? Есть надежда? Или это просто очередная иллюзия? Вильгельму сейчас очень хотелось закинуться чем-нибудь, чтобы набраться смелости сказать все, что он хотел сказать. Но Симон бы сказал, что это не правильно. Да и во дворце вряд ли он мог бы что-то достать. Но, пожалуй, это было бы весело. После такого всем точно было бы уже все равно, с кем он там встречается. А, может быть, и правда, стоит устроить скандал? Это было ужасно, когда скандал произошел не по его воле. Но если он сам будет инициатором. Пожалуй, это будет весело. Например, он может сказать, что он гей. Просто объявить об этом в своем аккаунте. И оставить комментарии открытыми. Ну что еще более ужасного могут сказать о нем? Что он позор своей семьи? Ну, это уже сказали. И что это изменило? Ничего. Зато сразу будет ясно, кто на его стороне. А кто просто поддерживает фарс. Мама, конечно, будет недовольна. Но он всегда был для нее просто запасным. Нет, конечно, она любила его. Но, кажется, репутацию она любила больше. Он должен быть хорошим. Чтобы не вызывать раздражения. Чтобы не портить репутацию. Чтобы быть на уровне. А что он чувствует на самом деле – кому это важно? Это было важно Эрику. Но Эрика нет. Это было важно Симону. Но вот именно – было. А теперь, наверное, уже не важно. Так что… он может просто достать их всех. Пусть это будет началом революции. В конце концов, что ему могут сделать? Кроме того, что, конечно, обольют помоями на каждом чертовом углу в этой стране. Но это как если перебрал алкоголя. Когда стошнит, становится легче. Нужно просто… набраться смелости. И сделать публикацию. В первый день нового года, например. Утром. Пусть вся страна начнет новый год с хорошей новости. «Привет, меня зовут Вильгельм. И я гей.» Наверное, если бы у него хватило смелости признать это с самого начала, то всего этого сейчас просто не было бы. Ему не нужно было бы скрывать отношения с Симоном. И никто не осудил бы его за то, что он попал на то видео. Да и стал бы Август выкладывать его, если бы Вильгельм сам выложил фото с Симоном в своем аккаунте? Ничего такого, конечно. Просто они вдвоем. Но он этого не сделал. Потому что боялся всего того, что все равно произошло. Его осудило общество. Но даже не это важно. Его осудила мама. Хотя он ведь не сделал ничего плохого. В драке, из-за которой его отправили в Хиллерска, он хотя бы ударил человека. А тут… Король Швеции – фигура, которая не решает ничего. Так, может быть, он может что-то решить, пока он не стал королем? Хотя бы за себя? Хотя бы попытаться?