Добро пожаловать в Потустороннее Бюро!

      На улице снова поют птицы. Погода казалась на удивление ласковой: немного душащий тёплый воздух забирался в лёгкие с потехой, норовясь развлечь себя и не замечающего в своей груди жаркий пар человека, слишком занятого насущными проблемами, чтобы обратить внимание на переменчивость природного настроения.       Мир не стоит на месте: одна живность сменяет другую, ровно как и солнце сменяет луну, покуда вслед за прохладной ночью приходит мягкий день. Полосовали окна коготки солнечных зайчиков, пока на подоконниках вовсю музицировали свои брачные песни кошки–по крайней мере, до тех пор, пока разгневанные жильцы не прервут эти серенады хлёстким ударом мокрой тряпки или грозным окриком.       Вот и Королёк сегодня, последовав зову предков, тоже вёл себя чуть более бешено, чем обычно: носился по квартире, как сайгак, с самого утра успев конкретно так достать закрывшегося в шкафу Яшку и не выспавшегося Чару, вставшего сугубо потому, что вредному животному захотелось поесть. По иронии судьбы, на кухне ему встретился очередной клиент, так что, не дожидаясь пробуждения своего золотца, он спешно ретировался из обители чертей самых разных мастей. Проще говоря, жизнь текла своим чередом.

Только Дежурный что-то долго не появлялся.

      Полдень. Под успокаивающий стук настенных часов Фриск наслаждалась свободным временем за прочтением интересной книги, так и не поднимаясь с кровати. Из шкафа доносилось чужое скрипучее дыхание, отчего-то лишь прибавляющее к сложившейся атмосфере капельку уюта. Где-то в коридоре что-то подозрительно шебуршало, однако в остальном всё было вполне спокойно.

Но недолго.

      В прихожей раздался оглушительный грохот пикирующих на пол вещей вместе с возмущённым "мяв!". Дверной проём вполне позволял разглядеть вырисовывающуюся перед глазами картину: скачущий по шкафам котик неудачно приземлился на вешалку и, закачавшись да потеряв равновесие, упал на пол, перед этим ударившись о комод, из-за чего все стоящие на нём предметы интерьера и верхняя одежда оказались на полу. —Божечки-кошечки,—В считанные секунды девушка выбежала в коридор и подхватила непутёвое пушистое создание на руки, обеспокоенно осматривая с макушки до хвоста на наличие травм—Осторожнее нужно быть, Королёк. Не поранился?       За проведённое у наших героев время животное успело прилично вырасти: вытянулось, уже больше не походя на то крошечное неуклюжее создание, что качало права с требовательным писком–теперь это был самый настоящий благородный хищник, гроза воробьёв на подоконнике и по ошибке забежавших в подъезд мышей. Правда, по габаритам Королёк был немного меньше других своих усатых собратьев, но, к великому сожалению Чары, аппетита от этого у него не уменьшилось.       Повиснув на руках хозяйки, молодой кот опустил ушки и жалобно мяукнул, проникновенно глядя в душу чистыми зелёными глазами: не потому, что больно, а для того, чтобы пожалели. Как маленький ребёнок, честное слово. —Нельзя так делать, нельзя.—С напускной серьёзностью проговорила Фриск, погладив чёрную макушку и опуская Королька на пол—Я понимаю, что тебе трудно совладать со своей дикой природой, но давай ты лучше дождёшься, пока мы пойдём гулять в парк, хорошо? В шлейке, разумеется.       Только вот Пушистый-Король-Грозовых-Туч-Неисчерпаемого-Вселенского-Зла уже не слушал: завидев под кроватью в спальне нечто жёлтое, подозрительно напоминающее его любимый мячик, он тут же ринулся прочь хищным зверем–только хвост пушистой тенью в последний раз мелькнул, прежде чем раствориться в темноте подкроватного обиталища.       Тем временем шатенка с усталым вздохом принялась за устроенный котом беспорядок: аккуратно поставила на комод чудом уцелевшую фоторамку с семейным портретом, нарисованным Яшенькой на день рождения нашей героини; закинула упавшие шляпы и шапки на подвесную полочку, затем уже стала собирать сорвавшиеся с вешалки пальто и куртки, молясь о том, чтобы шаловливый царь зверей не успел ничего поцарапать или погрызть.       "В противном случае, останется только гадать, на что конкретно пойдёт Королёк: на шапку или шаль,"—С нервным смешком подумала Фриск, вешая мужскую дублёнку на её законное место, когда из внутреннего кармана вдруг что-то выпало—"Ой..."       На полу лежала красная упаковка таблеток.       "Арипризол..."—Прочла название девушка, подняв находку на свет—"Что это? Не похоже на те успокоительные, что он пил полгода назад. Да и он сам сказал, что больше их не принимает... Тогда что это значит?"

A главное–что они забыли в его любимой дублёнке?

      "Никогда раньше не видела у него таких таблеток."—Она вновь покрутила в руках таинственную коробочку. Шестое чувство прямо-таки вопило о том, что препарат этот отнюдь не простой—"Может, стоит открыть и посмотреть...?"       Шатенка некоторое время сверлила таблетки тяжёлым взглядом, после чего, наконец, дрогнувшей рукой положила обратно во внутренний карман куртки. —Я ему доверяю.—Тихо произнесла она, ровным шагом отправившись на кухню—Он, конечно, постоянно всё скрывает, но ведь это не повод рыться в его личных вещах, правильно?       Но мысль о странных таблетках не давала ей покоя ни во время лазанья по холодильнику, ни во время нарезки колбасы, ни при сборке бутерброда. В конце концов, даже возмущённый свист чайника не сумел отогнать гнетущие мысли.

Что это за таблетки? Зачем он их принимает? Почему скрывает? Слишком много вопросов!

      "Нет, нет, нет, хватит!"—Резко тряхнув головой, Фриск откусила внушительный кусок бутерброда. Вкус плавленого сыра, колбасы и помидора на секунду вынудил забыть о всех невзгодах, но только на секунду—"Это не моё дело, не моё! Я не имею права вот так копаться в... А ведь, если подумать, я и в первый раз так поступила."       Она замерла. Вспомнилась похожая ситуация, когда она нашла успокоительные в–о ужас, какое совпадение–кармане его куртки. Чара тогда сказал, что всё из-за мигреней и проблем со сном, но... Вдруг дело ещё тогда было куда серьёзнее, чем казалось на первый взгляд?

Проходит секунда. Две. Три.

      "Какая же я дура."—Оставив недоеденное угощение на столе, героиня резко вскакивает и принимается мерить кухню нервными шагами—"Аргх, почему, ну почему я постоянно думаю только о себе? Эгоистка! Чаре было плохо, а она и не замечала! Да как у тебя только язык поворачивается говорить, что любишь его, после такого?!"       Из груди вырываются рваные вдохи и выдохи, пальцы рук напряжённо сжаты, пока сама она с трудом пытается побороть подступающую панику.       "Успокойся, успокойся, успокойся..."—Сочетание хлеба с начинкой застревает в горле комом—"Не паникуй, Фриск, спокойно..."       Шатенка останавливается. При панике всегда отлично помогают дыхательные практики! Спокойный вдох–столь же спокойный выдох. Вдох... Выдох. —Паникой я ничего не добьюсь.—Констатировала она вслух, собираясь с мыслями—Спокойно. Я просто слишком драматизирую. Откуда мне знать: может, он их уже пропил и просто забыл выкинуть упаковку. К тому же, можно будет спросить его по возвращении домой. Причин для беспокойства нет.       Кивнув самой себе, решилась-таки девица доесть свой несчастный бутерброд в пару укусов. На сытый желудок жизнь перестала казаться такой пессимистичной, так что загоняться и тревожиться лишний раз отнюдь не стоит.       Только она подошла к раковине, дабы вымыть оставшуюся после нарезки продуктов доску, как тут же обнаружилось, что моющего средства на его законном месте не оказалось. Ну ничего страшного: Чара говорил, что в самом нижнем ящике есть ещё одна запасная бутылочка.       Спустя пару мгновений героиня в этом убедилась на собственном опыте, так как эта самая бутылочка самого дешёвого средства для мытья посуды с идиотским названием «Синяя стоимость» в глаза бросилась сразу же, ровно как и... Стоп, это что, ещё одна аптечка?

Плохое предчувствие обхватило плечи и вынудило готовиться к худшему.

—У нас не настолько много лекарств, чтобы хранить их сразу в двух аптечках. Неужели кое-кто воспринял мои шутки про пенсионный возраст слишком серьёзно...?—Нахмурившись, она аккуратно взяла в руки небольшую коробочку и осторожно открыла.

Не зря заранее себя настроила: внутри её ожидал сюрприз в виде трёх упаковок «Арипризола».

      Пульс можно было почувствовать кончиками пальцев–ощутить то, как в ушах билось расшалившееся по непонятной причине сердце, оказалось проще пареной репы. В отличие от того, как этот ритм успокоить. —Уже не похоже на простое совпадение.—Золотистые глаза из раза в раз проходились по названию препарата, количеству таблеток в упаковке и лаконичной надписи "для приёма внутрь"—Что всё это вообще значит...       Она по очереди потрясла каждую из пачек: внутри зашуршали таблетки. Быстро сложив всё, как было, и не забыв при том про средство для мытья посуды, Фриск взяла со столешницы свой телефон и, по-турецки усевшись на пол, принялась вбивать во всезнающий Гугл информацию о данном препарате. Почему она просто не прочла инструкцию от уже имеющихся на руках таблеток? Разумеется, чтобы лишний раз ничего не трогать. —Лечение острых приступов шизофрении, поддерживающая терапия шизофрении, лечение острых маниакальных эпизодов биполярного расстройства первого типа...—Слова будто бы высушивали язык, отчего произносить их было чертовски неприятно—Но у Чары ведь нет ни того, ни другого.       "Или же ты просто не интересовалась."—Шепнул злой голосочек на краю сознания, вынудив девушку в очередной раз мотнуть головой и продолжить читать, перейдя уже к самому тревожному разделу–побочным эффектам.

"К наиболее частым побочным эффектам относят бессонницу, бред, психомоторное возбуждение, враждебность, нервозность, панические реакции, гиперактивность, апатию, суицидальные мысли, повышенное или пониженное либидо и ТД."

      За последнее словосочетание мозг зацепился как утопающий за спасательный круг: мгновенно в памяти всплыло воспоминание того, как перед походом к таксидермисту парень прижимал её к стене, как уже в последующие дни то и дело в его глазах вспыхивал нездоровый огонёк. И то, как он часто словно бы проваливался в свои мысли посреди бела дня, эти частые вспышки агрессии и...

Что ж, это действительно всё объясняет.

      Выключив мобильник и отставив его куда-то в сторону, она немигающим взором уставилась в потолок, переваривая всю свалившуюся на голову информацию.       "Я, конечно, знала, что он ничего мне не рассказывает, но вот чтобы до такой степени..."—Гудящий от миллиона тяжёлых мыслей мозг начал потихоньку превращаться в кашицу—"Уже и не знаю, что думать."

Ясно одно: таблетки он принимает уже давно.

      Если так подумать, то вся их слишком спонтанная любовная история началась с того, как из-за лекарств кое-кто с повышенным либидо начал распускать руки. Из-за лекарств. Из-за лекарств...

Значит ли это, что и встречаться они начали тоже... Из-за лекарств?

      Внутри всё похолодело, когда сердце, кажется, оборвалось и упало куда-то в район желудка. Дышать стало тяжело, нет– не столько тяжело, сколько больно.       "Хватит."—Она ладонью смахнула с пушистых ресниц наворачивающиеся слезинки—"Никогда нельзя делать поспешных выводов, руководствуясь одними своими догадками. Это звучит чересчур притянуто за уши, да и мы через слишком многое прошли, чтобы в итоге эти чувства оказались простым влечением."       Она поднялась на ноги и отряхнулась. Пульс до сих пор истерично бил по барабанным перепонкам. Но водопад тяжёлых, сметающих с ног мыслей было уже не остановить...

Если так подумать, то и Фриск не такой уж и невинный ангелок. Ей протянули руку–а она и ухватилась, даже несмотря на то, что перед ней был самый настоящий серийный маньяк. И почему-то так легко она начала считать этого мужчину своим возлюбленным, что даже не поняла, в какой момент это произошло. Так может, она и не любит его? Может, просто боится остаться одна–вот и навязывает себе истинность этих незрелых чувств?

Что, если это и не любовь вовсе, а всего лишь страх одиночества, подкреплённый побочным эффектом лекарства?

      Девушка похлопала себя по щекам, дабы вытрясти из головы эти отвратительные рассуждения. —Это всего лишь мои догадки,—Напомнила она себе—Которые, скорее всего, не имеют ничего общего с реальностью. Да, ситуация непонятная, но это не повод поддаваться эмоциям.       Фриск глубоко вздохнула.

Странность на странности странностью погоняет. И почему в жизни всегда должны присутствовать какие-то сложности?

      "Очевидно, чтобы не расслаблялась."—Иронично подметил внутренний голос, на что девушка только отмахнулась, словно от назойливой мухи.

Как бы то ни было, вывод напрашивается сам по себе: сегодня Чару определённо ждёт серьёзный разговор, от которого он уж точно не отвертится.

***

Проносится по помещению далёкий вой ночного ветра, облизывая испещрённые многочисленными граффити колонны.

      Слышатся ритмичные удары разрывающего одежду заточенного лезвия, что коброй с особой жестокостью вгрызалось в грудную клетку.       Алые глаза немигающе следят за тем, как до сих пор живой человек под ним хрипит и стонет, пока булькающая кровь стекает с изуродованной челюсти прямиком на пол. Хотя, человеком это освежёванное существо с застывшей на морде животной гримасой назвать можно было с большой натяжкой.       Реальность происходящего доходит до мозга рваными обрывками старой фотоплёнки, словно бы весь мир вокруг оказался заснят кем-то посторонним. Полутьма, где в блеске заострённого металла рубиновыми ручейками солёное вино насквозь пропитывает одежду, липкими пятнами склеивает между собой пальцы рук, поглощает сантиметр пола за сантиметром. Пол... Холодный, серый и грязный. Бетон, кажется.       Музыка рвущихся тканей отчего-то отзывается истомой. Человеческая кожа так мило покрывается стяжками, когда её с силой выдёргивают со своего законного места: с немного пьяным, глупым смешком парень подмечает, что это действо чем-то напоминает обдирание старых обоев со стен во время ремонта.

Что происходит, как он здесь оказался... Почему в голове стоит такой густой туман, а лицо–нет–ещё плечи и грудь объяты мерзким липким жаром, облепляющим тканью неудобной одежды...

Но неважно. Неважно.

Неважно. Неважно.

Неважно. Это всё совершенно неважно. Что более важно... Что он такое?

—Имя... Возраст...—Тихо проговаривает парень, как-то по-звериному пробуя каждое слово на вкус—Да какая разница? Ты был никем. И умер таким же... Безликим... Жалким...       Он усмехнулся и легко схватился ладонью в резиновой перчатке за выступающую челюсть. Раздаётся хруст–голова жертвы с глухим стуком оказывается повёрнута на бок. —... Отродьем.       Губы невольно тронула улыбка. Странная, неестественная, но такая привычная–пугающе уродливая.       И снова сдавленный смех. Так смеются дети, когда видят забавно виляющую хвостиком собачку. Так смеются взрослые, когда не знают, что им стоит ответить.

Так смеётся Чара, когда хочет исчезнуть.

      Лежавшее под ним и всё это время принимавшее удары тело стало походить на кровавое месиво: гигантскую взорвавшуюся тератому с торчащими во все стороны лохмотьями плоти.       Нож в руке призывно блеснул. С заворожённым видом молодой человек легко крутит его в руках, рассматривая багровые кровоподтёки, а затем... Подносит к своему горлу. Медленно, почти едва-едва проводит по гортани, опасно надавливая.

Металл холодит бледную кожу, будоража пробегающие по хребту мурашки. Щекотно. Забавно. Смешно. Грудь сдавливает от рвущегося изнутри хохота, но по какой-то причине Чара себя сдерживает. Он не замечает своих дрожащих плеч–единственное, что стоит перед глазами, это два освежёванных трупа, на одном из которых он сидит, в то время как второй лежит чуть поодаль, возле стены, ибо череп его прибит к ней какой-то длинной острой железкой.

      Лезвие выпало из рук. Русоволосый качнулся и с глухим стуком вдруг повалился на пол. Окровавленными ладонями он попробовал отползти от тела–получилось всего ничего, но ему было достаточно того, что мертвец, по крайней мере, его не трогал, как бы то странно не звучало. Чара обессиленно свернулся в позе эмбриона и замер, прикрыв глаза. Из груди всё ещё рвался смех.       Тишину развеивал только далёкий лай бродячих собак, перекликания сверчков и сдавленное дыхание парня. А ещё–едва различимый стук капель воды, стекающих с потолка, пока в лёгкие въедался сильный запах бензина.       Мир, кажется, обретает чёткость только тогда, когда молодой человек перестаёт дрожать. Он с трудом поднимается на локтях, безучастным взглядом сверля пустоту.       "Вроде отпустило."—Для верности ещё сжал и разжал ладони, дабы проверить, может ли он впринципе контролировать свои ватные конечности—"Прекрасно. Осталось только понять, что я здесь делаю, зачем я кого-то расчленил и какого лешего тут вообще происходит."       Сняв одну окровавленную перчатку, наш герой, массируя ноющий висок, принялся спешно рыться в со всеми налево и направо изменяющей памяти.       Так, кажется, мозг постепенно проясняется, а воспоминания потихоньку возвращаются, благодаря чему можно составить цепочку событий.       Утром им поступил новый заказ: призрак вполне добрейшего на вид семьянина попросил найти и разобраться с двумя отморозками, что нагнали его по дороге домой, ограбили и застрелили. Только полдня пришлось потратить на то, чтобы этих ублюдков попросту найти, ибо те на одном месте не задерживались. Итак, хорошо. Вместе с призраком парней отыскать удалось. А дальше-то почему всё как в тумане?       "Посмотрим. М~м... Так. Я заманил их на заброшенную подземную парковку. Но что было потом?"—Парень нахмурился, напрягая извилины, когда внезапное воспоминание ударило под дых, заставив пошатнуться—"А. Вспомнил."

В перекошенных животным оскалом физиономиях он узнал лица двух бывших воспитанников его детского дома.

      "Ну, тогда всё ясно,"—Отряхнувшись от пыли и налипшего на рабочую одежду мяса, Чара размял ноющие мышцы и оглядел устроенный им беспорядок—"М-да, погорячился чуток, ничего не скажешь."       С этими мыслями он начал наводить порядок, оттаскивая то, что осталось от трупов, в сторону, дабы обрядить это чудо-юдо в мусорные пакеты да и выбросить по дороге домой. Он также немножко привёл их "в надлежащий вид"... А пока наш герой устраивает уборку, хотелось бы прояснить, почему его переклинило до такой степени, что он едва не потерял память.       Галлюцинации становились сильнее день ото дня. Единственное, что, пожалуй, можно было назвать самым настоящим благословением–это спокойный сон, так как в обнимку с Фриск видения прошлого его не тревожили. Тем не менее, всё становилось всё хуже и хуже: медленно, но верно, воспоминания, которые хотелось навсегда похоронить внутри себя, поедали его заживо, обгладывая косточку за косточкой.       Держащие небольшую канистру с перекисью водорода руки всё ещё подрагивают, пока прозрачная жидкость растекается по бетону, проникая в пористую структуру и растворяя тёмные разводы. Нос щипает от въедливого запаха моющего средства–дешёвый ароматизатор лимона, вразрез с заявлениями производителей на упаковке, делает ощущения только в десять раз хуже.       "Такими темпами я и сдохнуть могу, если ничего не предпринимать."—Осознание пришло бочком, особо надолго в голове не задерживаясь и как такового страха не вызывая—"... Да ладно, до этого же как-то выживал? Ну вот и всё."       Оттирая остатки человеческого организма от стены, он умышленно старался не вспоминать о хмуром взгляде Фриск, когда та в очередной раз пыталась завязать диалог на тему его жизни. Во время поездки на ферму он как будто бы набрался смелости об этом поговорить, но на следующий день, не сумев всё же себя побороть, сослался на очередной заказ.       Сзади послышалась какая-то возня, из-за чего парень рефлекторно обернулся и выхватил из-за пазухи пистолет. Готовое в любой миг атаковать дуло угрожающе поблёскивало чёрным жемчугом: опасно, но завораживающе. Как бы то ни было, страшиться понапрасну не пришлось, ибо холодный алый взор наткнулся только на маячущего у его саквояжа голубя, так что пистолет пришлось спрятать обратно и вернуться к первостепенной задаче–мытью стены.       Серо-зелёная птица, смешно дёргая головой, что-то тихо закурлыкала себе под клюв. С интересом наблюдая за действиями русоволосого, обнаглевшее крылатое создание, не торопясь улетать, крошечными шажками обошло его по периметру. Остановилось, изучающе наклонив голову: Чара всё так же не обращал на него внимание. По-видимому, решив, что угрозы от человека явно ждать не придётся, голубь осторожно принялся подходить к нему, забавно переступая лапками, пока не остановился совсем вплотную, снова тихо курлыкнув. —... Было бы прекрасно, если бы она и дальше ничего не знала.—Устало вздохнул наш герой и опустил взгляд на стоящую рядом птицу.       В пустых и глупых глазах той он почему-то уловил осуждение. —Эй, вот только не надо на меня так смотреть!—Раздражённо бросил он, вернувшись к чересчур энергичной уборке—У меня есть причины так поступать.       Но налитые отравленным вином рубины сами собой вновь вернулись к городской летающей крысе. Она немного жутковато пялилась на него, словно уличив во лжи не только к ним с Фриск, но и к самому себе, укоризненно курлыкнув. —Не ложь, а намеренное сокрытие правды...—Тихо поправил себя Чара и недовольно цокнул, обратившись к птице—Это ради нашего же блага. Хотя, как будто ты что-то понимаешь.       Поклевав немного собственные перья, голубь ещё пару мгновений смотрел на парня туповатым взглядом, после чего курлыкнул напоследок и, вдруг взмыв в воздух, улетел, гулким эхом разнося по подземной парковке хлопанье крыльев. —Сам такой!—Донеслось ему в догонку, но животного уже и след простыл.

***

      Дорогу освещали автомобильные фары. Эти мелькающие то и дело механические светлячки носились по проезжей части, сменяя друг друга с характерным шарканьем шин об потемневший асфальт и редкими сигнальными вскриками.       Ночь облепила небо беззвёздной тёмно-синей плёнкой. Её царапали усыпанные листвой верхушки когтистых деревьев, скрывая под собой тенью скользящего между домами человека. Лицо его было скрыто капюшоном и медицинской маской. В одной руке он нёс внушительных размеров чёрный саквояж, в другой же–два достаточно больших мусорных пакета.       Любимый автомобиль пришлось припарковать подальше от места расправы–так, на всякий случай–поэтому пройтись было попросту необходимо, по пути заодно и выбросив мусор.       Ночной бриз обнадёживающе колыхал шнурки ветровки, будто бы пытаясь помочь почувствовать себя немного легче. В воздухе отчётливо прослеживался аромат свежескошенной общественными работниками травы, выпечки из пока ещё открытой булочной и тёплого асфальта–был бы наш герой в немного иной ситуации, то наверняка прогулялся бы среди пустынных дорожек из разноцветного кирпича, норовясь разглядеть сквозь шуршащие листья деревьев кусочек беззвёздного неба. Но, к горю распевшихся сверчков, насладиться весенней красотой в лунном свете попросту не представлялось возможным. Двигаясь по подворотням, то и дело срезая через не внушающие доверия переулки, Чара ощущал себя, мягко говоря, отвратительно: мало того, что физически устал, как собака, так ещё и морально хотелось просто вздёрнуться.

Чтобы пакеты не вызвали особых подозрений, трупы потерпели некоторые... Видоизменения. Там, на парковке, средь столбов и тогда ещё не убранной крови, парню пришлось собственноручно распотрошить оставшиеся от трупов части, раскладывая их по пакетам чуть ли не по кусочкам. Обломанная косточка за косточкой с налипшей на ней плотью, пока ещё тёплые внутренние органы, с трудом выдавливаемые из глазниц глазные яблоки. Руки и ноги отрубать простым ножом, ожидаемо, тяжело: пришлось задействовать ножовку. Постепенно Чара перестал различать в кровавой подоплёке хоть что-то кроме мяса. Изуродованного, мерзкого мяса, вызывающего непреодолимый приступ тошноты. Отвратительный запах смешавшихся друг с другом жидкостей, слизи, соков и отходов жизнедеятельности напоминал что-то приторно-сладкое, невыносимое. Блуждающий взор считал рёбра, пока из недр сознания подступал липкий страх. Первобытный, животный страх, который он надеялся больше никогда не испытывать. Душащий страх, заставляющий тебя захлёбываться собственными слезами в душной кладовке в качестве наказания. Страх, царапающий стенки желудка в очередной раз, когда вместо еды ты получаешь комковатую овсяную кашу с битым стеклом. Ты можешь убрать все кусочки, однако один–тот крохотный, что ты попросту не разглядел–в лучшем случае не воткнётся тебе в мягкие ткани пищеварительной системы. Страх, с рвотой подступающий, когда тебе в рот насильно впихивают весь спичечный коробок, проверяя, сколько ты сможешь съесть при условии, что тебя толком не кормили последние четыре дня. Хорошо хоть, что те спички оказались уже использованные.

      Парня тряхнуло, когда поднявшийся ветер ненавязчиво вытянул его из застигшего врасплох кошмара. Ноги сами принесли Чару к укрытым навесом мусорным контейнерам, что находились в одном из случайных дворов–буквально в пяти шагах от детской площадки. Зловоние остатков гниющей еды и другой гадости смогло в кои-то веки перебить забравшийся под кожу смрад человеческих потрохов.       Русоволосый тряхнул головой и, едва не засипев от натуги, закинул плотно завязанные тяжёлые пакеты в один из контейнеров. Такое, казалось бы, обыденное действо, но спина вдруг нежданно-негаданно отозвалась возмущённым хрустом.       "Дело сделано."—Посильнее натянув капюшон на лицо, он зашагал прочь, а если быть точнее–именно в ту сторону, где оставил свою ненаглядную кроху.—"Терпеть не могу таскать трупы–поясница потом ноет так, что хоть волком вой."       Под защитой медицинской маски лицо само собой скривилось. Старость не радость, молодость не жизнь. Не хватало только здоровье подкосить для полного счастья.       Неторопливым шагом он вышел на широкую асфальтрованную дорожку, что, по изначальным сценариям архитекторов, видимо, вела в подобие сквера под окнами инкубаторских многоэтажек. Блуждающий кармин, что в ночной тишине отдавал тусклым сиянием, оглядывал редких прохожих, мирно спящих под козырьками магазинов бродячих собак и самодовольных голубей, деловито забиравшихся под лавки в поисках хлебных крошек. Мыслей не было никаких. Спешно пытался отвлечься, перевести внимание на окружающую действительность и не уходить в свои мысли–не получалось. Хотелось просто отключить мозг и не думать впринципе: абстрагироваться от скребущихся на душе кошек и липкого беспричинного детского страха, что, казалось, преследовал его по пятам.

***

      Часы в тёмном коридоре пробили полдвенадцатого–то было единственным, что с монотонным стуком развеивало непривычную тишину давно уснувшей квартиры. Ключ в замочной скважине нервно повернулся, прежде чем входная дверь отворилась, а на пороге возник с ног до головы облачённый в чёрное невысокий силуэт, сливающийся с окружающей его мглой. Он стянул с себя маску и закинул куда-то в район комода, с дёрганьем снял ветровку и повесил на крючок, после чего едва сдержался, чтобы не отшвырнуть ботинки подальше: сказалась излишняя зацикленность на порядке.       Чара уже собирался было на цыпочках пробраться в ванную, дабы ненароком не разбудить обитателей его маленького крова, когда с внезапным щелчком выключателя коридор озарился тёплым желтовато-оранжевым светом.       В дверном проёме спальни стояла никто иная, как Фриск собственной персоной, прислонившись к косяку с непривычно отстранённым выражением лица. —Ох, золотце, я тебя разбудил?—Тут же состроил миловидную улыбочку парень—Оу, или нет, погоди, судя по отсутствию вороньего гнезда на голове... Неужели ты меня ждала? Право, не стоило, котёнок. Но если так сильно соскучилась, то.... —Да, ждала.—Девушка оборвала его на полуслове—Чара, нам нужно поговорить.       Тот, с совершенно расслабленным видом встав перед зеркалом, снял с русых волос резинку и, недовольно цокнув при виде растрепавшейся причёски, взял с комода расчёску и попытался исправить это недоразумение. —Вот так сразу, прямо с порога?—Скучающе протянул он с ленивой улыбкой, краем глаза поглядывая на шатенку—Эх, а я-то надеялся на ласковое «С возвращением, дорогой!». Неужели всё настолько серьёзно? —Я нашла твои таблетки.       Одна фраза. Всего одна фраза на корню поменяла царившую атмосферу: в воздухе застыло напряжение, клокочущее под кожей неровным пульсом. От внимания Фриск не укрылось, как Чару малость передёрнуло, да только случилось то настолько быстро, что нельзя сказать наверняка, не было ли это простым обманом зрения. —Это произошло совершенно случайно, я правда не копалась в твоих вещах.—Язык кое-как сумел оправдаться, подбирать слова получалось с трудом—Тем не менее, я жду от тебя объяснений. Пожалуйста.       Девушка надеялась, что поступает правильно. Чувство вины хлестало сердце при мысли о том, что ей придётся давить на него и буквально душить навязчивым поиском правды, однако она попросту больше не могла так жить: её отравляло незнание, всё то недоверие, что снежным комом постепенно росло. И это ведь после всего долгого пути, что они прошли вместе.       Собеседник всё ещё молчал, глядя перед собой непроницаемым карминовым взором. Наконец, он обратил на неё внимание, нацепив на лицо ещё одну очаровательную улыбку. —Ишь, как бровки свела. Сама серьёзность~!—Хриплый голос звучал пугающе непринуждённо—Слушай, если ты не заметила, я сейчас немно~ожечко в крови, так что я, пожалуй, пойду в душ. Ты не против? Вот и чудненько...~♪       Они стояли неподвижно всего пару мгновений, прежде чем оба сорвались с места: парень–в ванную, девушка–за ним. К великому сожалению, он успел захлопнуть дверь прямо у шатенки перед носом, потому ей оставалось только обессиленно крикнуть в ответ: —Чара Дримурр, сейчас же прекратите этот цирк! —Что ты сказала?—Донеслось по ту сторону приглушённое—Ой~ой, извини, но из-за воды я тебя совсе~е~ем не слышу!

В подтверждение этих слов в ванной зашипела душевая лейка.

      "Как дитё малое, честное слово..."—Раздражённо выдохнув, Фриск изнемождённо потёрла переносицу—"Ладно. Пойду хоть чайник поставлю: у нас в ванной всё равно нет никаких потайных проходов или скрытых бункеров... Вроде как."

***

      Обычно столь уютная и комфортная кухня сейчас казалась чрезвычайно тесной–тесной настолько, что даже дышать становится тяжело. С окружающей обстановкой резонировали и птицами кружащие в сердце чувства, главным из которых по праву считался страх.       "Всё будет хорошо."—С лёгким движением пальцев синее пламя в конфорке погасло, когда и собирающийся завопить чайник тут же послушно умолк—"Мы поговорим, расставим все точки над «и». Но почему мне тогда так страшно?"

Возможно, потому, что неизвестность пугает. Да и решимость с виной сцепились как кошка с собакой, мешая рационально мыслить. С одной стороны Фриск не хотела лезть Чаре в душу, а с другой она намеревалась восстановить чёртову справедливость.

      Неспешные шаги вынудили с замирающим сердцем обернуться.       Уже в домашней одежде Чара без лишних слов сел за стол, сцепив между собой длинные пальцы. Его бесцеремонный и совершенно не заинтересованный в продуктивном диалоге вид явно не располагал к подходящему руслу, да только пути назад всё равно не было.       Шатенка молча села напротив. Надеяться, что возлюбленный сам всё поймёт и первым во всём сознается, было попросту наивно, потому пришлось бить сразу с козырей: —Зачем ты принимаешь Арипризол? —Врач выписала.       Этот голос прозвучал слишком незнакомо, заставив героиню незаметно поёжиться, гадая лишний раз, правильно ли она вообще поступила, начав этот разговор. —У тебя ведь нет ни шизофрении, ни биполярного расстройства.—Она осеклась на секунду—Или есть?       Молодой человек глубоко вздохнул, как если бы ему пришлось учить уму-разуму несмышлёного ребёнка. —Нет у меня ни того, ни другого.—Он расслабленно откинулся на спинку стула и прикрыл глаза—Просто эта дура неправильный диагноз мне поставила, вот и всё. —Тогда зачем ты пьёшь их? —Для здоровья. —Чара, зачем ты пьёшь эти таблетки? —Ты сейчас устраиваешь мне допрос? —Именно, я устраиваю тебе допрос!—На повышенных тонах пролепетала девушка, после чего тут же взяла себя в руки и тихо добавила—Пожалуйста, прекрати всё это. —Что "это"? —Скрываться от меня.—Сухая констатация шла вразрез с полными нескрываемой грусти золотистыми очами—Убегать от проблем. —А у нас разве есть какие-то проблемы? —Да, Чара, есть!—Окончательно потеряв хладнокровие, её голос перешёл на отчаянный крик, когда сама Фриск резко вскочила—Я устала от этой лжи, от этих бесконечных утаек и откладываний на потом. Хватит уже кормить меня обещаниями, тебе так сложно просто взять и поговорить?! —Да, сложно!—Неожиданно рявкнул в ответ парень, уже уставший держать маску ледяного спокойствия—Аргх, тебе, блядь, обязательно лезть, куда не просят? Нельзя просто в стороночке посидеть и не совать свой нос в мою личную жизнь–я что, так много прошу? —Я пыталась не вмешиваться, но это просто переходит все границы!—Она эмоционально махнула рукой—Ты не говоришь мне абсолютно ничего, ты постоянно что-то скрываешь, ни на что не отвечаешь–к чему вся эта таинственность, если мы знакомы восемь, мать твою, лет?! —Оу, правда? Действительно, к чему все эти загадки!—Злая усмешка исказила бледное лицо, когда Чара тоже встал с насиженного места—А мне напомнить, кто из нас молчал все эти восемь лет о ёбнутых родителях, которые обращались с тобой, как с животным?!       Девушка отшатнулась, словно её ударили. В расплавленном золоте очей читался шок вперемешку с ошеломлением. Сказанные на эмоциях слова больно полоснули по сердцу–к сожалению, заметить это удалось слишком поздно. —Да, признаю, это была моя ошибка.—Её голос предательски дрогнул—Но именно из-за неё я и решила, что между нами таких секретов быть не должно. —Ты решила, Фриск!—Красноречиво подчеркнул молодой человек—А меня ты, блядь, спросила, надо ли оно мне?

Эмоции накалялись стремительнее вулканической магмы: никто не знал, как далеко эта словесная перепалка может зайти, однако остановиться уже никак не получалось.

—А ты сам не помнишь?—Возразила в ответ шатенка—В тот день, когда мы впервые поругались из-за этого, мы обсудили это и пришли к пониманию. Мы дали клятву на мизинцах, что больше никаких секретов и тайн, что отныне всё будем решать вместе. И ты был не против, ты дал слово! —А что мне оставалось делать?! —Не врать мне!—Она уже чуть ли не слезами захлёбывалась от переполняющей её обиды—То есть, ты просто взял и соврал мне? Вот так просто? Для тебя действительно это ничего не значит? Значит, я для тебя тоже ничего не значу?!       Русоволосый резко приблизился и схватил девушку за плечи. —Фриск, хватит.... —Нет, не хватит!—Та принялась брыкаться, в то время как жидкий хрусталь её печали уже потихоньку скапливался в уголках чистых глаз—Ответь уже честно в конце концов: я для тебя правда такое пустое место...? —Нет же!       Он всё не отпускал, попросту не позволяя отойти, дрожащие пальцы сжали пальцы девичьей футболки. —Тогда почему ты так себя ведёшь?! —Да потому что я боюсь тебя потерять!       Случайно вырвавшийся окрик остановил их обоих: замерев, заплаканная героиня в непонимании сверлила собеседника взглядом, в то время как тот молча пытался переварить то, что только что сказал. —Что...?       Проходит несколько мучительно долгих секунд. С усталым вздохом он несильно стиснул её плечи и опустил голову, отчего рыжая чёлка не позволила прочесть выражение бледного лица.

По-видимому, сопротивляться больше не было смысла.

—Ты и без того слишком много знаешь. Я впринципе не понимаю, почему ты до сих пор находишься рядом, зная, что я убийца,—Чара едва шевелил губами. Каждое слово давалось тяжело, буквально лишая способности нормально доносить свои мысли—Я не хочу, я... Я просто пытался...       Путаница в голове не позволяла с первого раза нащупать правильную нить, дабы распутать клубок внутренних переживаний. Однако собеседница слушала предельно терпеливо, позволяя собраться с силами. —....Пытался сделать видимость нормальной семьи. Без грязи, без крови...—Он сглотнул—Ты и так намучилась. Я просто хотел, чтобы мы жили хотя бы в иллюзии чего-то обычного и...       Мягко коснувшаяся его щеки девичья ладонь заставила парня вздрогнуть и поднять глаза.

В алом, обычно нечитаемом взоре, где время от времени плясали дьявольские огоньки, сейчас застыли страх и безысходность.

—Мне не нужна "нормальная" семья,—Её шелестящий голос осторожно пытался достучаться до него, когда губы тронула печальная улыбка—Мне нужен ты.       Молчание оказалось красноречивее любых произнесённых слов: они просто молчали, глядя друг на друга, ведя странную, одним лишь им понятную беседу сцепившихся неестественно тёмного, потерявшего всякий смысл рубина и спокойного, окутывающего теплотой золотого песка. —Даже, если я чудовище? —Ты не чудовище. —Почему ты так уверена? —Потому что я знаю. —Даже, если я сделаю так?

Тишину разрезал звук глухого удара.

      Всё произошло резко и быстро, словно хлопок или выстрел из пистолета: Молодой человек внезапно сжал её горло, прислонив тем самым шатенку к холодильнику. Безо всяких объяснений и предупреждений. —Ты слепо игнорируешь одну важную деталь: я сумасшедший, Фриск.—Хрипло проговорил Чара с противоестественным ему равнодушием—Я в любой момент могу слететь с катушек и просто убить тебя.

Или, по крайней мере, только делал вид, что ему на свою даму сердца плевать с высокой колокольни.

      Нервно сглотнуть не получалось, но это и не требовалось: девушка была спокойна как удав. Скорее, она даже почувствовала себя как никогда счастливой–и этому была конкретная причина. —Ты этого не сделаешь. —Почему? —Потому что ты не хочешь делать мне больно.       Пусть он грозился убить её, сжимал дрожащие пальцы и пытался что-то доказать, она просто... Не боялась. Она знала, что он способен на это, что не раз это делал с другими своими жертвами–но ей не было страшно.

Она точно знала, что он не навредит ей.

      "Всё потому, что я ему доверяю."—Закономерно этим мыслям мужские руки отпустили её горло, тогда как златоглазка лишь спрятала взгляд в пол, борясь с желанием улыбнуться—"Значит, действительно люблю."       Послышался тяжёлый вздох. —Ладно, ты права.—Русоволосый напрочь отказывался смотреть ей в глаза—И всё же...       Поняв, что тот по инерции который раз уже пытается искать оправдания, Фриск была вынуждена самостоятельно разрешить данную ситуацию. —Чара,—Она вновь взяла его лицо в свои ладони—Почему ты так сильно боишься открыться мне?       И тихий ответ срывается на выдохе сам собой: —Потому что боюсь, что ты возненавидишь меня.       Её губы снова тронула тёплая улыбка. Лучистая, столь по-настоящему солнечная, будто бы действительно способная осветить собой весь мир. —Глупенький,—Она ласково провела большим пальцем по его скуле—Нет ничего, что заставило бы меня это сделать.       Он затаил дыхание, ощущая то, как всего одно бархатное прикосновение отзывается в сердце приятной, но до жути тоскливой болью. Бледная ладонь накрыла девичью в особом, эмоционально интимном жесте, без всей этой напускной весёлости.       Отчего-то Чара уловил в её нежных золотистых глазах недостающую ему смелость. Что-то, что вынудило наконец-то вздохнуть полной грудью и осторожно разжать паучьи лапки липкого страха. Губы сжались в тонкую линию, прежде чем молвить о том, что мешало ему спать по ночам. —Это произошло двенадцать лет назад.

***

      Натянутое по самые уши тонкое одеяло никак не спасало от гуляющего по приюту сквозняка. Хотя бы длинные шелковистые волосы позволяли голове не мёрзнуть–уже что-то, не зря их отращивал столько лет.       Пышные реснички с трудом распахиваются, уже заранее прекрасно осознавая, что предстанет перед глазами.       Наполненная холодным светом комната с множеством детских кроватей–изогнутых, с покрытыми ржавчиной хлипкими белыми ножками. Пропитавшие это место затхлость и сырость по ощущениям забирались ребёнку даже в кости, играясь с любыми трещинками и зазубринками, с любопытством наблюдая за дрожью его слабого тельца.       Чистые глазки быстренько огляделись вокруг, проверяя, есть ли здесь кто-нибудь ещё. Удаётся расслышать лишь скрежет крысиных лапок, копошащихся под полом клопов и тараканов да тихое сопение нескольких спящих воспитанников детского дома. Больше никого, к огромной радости.       Мальчик садится на кровати и, свесив ноги, касается ими гнилого пола. Морозец обжигает босые стопы–всё никак нельзя привыкнуть к этому чувству. Он моргает, пытаясь сфокусировать плывущий взгляд и останавливает его на висящем на стене календаре. Красный бегунок застыл на дате шестнадцатого июня.       Ребёнок всё же сползает с дырявого матраса и опускается на корточки, чтобы достать из под кровати коробку с личными вещами. Почему-то ему стало неуютно просто от осознания того, что в этот день он впринципе поднялся на ноги.

Как-никак, сегодня день его рождения.

      Старая чёрная футболка и шорты. Перед тем, как надеть одежду, на всякий случай ребёнок несколько раз её встряхивает. Как и ожидалось, из ткани выпало несколько крупных рыжих тараканов–кроха испуганно отшатнулся, прежде чем насекомые успели бы с одежды перекинуться к нему на руки и ноги. Упавшие на дощатый пол создания, крутя длинными усиками, не растерялись и быстро разбежались по ближайшим щёлочкам–словно их и не было никогда.       Сердечко билось чересчур быстро, а по позвоночнику пробежал холодок–хоть не тараканы, уже спасибо. Успев проглотить испуганный вскрик, мальчик неотрывно глядел на пол, пытаясь усмирить бешеный пульс.       Ему не в первый раз подкладывают в вещи насекомых, однако менее страшно и мерзко от этого не становится.       "Мне их даже жалко."—Заметил про себя русоволосый, осторожно оглядывая одежду на наличие других «сюрпризов»—"Эти букашки ведь тоже жертвы."

Но лучше от этого на душе почему-то не становится.

      Тысячу раз убедившись, что яиц создания отложить не успели, он в кои-то веки переоделся. Вновь осмотрелся по сторонам, сделал шаг вперёд–деревяшка под ногой противно заскрипела, на что ребёнок только сморщил носик. Сделал ещё один осторожный шажок в неизвестность, ещё, ещё, ещё... Пока в коридоре не послышались чьи-то оживлённые голоса.       Внезапная паника накрыла с головой смертоносным цунами, липкий страх защипал глаза, а сердце ушло в пятки, мгновенно остановившись. Он боялся всех, кто так или иначе встречался ему в стенах приюта, ибо добра от таких людей ожидать явно не стоит. Подгоняемый ужасом, мальчик принялся лихорадочно озираться по сторонам в поисках укрытия. Ничего подходящего рядом нет, до кровати не добежит–не успеет...       Русоволосый бросается вперёд и, прижавшись спиной к холодной стене, прячется за дверью–как раз в тот момент, когда в комнату входят хохочущие дети. Он боится дышать, боится повернуть голову или сделать хоть одно малейшее движение. Они ведь услышат. Услышат, как скрипят его кости, как шуршит ткань старой одежды, как стучит его крошечное сердце.       Мальчик находит в себе силы сглотнуть и аккуратно выглянуть из своего укрытия. Дети не обращали на него внимание, словно тот был простой тенью, потому он, мысленно уже чуть ли не крича от радости, уловив подходящий момент, быстро выпорхнул из-за двери и опрометью вылетел в коридор. Бегать особо не получалось: покрытые всевозможными ссадинами и синяками, подверженные регулярным вывихам ноги плохо слушались, но всё же крохе удалось остаться незамеченным по пути в библиотеку, где он намеревался провести время за очередной книжкой, содержание которой он поцитатхно может рассказать даже в три часа ночи с закрытыми глазами.

Для многих детей его возраста день рождения становится счастливой и знаменательной датой, однако в этом месте законы свои. Дети здесь ненавидят дни рождения настолько же, насколько и сам этот детский дом. Почему? Ответ достаточно прост: с каждым годом шанс того, что тебя заберут, медленно, но верно уменьшается. Никому не нужен взрослый ребёнок–все предпочитают несмышлёных малышей, которых ещё можно воспитать, как своих собственных.

      Устроившись в углу маленькой пыльной комнатки, мальчик и сам не заметил, как в его руках оказалась книжка про гадкого утёнка. Да и всё теперь: время более не имело смысла рядом с самой любимой на свете книгой. —«Полечу-ка я к этим царственным птицам; они, наверное, убьют меня за то, что я, такой безобразный, осмелился приблизиться к ним, но пусть! Лучше быть убитыми ими, чем сносить щипки уток и кур, толчки птичницы да терпеть холод и голод зимою!»—Своим тоненьким голоском тихо повторил мальчик вслух и невидящим взором уставился куда-то сквозь страницы.

Он больше не лелеял пустые мечты о счастливом доме и любящей семье. Он прекрасно понимал, что подобная ему половая тряпка годится разве что только для издевательств, но никак не для ласки. И всё же, где-то глубоко в душе он всё ещё надеялся на то, что мама заберёт его отсюда.

***

Душная, сплошь и рядом пропитанная запахами безвкусной еды столовая сейчас невыносимо давила на мозг.

—Нет, ну это что за безобразие!—Причитала тучная женщина, вышагивая перед понуро опустившим голову ребёнком—Средь бела дня этот дрянной мальчишка опять безобразничает!       На фоне его крошечной фигурки она выглядела до ужаса огромной и пугающей, но особенный страх внушали её злые поросячьи глаза, большими тёмными точками выступающие на морщинистом лице. Мальчик испуганно сжался всем телом, когда бородавчатая повариха схватила его за ухо и принялась безудержно трясти, как тряпичную куклу. —Я тебя ещё раз спрашиваю,—Разъярённой гарпией рявкнула она, брызнув в лицо слюной—Ты как посмел все сладости с кухни стащить?! Совсем уже оборзел! Я сколько раз повторяла: у нас деньги на еду фиксированные, как ты этого не понимаешь, бестолочь?       Ухо горело адским пламенем. Русоволосый только молча выслушивал ложные обвинения в свою сторону, стараясь перетерпеть, лишний раз не замечать ничего вокруг. Позади поварихи наблюдала за разворачивающимся представлением мерзкая шайка, уже который раз спихивающая на нашего героя все свои грешки: Артём гадко улыбался, почёсывая прыщавую щёку, в то время как два увальня рядом едва сдерживали гиенье хихиканье. Четвёртого–долговязого и самого старшего Павла—с ними почему-то не было.

Интересно, а когда они собственноручно заставили ребёнка проглотить вместе с перьями мясо расчленённой ими его любимой канарейки, то после они так же мерзко смеялись?

      Мальчика передёрнуло от резкого приступа тошноты, на что повариха вновь начала кричать что-то нечленораздельное: он её больше не слушал. Звон в ушах, слившийся в какофонию разгневанных криков и смеха сводил с ума, а в разгорячённой голове родилась немножко безумная идея. Безумная, но заманчивая.

"Всё равно хуже не будет."

—Простите, тётушка...—Он вдруг поднял на неё свои слезящиеся глазки—Вы такая хорошая, а я подвёл вас тем, что ввёл в заблуждение. Простите меня, пожалуйста!       Не ожидавшая такого резкого обращения женщина в грязном, пропитанном жиром сером фартуке растерянно округлила глаза. —В какое заблуждение?       Сердце заплясало от прилива странной, доселе не ощущаемой злой радости–крошка даже вздрогнул, не понимая, что с ним такое, однако слова с языка слетали непроизвольно. —Мне Артём сказал, чтобы я взял вину на себя за то, что он с его ребятами обворовали кухню,—Эта странная речь была враньём лишь наполовину, ибо сказанное про сплочение гиен являлось чистейшей правдой—Но я не могу больше врать такому хорошему человеку, как вы! Вы ведь нам как мама!       Смесь совершенно разных эмоций отразилась на уродливом лице: растерянность сменилась на гнев, гнев–на удивление, в то время как удивление передало бразды правления умильности. —Ты ж мой мальчик, извини, что я на тебя так,—Рот желтоватых зубов изогнулся в кривой улыбке, прежде чем превратиться в оскал, что на сей раз был обращён далеко не к нашему герою—Так это вы, оборванцы, всё это затеяли?! Ещё и бедного ребёнка привлекли! Марш сюда, паршивцы, я вам сейчас такую трёпку устрою–мало не покажется!       На душе стало непривычно легко и светло–впервые за долгое время после смерти Золотушечки. Конечно, было немного совестно: в конце концов, нельзя радоваться, когда другим людям больно, но, с другой стороны, они ведь это заслужили, правильно?       Русоволосый мог бы улыбнуться тому, как разгневанная повариха с половником наперевес грузной походкой отправилась надирать уши настоящим преступникам.       Мог бы, если бы не поймал полный неприкрытой ненависти взгляд главаря шайки, пред тем как тот скрылся от тучной женщины в коридоре. Этот взгляд, пробирающий до мурашек, до бьющегося в горле сердца и обхватывающего конечности липкого страха, в котором так и читалась фраза:

"Ты труп."

***

И расплата за свой маленький акт неповиновения не заставила себя долго ждать.

      Прямо сейчас брыкающегося мальчика грубо волочили за волосы по полу. Пусть от боли на глаза наворачивались слёзы, он попросту не мог позволить себе расплакаться, так как это могло бы лишь ещё сильнее раззадорить этих мерзавцев. Или, если быть точнее, мерзавца.       Артём с силой толкнул ребёнка в ванную и закрыл за ними облезлую дверь на ржавую щеколду.       Узоры потрескавшейся кафельной плитки грязно-жёлтого цвета впились в глаза, ослепляя. Холодно. На ум невольно пришли воспоминания того, как мальчик принёс сюда хрупкую канарейку со сломанным крылышком–и тут же их отогнал, пятясь по полу ближе к раковине, пока обидчик нарочито медленно наступал, словно мясник, пришедший заколоть ягнёнка на праздничный стол. —Ты, гнида патлатая, не на того рот открыла,—Прошипел прыщавый бугай с такой вселенской злобой в голосе, что кроха едва не зажмурился от страха—Я был с тобой достаточно добрым, но ты, блядь, сам себе могилу вырыл.       Он запустил руку во внутренний карман своей кофты и вынул оттуда... Внушительных размеров ржавые ножницы: непонятно только, садовые или портные, да и откуда он их достал–тоже. —Н-нет, не надо!—Вскрикнул мальчик, выставляя руки перед собой и забиваясь в угол, как перепуганное животное. Пальцы рук и ног онемели от ужаса. Холодно. Страшно. Очень страшно... —А чё ты ссыкуешь? Я тебе по доброте душевной тут причёску сделать решил.—Артём выдал кривую ухмылку, что определённо не значила ничего хорошего.       Обидчик двинулся вперёд и, несмотря на все слабые попытки отбиться, намотал на кулак рыжевато-русые длинные волосы и рванул на себя. Ребёнок закричал–и его грубо толкнули на раковину. Тот согнулся и засипел от боли, когда рёбра больно ударились о мутный желтоватый фаянс, наверняка при том отбив парочку внутренних органов. —Стой и не рыпайся.—Его ткнули лицом прямо в раковину, не забыв перед этим стукнуть черепом об потемневший кран.

Панический ужас захлестнул с головой бурей первобытного страха за себя и свою жизнь. Он сплёлся с ноющей болью во всём теле, принося с собой жуткую мысль: убьёт. Он действительно убьёт его, если ничего не предпринимать...

      Поднявшаяся прямиком из глубин всего сущего жажда жизни разогнала по венам адреналин. Не осознавая того, что творит, он резко ударяет обидчика локтем в живот и, подгадав момент, резко выхватывает из его рук оружие и отскакивает в сторону, тяжело дыша. —Н-не подходи!—Выставив перед собой ножницы, русоволосый с заплаканными глазами направил их на Артёма.       Пытался храбриться, показаться сильным: даже дрожь в голосе кое-как унял. Однако бугай даже бровью не повёл, лишь сильнее раззадорившись. —Чё, дурик, угрожать мне вздумал?—Он саркастично изогнул бровь—Ну попробуй. Может, ещё свою тупую мамашу сюда позовёшь? А, вспомнил. У тебя ж её нет.       Обида вперемешку с ненавистью обвила конечности ядовитой змеёй, да только яд тот был для него одного целебным. Мальчик сглотнул, его дрожащие слабенькие пальцы в любой момент грозились уронить единственный шанс на спасение на раскрошенную плитку. —Давай-давай, нападай.—С насмешливым вызовом бросил прыщавый увалень—Да ты ж максимум только зареветь и можешь, нытик! "Уа-уа!"—Он издевательски передразнил плачущего младенца—Бесполезный и жалкий кусок дерьма.       Глаза защипало. Он ненавидел свою беспомощность, ненавидел эти постоянные насмешки и издевательства–и всё сугубо потому, что он слабее? Но так ведь нельзя. Это ведь неправильно. Почему этот мир настолько несправедлив...? —Скажи спасибо, что из-за нас твоя жизнь вообще обрела смысл.—Продолжал ублюдок—А я тут, кстати, на днях выпавшего из гнезда воробушка видел. Чё, повторим?

Безудержная ярость и концентрированная ненависть ударили в голову при одном только таком грязном упоминании птиц.

—Заткнись!—Крикнув не своим голосом, ребёнок с несвойственной ему прытью кинулся на оппонента и толкнул его на раковину.       Завязалась потасовка. Артём успел несколько раз ударить кроху головой об грязный кафель, оставляя на гладкой поверхности свежие кровавые пятна. Поняв, что силы не равны, в попытке защитить себя, гонимый сплетённым с адреналином страхом мальчик принялся вслепую махать ножницами перед собой, надеясь, что это хоть что-нибудь изменит. Он слышал гадкий смех совсем близко, всё продолжал махать своим жалким оружием, всё продолжал и продолжал, закружил в какофонии этот мерзкий гиений хохот...! Пока они вдруг не воткнулись во что-то.       Артём тут же завопил резаной свиньёй, когда ржавое лезвие воткнулось ему прямо в левый глаз. Ребёнок оружие из рук не выпускал: нутро упрямо подсказывало продолжать давить. Липкий язык страха в очередной раз облизнул горло. Не представляя, что делать, он толкнул обидчика на раковину и принялся со всей силы молотить его ножницами в глазницу, чтобы тот замолчал.       Во все стороны брызнула кровь, брыкающийся бугай пару раз больно ударил мальчика в живот, прежде чем резко обмяк, когда ножницы прошлись насквозь, едва ли не уткнувшись в череп.       Только тогда русоволосый разжал сжимающие кольца пальцы и опустил взгляд на свои руки, где кое-где остались багровые пятнышки.       Он осторожно ткнул потяжелевшее на фаянсе тело, испуганно округлив глаза. Артём не дышал. Его оставшийся правый глаз–болотистый и мутный–остекленел. Там, где ещё пару мгновений назад кипела злоба, сейчас застыла одна лишь пустота. —Он умер...—Тихо прошептал ребёнок себе под нос, как будто пробуя каждое слово на вкус, не веря, что это произошло на самом деле.

Он чувствовал себя очень... Странно. Ужас постепенно отступал, сменяясь абсолютным безразличием. Он мог прямо сейчас заплакать, испугаться, расстроиться или даже обрадоваться кончине своего главного обидчика, однако он не ощущал ровным счётом ничего. Ничего, кроме расслабления и спокойствия, которых он не чувствовал на протяжении всей своей недолгой жизни.

"И это всё? Так просто?"

      Он бездумно вытащил ножницы из чужого черепа и столкнул потяжелевшее тело на пол, после чего взглянул в мутное старое зеркало. Нездоровые красные глаза, бледная кожа, женоподобные черты и длинные рыжевато-русые волосы до поясницы–многие воспитательницы часто говорили, что он похож на милую девочку, что он прямо-таки ангелочек во плоти, что таких очаровашек всегда разбирают самыми первыми.

Лгуны.

      Внешность человека не меняет. От осознания того, что ещё пару минут назад он, как трусливое животное, жалостно просил о пощаде, язык обжигала горечь, ибо на душе становилось премерзотнейше. Больше не хотелось иметь ничего общего с той безвольной тряпкой, о которую все вытирали ноги. Трусливым зайчонком, который только и мог, что прятаться по углам в надежде на то, что его не тронут. Вот же–этот ублюдок, что со своей шайкой издевался над ним последние годы: он лежит у него в ногах с пробитой глазницей, бездыханный и жалкий.

Достаточно было просто дать ему отпор, чтобы эта рожа больше никогда и ни на кого не смотрела свысока.

      Мальчик аккуратно щёлкнул ржавыми ножницами. Покрытые какой-то странной слизью и кровью, пусть и с огромным трудом, но они поддались. Ровно как и он, поддавшись минутному душевному порыву, вдруг взял в другую руку прядь блестящих в противном дрожащем свете рыжих волос.       Он всегда так гордился ими: своими длинными и ухоженными локонами. Они были его единственным достоинством, сокровищем почти таким же драгоценным, как и первый друг. Он часто представлял, как безликая мама будет с улыбкой на устах говорить нежным певчим голоском, как он похож на неё; она бы заплетала ему причёски, напевая про себя нежные песенки.

Но какой от них вообще прок, если мама никогда не заберёт его, а Золотушечки больше нет? Ненужный мусор и ещё одно доказательство своей собственной слабости.

Чик-чик-чик.

      Длинные пряди падают на пол, в раковину, да даже на валяющийся под ногами труп–ребёнку не было совершено никакого дела до того, что его сейчас окружает. И снова чик-чик, чик-чик...       Наконец, алый взгляд оценивающе проходится по отражению. Каре чуть ниже подбородка выглядело неровно, с окровавленными топорщимися концами, а чёлка, которую он заодно себе сделал, вообще напоминала штрих-код, однако... Мальчик был рад. Он был доволен. Ему в кои-то веки понравилось то, что он увидел в зеркале.       Он вновь взглянул на бездыханное тело. И кое-что осознал.

Жизнь, оказывается, так хрупка: вот человек ходит, дышит, разговаривает о том да сём–а в следующую минуту он уже будет лежать без признаков жизни. Никто не узнает, что было в его голове, всем будет плевать на то, кем он родился, кем был, кем стал. Потому что после смерти он становится всего лишь гниющей оболочкой из кожи, мяса и костей. Тогда почему же некоторые тешат своё эго, издеваясь над слабыми? Это садизм. Жажда чувствовать своё превосходство, удовольствие от того, как при виде тебя глаза трясущейся жертвы наполняются слезами, отчаянием, страхом. И ведь это всего лишь дети, а что будет там, дальше–в мире взрослых? Слабым там места нет. Либо ты на вершине, либо ты в самом низу пищевой цепочки. Закон, который был продиктован ещё самой матушкой природой, где ничтожные слабаки всегда погибали жалкой смертью.

—В этом мире может работать только одно правило,—Тихо прошелестел ребёнок, глядя в зеркало невидящим взором, крутя при этом в руках окровавленные ножницы—Убей или будь убитым.       И отражение вдруг улыбнулось: так странно, жутко, но так... Располагающе. —Ты прав. Это очень мудрые мысли, ты действительно стал на год взрослее.—Согласилось оно, одобрительно мурлыча и щуря кошачьи карминовые очи—С днём рождения, Чара.

А тот и сам не заметил, как губы его расплылись в ответной улыбке. Такой же жуткой, непривычной и немного безумной.

***

      Парень замолчал, позволяя Фриск переварить услышанное.       Ночь навязчиво стучалась в окно, недовольная кусочком солнца в кухне одной маленькой съёмной квартиры. Где-то на дороге взревел двигатель огромной фуры, отчего тишина на мгновение заполнилась чуть отдалённым грохотом колёс и кузова, заглушившись, впрочем, монотонным гудением холодильника.       Наконец, девушка собралась уже что-то сказать, как Чара вновь оборвал её поток мыслей раньше, чем тот успел сорваться с губ. —После этого меня пытались забрать шесть семей,—На бледном лице эта упомянутая вскользь информация никак не отразилась—Но никто из них не выдерживал больше двух недель–все отдавали обратно. Кроме Ториель.       Он тихо вздохнул, собираясь с мыслями. —Я пью таблетки из-за галлюцинаций. Из-за паничек, из-за нервных срывов.—Молодой человек раздражённо всплеснул руками—Я закрываю глаза и вижу, как меня забивают в каком-нибудь углу до потери сознания или заставляют глотать гвозди–и то, это в лучшем случае. Те десять лет, проведённые в Аду, я пытаюсь забыть уже двенадцать. Безрезультатно, как видишь.       Шатенка молчала, внимательно следя за тем, как раскрывает душу перед ней самый профессиональный лицемер, которого она только знала. —Я уже давно с ума сошёл. И я не знаю, что мне делать.—Признался он, понизив тон, и горько усмехнулся—Даю официальное разрешение всю оставшуюся жизнь называть меня жалким. —Ты не жалкий.—Наконец произнесла Фриск, делая решительный шаг вперёд—Ты столько лет пытался выжить, будучи ещё совсем ребёнком... И это при том, как сильно тебя травмировали. —И кто я тогда, если не жалкий? —Мой герой.       Он пару секунд молча смотрел на неё, прежде чем потереть переносицу и крепко зажмуриться, после чего вдруг порывисто обнял, не говоря ни слова.       Они, не подчиняясь особо царящему в голове хаосу, опустились на холодный кафель, чей лёгкий морозец не взывал к детскому страху или панике, а наоборот–отрезвлял, помогая привести заплутавшие в закоулках разума мысли в порядок. —Прости меня за то, что сомневалась в тебе.—Проговорила девушка в успокаивающей тишине—Стоило проявлять к тебе больше уважения. —Прости и ты меня за то, что не доверял.—Было ей запоздалым ответом—Нужно было сразу во всём разобраться.       Чара, едва ли не распластавшись на полу, уткнулся лицом в девичью грудь, обняв её за талию так крепко, что, казалось, попросту боялся, что всё это могло оказаться простым наваждением. Шатенка лишь мягко поглаживала его по голове, перебирая отдающие медью в тёплом свете лампочки локоны, про себя лишний раз отмечая, что подобное, пожалуй, за всё время их общения происходит впервые.

Впервые именно он находит утешение в её объятиях, а не она в его. Так непривычно. Сколько раз за всё это время она слышала слова поддержки и успокаивающий шёпот, тогда как сам он ни разу даже слезинки не проронил, держа внутри себя такой тяжёлый груз воспоминаний и всего того пережитого ужаса, что день за днём заживо его пожирали.

      "В те моменты, когда надежды на спасение уже не было, ты всегда приходил защитить меня. Подарил любовь, уют, семью, в конце концов."—Фриск устало прикрыла глаза—"Ты имеешь право побыть слабым. Так что позволь и мне тебя защитить, когда ты так сильно в этом нуждаешься." —Не бросай меня.—Тихо прошептал чересчур хриплый голос в ткань чёрной футболки—Я готов даже умереть ради тебя, только не бросай. —Не говори так,—Раздался в ответ успокаивающий шелест весенней травы—Я тебя не брошу. —Не бросай меня. —Не брошу.

Но он всё повторял одну единственную фразу, словно давно заученную мантру, снова и снова. И вновь, из раза в раз, один и тот же ответ в едва различимом шёпоте терялся в гомоне расшалившегося за окном ветерка, хлещущего свежей древесной листвой в окна, пока в одной маленькой съёмной квартире поздно ночью, сидя на кухонном полу, два человека твердили друг другу одно и то же, пока остывал на плите давно скипевший чайник.