Добро пожаловать в Потустороннее Бюро!

      Рано или поздно должно было так произойти, что любовь к излишней экономии однажды сыграла с Чарой злую шутку. Так и случилось, ибо в их крошечной съёмной квартирке произошла довольно нестандартная поломка: в спальне выпало окно. Да, именно выпало — ни с того ни с сего просто взяло и выпало, едва не придавив успевшего соскочить с кровати Королька, у которого после этого случая явно осталась психологическая травма. Конечно, двухчасовыми страданиями Чары всё более-менее удалось починить, но, с сомнением поглядывая на обмотанную изолентой ручку, парень настоятельно попросил своих жильцов не открывать форточку на проветривание и в целом даже не прикасаться к этой конструкции. Спорить, разумеется, никто не стал.       Согласитесь, начало довольно динамичное, однако виноват в этом отнюдь не новый манер повествования: о чём речь, если даже время года, прямо как проблемный подросток, стало демонстрировать всему миру свою хаотичность. Весна и без того была наполнена событиями, а теперь так вообще разогналась не на шутку. Вместе с почками на древесных ветвях, откуда гроздьями свисала сочная зелень, или пищащим в гнёздах лысыми птенчиками, вылуплялись и разного рода неожиданности. Конкретно для Фриск стал сюрпризом тот факт, что Яшка, оказывается, умеет впадать в спячку. Непонятно, зачем ему это, ведь обычно в это время года из спячки именно выходят, но да не нам судить потусторонних созданий: у них, может быть, свой особый цикл. Как объяснил молодой человек, уже сталкивавшийся с индивидуальной особенностью квартиранта, длится это недолго, недельки три максимум. И всё же Яшенька стал настолько привычной частью их быта, что без этого достающего до потолка максимально жуткого гуманоидного создания стало чуть-чуть грустно. Сильнее всего потерю переживал Королёк, ведь теперь играть целый день, пока хозяева заняты, ему было не с кем, поэтому котик проводил всё своё время за сном или порчей мебели. Естественно, от душевной тоски, а не от вредности.       И Дежурного не видать: Фриск не видела его скрюченного силуэта даже в подъезде, где он всегда ошивался. Тем не менее, Чара только рукой махнул, заявив, что тот не пропадёт, пока сама девица, в целом, была и не против отсутствия этой нечести. Уж извините, но насколько бы относительно мирным не был метровый плотоядный паук, будто бы вылезший прямиком из ночных кошмаров, арахнофобу всё равно было бы некомфортно в его присутствии, и это ещё мягко сказано.       Короче говоря, дни идут своим чередом, если не считать эту непривычную тишину в обыденно столь оживлённой квартире, наполненной непринуждёнными разговорами за чашечкой чая с мёдом, рычанием, мяуканьем и клацаньем челюстей. А сейчас каждый будто сам по себе: все в разное время просыпаются, работают, едят, ложатся спать. И у каждого в голове слишком много невысказанных переживаний, несмотря на то, что не так давно благодаря излишней настойчивости Фриск наша проблемная парочка потихоньку начала выстраивать фундамент доверительных здоровых отношений. Точнее, настолько здоровых, насколько возможно в их особенном случае.

Любовь, доверие, даже готовность выслушать и открыться: у них было всё. Всё, кроме свободного времени.

      Вечер четверга заявил о себе довольно громко. Хлопнула входная дверь — и атмосфера в квартире вмиг стала чуть оживлённее, ибо от только что прибывшего Чары настолько сильно веяло положительной энергетикой, что он чуть ли не светился от счастья. Явление это было крайне неожиданное, учитывая, что на днях у него случился нервный срыв, вчера он оплачивал коммуналку, а послезавтра нужно было внести ежемесячный платёж по кредиту. Иными словами, поводов улыбаться не так уж и много. — Золотко, ты не поверишь, что я принёс~! — Он буквально пропел эту фразу, гладя за ушком подскочившего от неожиданности Королька, который просто хотел спокойно подремать на комоде — Держу пари, ты будешь в по~олном восторге! Твои предположения? — Надежды на светлое будущее...? —Непонимающе протянула Фриск, выглядывая из спальни. Заспанная, потому что после занятий у неё хватало сил лишь на то, чтобы дойти до кровати. Пару мгновений её недоумённый золотистый взгляд сверлил хитрую физиономию, прежде чем девушка, кажется, начала понимать ход мыслей возлюбленного — Погоди...       Чёрный котик переводил внимание с одного хозяина на другую, вторя тиканью настенных часов ритмичным махом длинного хвоста: его, как обычно, никто посвятить в курс дела не удосужился. — Даю подсказку: от этого оргазм будет не хуже, чем от моих пальцев. — Парень расстегнул барсетку, выдерживая интригу — Ну так что? Совсем нет идей? Ты ведь та~а~ак долго этого ждала, а теперь просто забыла? Тц-тц-тц, золотце, ну как так можно? — Быть не может... — Она притворно ахнула, прикрыв рот ладонью, и сделала робкий шаг к возлюбленному, невзначай поправляя накинутую на плечи мужскую кофту — Неужели ты наконец-то выдашь мне...? — Зарплату~! — Чара хитро прищурился, теребя в руках свой фиолетовый дамский кошелёк — Дуй-ка сюда.       Дважды повторять не надо: Фриск, у которой ввиду довольно насыщенной молодости закончились карманные деньги, только и ждала заветного дня, когда ей, как приличному работнику на пол ставки, наконец-то выдадут обещанную зарплату. Поглядите: теперь, вон, нетерпеливой кошечкой крутится вокруг него, пока тот отсчитывает заветные купюры. «Меркантильность!» — скажете вы? А вот и нет. Просто тяжело, когда твой парень и лучший друг в одном лице ещё и твой начальник. — Так, ну слушай... Последний заказ от неупокоенного духа дворника, которого КамАЗ переехал прежде, чем он успел закончить работу, ты выполнила на ура. Прибавим ещё некоторую местную нечисть и в целом выходит плюс-минус тысяч шесть. — Серьёзно заключил Чара и незаметно вздохнул, стреляя потемневшими алыми глазами то на выжидающую Фриск, то на кошелёк.       У девушки от озвученного перехватило дыхание, однако... — Но? — Переспросила она, уже по опыту прекрасно зная, что сейчас начнётся.

Красные рубины вспыхнули огоньками дьявольского веселья. Ну что за человек, ей-богу.

— Но, учитывая, что в начале недели Королёк порвал шторы, это придётся вычесть. Помимо всего прочего, если считать двадцать процентов руководству, транспортный налог за служебный автомобиль, а также не стоит забывать и про НДФЛ, в итоге у нас получается.... — С абсолютно невиннейшим лицом Чара торжественно вложил ей в ладони итоговую сумму — Вот твои честно заработанные семьсот сорок девять рублей, солнышко. — Иногда у меня возникает спонтанное желание задушить тебя подушкой, пока ты спишь. С этого дня я перестану его контролировать. — Если ты хочешь разнообразить нашу постельную жизнь, то так тому и быть, — Мурлыкнул парень, упорхнув на кухню. Послышался противный, но давно ставший родным скрип открывающихся шкафчиков — У нас же остался горячий шоколад? — На нижней полке. — Со вздохом сложив добычу в карман, девица нехотно поплелась следом и, заторможенно протерев ладонью заспанные глаза, оперлась плечом о дверной косяк — Спасибо уж на том, что за жильё и продукты платить не заставляешь. — Пресвятой макаронный монстр, да за кого ты меня принимаешь? — Драматично ахнул Чара, ставя электрический чайник — Нужно быть чудовищем, чтобы обкрадывать собственную девушку! Никогда не понимал таких людей.       Вытаскивая из холодильника пакет молока, он был готов поклясться, что Фриск закатила глаза и тихо усмехнулась. — Действительно.       Мягкий тёплый свет струился по плитке с дурацким цветочным орнаментом, в детской шалости касаясь кружева сдвинутой шторки. Гордая красавица-герань смотрелась в окно, не то наблюдая за вечерней суетой снаружи, не то просто разглядывая отражение своих умопомрачительных листьев. Снаружи рано потемнело, но ещё пока не успели вспыхнуть первые росинки звёзд, отчего взятый в окружение хрущёвок двор вырядился в рясу таинственности. До слуха донёсся пронзительный лай далёкой собачьей своры, в ответ на что у прошмыгнувшего в кухню Королька шерсть встала дыбом.       Бороться за справедливость наша героиня не стала: затея эта абсолютно бесполезная. Да и какой смысл, если перед ней уже стоят две дымящиеся кружки горячего шоколада? Вот и Фриск так подумала, сидя за столом и едва-едва касаясь пальцами горячей керамики. На некоторое время можно позволить себе потеряться в обжигающем паре, кусающем губы и щёки знакомыми с детства сладковато-молочными нотками. Слабенько моргает желтоватый свет, и стало вдруг так по-домашнему уютно, что даже в сон клонить начало. Нежность приторного напитка отлично дополнял терпкий запах кофе, исходивший от Чариной кофты: хотелось укрыться ею с головой, если, конечно, не представится альтернатива в лице объятий с её обладателем. В окно ненавязчиво стучится приятная весенняя прохлада. Чудесный вечер с ароматом горячего шоколада.       Подперев рукой щёку, Чара закусывает губу, постукивая ногтем по краю кружки — задумался о чём-то, с таким же туманным, как у Фриск, выражением лица считая припаркованные во дворе автомобили. — Дельце одно есть. — Наконец нарушает он тишину, чем вызывает у спутницы добрый смешок. — Ты говоришь как бандит из фильма про лихие девяностые. — Одно твоё слово, золотце, и я буду кем угодно. — Сколько бы раз он её не использовал, эта лисья ухмылочка никогда не потеряет своего шарма — Но, если тебя это смущает, перефразирую: в бюро новый заказ.       По стене пробежала маленькая тень: настоящий хозяин квартиры, а именно monsieur Пушистый-Король-Грозовых-Туч-Неисчерпаемого-Вселенского-Зла, заприметив, что почему-то в данный момент он не является центром Вселенной, решил ненавязчиво напомнить непутёвым хозяевам о своём присутствии. Хвост его (уже не такой пушистый, как раньше, зато неплохо так удлинившийся) дёрнулся, прижался к полу вместе с ловким охотником, когда тот, едва не упав, грациозно прыгнул к Чаре на колени и улёгся клубочком. Тот был не против. — «В бюро», а не «у нас». Значит, едешь только ты. — В точку. Зато довольно крупный, — Бледная рука почесала мурчащее создание за ушком — Если всё пройдёт хорошо, смогу закрыть кредит на пару годков раньше. И гардероб тебе обновить заодно, а то тут, как погляжу, установился коммунистический режим, потому что вся одежда в шкафу автоматически превратилась в «нашу». — Парень метнул красноречивый взгляд на свою кофту — Я-то не против, конечно, тебе всё к лицу, но можно же себе настроение шоппингом поднять иногда? — Если такой, как ты, произнёс слово «шоппинг» — значит, заказ действительно очень крупный… — Деликатно проигнорировав закатывающего глаза сожителя, Фриск задала самый главный вопрос — В чём подвох? — А подвох в том, моя милая, что мне придётся уехать в командировочку дня на четыре, пять... Может и неделю. — Боюсь представить, что же это за заказ. — Да там ничего такого, с чем я бы не справился, — Пустяково заверил её Чара, положив руку на сердце. Следом, тем не менее, кармины глаз потеплели, приобретая оттенок серьёзности. — Я вот, разве что, за тебя переживаю. Как ты тут без меня будешь? Пропадёшь ведь: к концу недели эти троглодиты будут с голодухи твой труп делить, если ты, конечно, не сожжёшь кухню раньше. — Ты говорил, что у меня начало хорошо получаться. — Не спорю, я тебе доверяю. Но я не доверяю плите.       Они снова замолчали, уставившись в окно. Каждый думал о своём, но мысли волей-неволей пересекались в скорой разлуке— в том, к примеру, как одной быть, если внезапно отключат горячую воду или какие дороги второму выбрать, чтобы сэкономить на бензине. И не было там никаких сердечных мук по типу «как же я буду жить без тебя всю эту неделю?», увольте: оба прекрасно знали, что интернет и сотовую связь придумали не просто так. Хотя оба и невольно соглашались в том, что будут друг по дружке скучать. Они и так видятся редко для живущих вместе людей. Чара не спит толком, бегая по заказам как ужаленный; Фриск же, к огромному своему сожалению, вынуждена просиживать вторую половину дня за уроками, которые как будто разжижали ей мозг вместо того, чтобы приносить пользу, ибо эта чёртова тригонометрия когда-нибудь обязательно сведёт девушку в могилу. В общем, тяжела жизнь молодёжи, но что-то мы отвлеклись от основного повествования.       Девушка обняла себя за плечи, посильнее закутываясь в мужскую кофту. Сама не поняла, почему резко почувствовала себя так холодно. Может, отопление отключили? — Будь осторожен, хорошо? — Тихо попросил её шелестящий голос.       Чара так опешил, что даже перестал гладить возмущённо взглянувшего на него кота. — Чего это ты вдруг? — Просто захотелось сказать.       Их взгляды встретились. Искренность произнесённых слов теплилась в полуприкрытом ресницами золоте. В эту минуту её сидящий напротив силуэт выдавал нечто степенное, чего парень до сего момента почему-то не замечал. Она сильно повзрослела с тех пор, как одинокой снежной ночью он забрал её с остановки возле дома: продрогшую, дрожащую от холода, обиды и льющихся по щекам слёз, вцепившуюся в куртку так крепко, словно от реакции Чары на её признание в чувствах зависела судьба целого мира. А, может быть, так оно и было. В любом случае, каждое движение, каждый пронзительный взгляд и терпеливое спокойствие, с которым Фриск встречала стыдный подкат, важную новость или просто сокровенные мысли пробуждали внутри такое щемящее чувство, что приходилось крепко зажмурить глаза на рваном выдохе, пока губы сами собой молвили тихое, но такое твёрдое: — Я люблю тебя.       Девушка моргнула, и её тёплый, несколько смущённый взгляд привиделся молодому человеку пленительнее, чем когда-либо. — Чего это ты вдруг…?       Королёк выгнулся дугой, когда Чара лениво откинулся на спинку стула, беспечно проводя пальцами по лоснящейся шерсти. — Да так, — Алые глаза скользнули к окну всего на доли секунды, прежде чем вернуться, и бледное лицо исказила обворожительная лисья улыбка — Просто захотелось сказать.

***

Это было давно. Так давно, что воспоминания того времени, слипшись комками манной каши на завтраке в детском саду, превратились в нечто бесформенное и однотонное. Детство, одним словом: совершенно не запоминающееся унылое детство, веющее холодной постелью и беспокойным сном. Но вот именно ту ночь выбросить из головы было невозможно, несмотря на то, что образы и тени минувших лет уже давно поблекли. Один конкретный эпизод всё не давал покоя: мучил, иногда душил, снова и снова напоминая... О чём же он напоминал?

      Комната тонет в вязкой ночной темноте: такой, что даже ручкой пошевелить тяжело. И не хочется. Не хочется ни двигаться, ни открывать глаза, замотавшись в одеяло, словно в кокон. В соседней комнате ругаются родители, под скрипучей кроватью что-то ползёт, что-то двигается, что-то дышит, обманывая доверчивое детское воображение.       В углу детской лежала мышеловка. Прибитую железным прутиком ещё вчера умершую крысу доедали личинки мух, копошащиеся в сыреющей рябой шёрстке. Перекатываясь под её шкуркой, насекомые будто бы трутся друг о друга так липко, так мерзко, так звучно, что...       Резко раздавшийся материнский вопль заглушает всё остальное, вынуждая зарыться лицом в подушку. Это было впервые, когда родители так громко ругались, и крохотное сердечко замирало каждый раз, когда из-за стены доносился звон бьющегося стекла и крики, крики, эти бесконечные страшные крики... Часть девочки намеревалась выйти из комнаты и попросить маму с папой перестать ругаться, пока другая дрожала от страха, моля о том, чтобы поскорее наступила тишина, пожалуйста, пожалуйста, только пускай они прекратят, пожалуйста...       И всё же для своих четырёх лет эта девочка была очень смелой. Ей не хотелось, чтобы родители продолжили ругаться, ведь закончиться это могло очень и очень плохо — так подсказывал ритмично отбивающий собственные шажочки пульс, пока малышка осторожно пыталась слезть с кровати и на трясущихся ножках подойти к двери. Густая мгла отталкивала, качала из стороны в сторону, как кораблик в море, из-за чего кроха едва не упала; воображение рисовало причудливые тени скрюченных рук, готовых в любой момент высунуться из под кровати и схватить за пятку.       Пальчики касаются ручки двери — с первого раза она не поддаётся. В коридор выглядывает взлохмаченная головка, пытаясь разглядеть в темноте хоть что-нибудь. Крики родителей становятся всё громче, всё требовательнее. Нельзя распознать, о чём именно они так громко спорят: для ребёнка их жуткие вопли больше напоминают рычание животных. Неуклюжая детская фигурка идёт в сторону кухни — туда, где горит свет. Холодный воздух ощупывает щёчки, отчего нижняя губа по инерции дрожит. Лавируя между клубящейся чернотой, девочка оказывается перед дверью и, заглянув в щёлку...

Жёлтые глазки с застывшими в них слезинками испуганно округляются, сердце заболело так резко, что едва не разорвалось. Под самым потолком висела паутина, где огромной тушей возвышался толстый паук. Жуткий, несуразный, с длинными лапищами, он, кажется, был размером с саму кроху или даже больше. Из мохнатой морды выглядывали клыки, множество чёрных бездушных глаз, похожих на крупные бусины, немигающе смотрели на маленького ребёнка, пока тот не в состоянии был даже пошевелиться. А потом папа впервые ударил маму.

Совсем маленькие дети могут видеть нечисть, но со временем этот дар просто пропадает: психика крепнет, а мысли о странных существах списываются на проделки фантазии, если и вовсе не забываются, словно сон. Но далеко не все дети вырастают в спокойной обстановке, согласитесь? Некоторым приходится видеть, слышать, испытывать на себе боль, которую не каждый взрослый может вынести. По-настоящему травмирующий опыт создаёт брешь в психике, и ребёнок, сам того не желая, к своему несчастью становится полноправным обладателем дара видеть потусторонний мир. Так было и с нашей героиней. Она не помнит всех деталей, но сковывающий по рукам и ногам страх перед жуткими глазами ощущался столь ярко, словно всё это произошло вчера.

Не сказать, что она ненавидела своё детство: у неё его просто не было. Девушка об этом не думала, никак не воспринимала, и просто спокойно жила дальше, не видя в этом никакой проблемы. Но один конкретный эпизод всё не давал покоя: мучил, иногда душил, снова и снова напоминая о том, почему Фриск боится пауков.

Сегодня он тоже приснился. Это стало одной из причин, почему вновь заснуть у девушки не получалось.

      Ночь казалась немного тоскливой: ветер за окном как-то грустно завывает, да и обычно без остановки гудящие машины отчего-то молчали. И лежащая в позе эмбриона на пружинистой кровати Фриск полностью разделяла это унылое настроение.       Набитая гусиным пухом подушка на соседней половине приятно пахнет кондиционером для белья: ни единого намёка на то, что обычно здесь спит кто-то ещё. Да и в целом создавалось ощущение, словно спят эти двое порознь. Девушка никогда не видела его спящее лицо, но иногда... Иногда так хотелось просто поваляться вместе в обнимку, послав куда подальше будильник, клиентов, школу — и пусть весь мир подождёт. Но, к сожелению, Ромео и Джульетте не суждено было проснуться вместе, потому что совы и жаворонки априори не созданы друг для друга. Как это грустно.       "Мы скоро совсем видеться перестанем такими темпами..."—Свернувшийся калачиком Королёк, сладко посапывая рядышком, дёргая пушистым ушком каждый раз, когда хозяйка проводила ладонью по его шёрстке—"Дурак ты, Чара."       Уснуть она, как уже было сказано, не могла: помимо вышеупомянутого что-то тревожное не давало покоя. Ещё и общее состояние в последнее время оставляло желать лучшего. Как это обычно бывает, мозг посчитал именно это время суток самым оптимальным для решения глобальных проблем: начиная с психологических травм Чары и заканчивая тяжёлым бременем существования. Конкретно в эту минуту мысли были заняты ненавистной школой: всё чаще девушка задумывалась о том, зачем вообще каждый день туда ходит, тратя бесценное время впустую. Нет, конечно, образование важно, однако для человека, который в свои восемнадцать даже с планами на будущее не определился, это немного...       "Хочу быть официанткой в кошачьем кафе."—Тихое мурчание чёрной тучки действовало на напряжённый мозг очень даже успокаивающе—"Не думаю, что для этого требуется красный диплом."       Чара с недавних пор чуть-чуть оклемался, лишний раз даже и не вспоминая о своей недавней истерике: да и не до этого было, ибо кредит сам себя не выплатит, а довольно странноватую разношёрстную семью кормить чем-то надо.       Стоило бы найти подработку, чтобы облегчить его ношу, но, снова-таки, чёртова школа с её чёртовой второй сменой. Буквально единственная школа в городе со второй сменой для старшеклассников. Отвратительно. Что же делать, что же делать...

Рассуждения нарушил глухой стук во входную дверь. Учитывая, что у них есть звонок, это вдвойне странно.

      Подумав, что ей померещилось, Фриск зажмурилась и укрылась одеялом с головой. Но стук раздался вновь, чем не на шутку встревожил котика. Тот встрепенулся, поднялся на лапы, распушился в негодовании–только недоумевающие нефриты больших глазок в темноте сверкают.       "С его отъезда прошло всего три дня. Рановато возвращаться. К тому же, он всегда берёт с собой ключ."—Зашуршали простыни, скрипнули пружины старого матраса–девушка села, свесив ноги с кровати. Ворс колючего ковра щекотал ступни—"И кому так неймётся..."       Украдкой она заглянула в телефон–время было полвторого. Кого в такое время могло принести?       "Клиенты обычно через дверь не заходят."—Скрипнули половицы, когда шатенка в одной небесно-голубой футболке направилась в коридор—"А те, кто знаком с понятием вежливости, ночью на приём не приходят."       В голове ютилась наивная мысль, что, может быть, кто-то просто ошибся дверью, но... В два часа ночи? Сомнительно.       Ритмичный стук продолжается, теперь уже громче. Прерывается на короткую паузу. Раздаётся вновь. Как будто стоящий за дверью свято убеждён, что его непременно услышат и не проигнорируют.       Босые ноги обжигает прохлада лакированных старых досок, когда Фриск осторожно, сопровождаемая настойчивым стуком, на цыпочках забегает на кухню и берёт из ящика увесистый кухонный нож. Металл холодно блестит, будто бы светясь изнутри: ладонь поудобнее перехватывает рукоять. Хрупкая фигура решительно ступает в темноту коридора, сливаясь с тиканьем настенных часов и стуком незваного гостя, останавливается у входной двери. Свет включать не стала: мало ли, что. —Кто там? — Спросила она, проигнорировав глазок. Что-то ей подсказывало, что смотреть туда было бы не самой лучшей идеей.       На несколько мгновений стук затих, утонув в напряжённой тишине. Фриск могла расслышать сиплое дыхание из шкафа, едва различимый шёпот ветра, гуляющего где-то на улице. И вдруг из-за двери раздаётся глубокий, спокойный мужской голос: —Открой дверь и узнаешь.       В его пугающе ровном, слишком плавном тоне, было что-то странное. Непонятно, что именно, но девушка моментально определила, что это не человек... Вероятнее всего. Версию с маньяком откидывать раньше времени не стоит. —Если вы из налоговой, то мой муж умер два года назад.       Чара просил в его отсутствие использовать эту фразу едва ли не повсеместно. Как, собственно, и все остальные фразы из каталога специальных фразочек для самых крайних случаев.       Голос раздумывал всего несколько мгновений. —Я не из налоговой.— Ни малейшего удивления. Как будто этот ответ был ожидаем, как будто это было обычным делом. Следом последовало чуть более выразительное — Обещаю, я просто хочу поговорить. Ничего больше. —Никого нет дома.       Снова тишина. Настолько тяжёлая, что давит на барабанные перепонки; такая мерзкая, что тиканье часов становится благословением. Девушка делает вдох — и на выдохе ручка поворачивается. Не бешено дёргается, как это часто показывают в дешёвых триллерах, нет, совсем нет: всего лишь лёгкий, размеренный поворот — словно кто-то проверяет, действительно заперта ли дверь.       По ту сторону звякает металлическая пластинка, закрывающая замочную скважину. Оттуда доносится тихий, почти интимный шёпот, отчего позвоночник прошибает ледяным холодом: —Но ты же дома, Фриск.       Темнота в коридоре стала почти осязаемой: ею можно было дышать, ею можно было задохнуться. Этот кто-то знает её имя, ещё и так издевательски растягивает каждую букву. Ладонь сильнее стискивает рукоятку кухонного ножа: тихий низкий смех раздаётся по ту сторону двери. —Ну же, открой дверь. — Он звучит почти снисходительно. Слышно, что улыбается, но в голосе чувствуется что-то… голодное. Что-то, от чего к горлу подступает тошнота — Я знаю, что ты дома. Я слышу твоё сердцебиение. Ты боишься, малышка Фриск.       Ответа не последовало: девушка уже отпрянула к противоположной стене, приняв решение написать обо всём Чаре. Ослепительно яркий дисплей телефона на мгновение рассеял густую тьму, однако... Экран тут же погас, как только она открыла чат. Попытки включить устройство успехом не увенчались. Тишина затягивается, бездумное клацанье кнопок ни к чему не приводит. —Чара не ответит,— Пауза. Дверная ручка снова поворачивается. Издевательски медленно. Всего раз— И даже не увидит твоих сообщений.       Девушка закусила губу и в очередной попыталась включить телефон. Бесполезно.

"Ясно. Зарядка закончилась."

      Другого объяснения не было. Пулей она возвращается обратно в комнату, но лунный свет на коже теперь ощущается каким-то липким. Руки беспорядочно шарят по тумбочке и, нащупав зарядный провод, довольно резко втыкают в телефон. Тот, к счастью, мгновенно оживает.       Напряжённые секунды тишины: значок пустой батареи, логотип миловидного зелёного андроида, ослепляющий экран блокировки с фотографией Королька на обоях, мессенджер. Пальцы печатают со скоростью пишущей машинки, чудом попадая по буквам. Но радоваться было рано: по какой-то причине сообщение попросту не отправлялось, сколько бы Фриск не пыталась, снова и снова тыча в чёртову кнопку.       "Только не говорите, что..."— Взгляд упал на сегодняшнюю дату. Цифры в голове сопоставились, пазл сложился, а девушка не смогла сдержать тяжкий вздох—"... Твою ж мать. Я не оплатила интернет." — Какое неудобное совпадение. —Сухой смешок. Снова этот лёгкий, мимолётный стук костяшек пальцев по обитому искуственной кожей дереву. Наслаждается, гадина. — Ни интернета, ни телефона, ни возможности позвать на помощь. Бедняжка Фриск совсем одна.       Спёртый воздух отекал в лёгкие, до крови исцарапывая горло. По виску скатилась капелька тёплого пота: комнатная температура словно бы резко подскачила градусов на десять. Хотелось бросить в ответ что-нибудь обидное, когда девушку вдруг едва не передёрнуло: что-то коснулось ноги, щекотнув покрывшуюся мурашками гусиную кожу. Пальцы сильнее сжимают рукоятку кухонного ножа, облепляющая темнота помогает одновременно с выдохом опустить голову. Фриск не сразу различила чьи-то очертания: дёргающуюся проволоку тоненьких усов, стоящие торчком едва-едва заметные треугольные уши. Оно сливалось с самой сутью мрака, и только изумрудные кошачьи глаза смотрели на хозяйку с искренним непониманием. —Ох, Королёк...       Девушка взяла зверька на руки и каким-то магическим образом вновь обрела способность ясно мыслить. Дрожали тени на стене, когда Королёк охотно устроился в любящих обьятиях, потешно тыкаясь лбом в девичье плечо, щекоча её кончиком покачивающегося в воздухе длинного хвоста. Всё-таки поистине удивительные создания: почему-то бояться намного сложнее, когда на груди мурлычет кошка. Тревогу как рукой сняло. По крайней мере, до тех пор, пока... —Так у тебя есть кот. Какая прелесть. — Нарочитое безразличие не спасло от сжавшегося в желудке неприятного предчувствия — Как его зовут?       Внутри всё похолодело. Фриск нежно погладила своего питомца за ушами, успокаивая скорее себя, чем его. В воцарившейся тишине она, казалось, могла слышать стук совсем крошечного сердечка. А вот сам Королёк энергично крутил головой в разные стороны, пока героиня легонько не чмокнула в лоб и тот не успокоился. Конечно, котику было любопытно, что происходит, но на груди у хозяйки не было причин беспокоиться о таких пустяках. —Мне всё равно, кто ты или что ты, но не смей даже упоминать моего кота. Я за себя не ручаюсь.       Твёрдая фраза пронзила ночь метким ударом хлыста. Вернулась тишина — на этот раз став гуще, тяжелее. Входная дверь закрыта, но кажется, будто шёпот неизвестного звучит прямо над ухом. —Какой пылкий нрав… Для той, кто в темноте совсем одна.—Дверная ручка замерла. Былая смешинка в низком голосе исчезла без следа.—Хорошо, можешь не говорить.       Как рвущийся шёлк прозвучал вновь смех неизвестного. — Но я уже знаю, сколько он весит. Я знаю, как очаровательно он мурлычет, когда тебе грустно. И я знаю, где он любит спать, когда тебя нет дома.

Пауза.

—Не хотелось бы, чтобы его что-то потревожило.

Во рту у неё пересохло. Весь мир, сливаясь с окружающей тьмой, словно бы касался Фриск своими отвратительными пальцами. Ей захотелось ещё крепче прижать к себе тёплое, пушистое тело, мурлыкающее в её объятиях. Он не посмеет, не посмеет, пусть этот ублюдок хотя бы подумает о том, чтобы тронуть её кота, пусть только…

      Треугольная голова тычется в ключицу в поисках более удобной позы, успокаивающее мурчание вновь возвращает на землю. — Иди нахер.       Но проблему с таинственным ночным гостем нужно решать. А, как известно, каким бы ни был вопрос, ответ всегда найдётся на кухне, —ладно, она придумала это буквально только что — потому именно туда наша героиня со своим пушистым счастьем на руках и отправилась. Скрипит дверца холодильника, который в последнее время тоже начал барахлить от старости. Тусклый свет льётся по полу, дрожа в крохотных трещинках кафельной плитки. Котик заглядывает в холодильник вслед за хозяйкой, откровенно пялясь зелёными глазками на остатки куриной грудки, пока Фриск ищет бутылку со святой водой. Стандартная ситуация.       Кетчуп, пиво, молоко, ещё одно пиво... Нужная пластиковая бутылка оказывается в руке прежде, чем свет во всей квартире гаснет, а жужжание холодильника внезапно прекращается.       Королёк резко спрыгивает с рук хозяйки и чёрной лаской исчезает в густой ночной мгле, махнув длинным хвостом напоследок. Девушка не стала обвинять его в предательстве: в конце концов, любой на его месте поспешил бы убраться. Но да, чуть-чуть обидно. Ещё и электричество вырубилось. Супер.       Фриск вздохнула и начала рыться в кухонном шкафу: к счастью, лунный свет сегодня очень помог. После недолгой возни на столе появилась коробка со свечами, которые Чара хранил для самых разных случаев. Там были и обычные, и ароматические, и даже церковные.       Вспыхнула спичка, и тёплое пламя свечи озарило черты лица, мягко освещая всё вокруг. Хотя бы на нормальных свечках кое-кто не экономит — и на том спасибо.       Всё это время у входной двери стояла гробовая. Слишком подозрительно: словно некто затаился, выжидая удачного повода, чтобы напасть.       Не тратя время на раздумья, Фриск протёрла нож святой водой. В отражении лезвия танцевало пламя свечи, заставляя дрожать немного размытые черты лица.       Она выскользнула в коридор и взглянула на время : стрелки известили о 2:20 ночи.

"Наверное, мне просто нужно продержаться до утра. Не зря же об этом снимают столько фильмов ужасов?"

      С каждым шагом крепнет неприятное ощущение: звуки кажутся слишком громкими и резкими — тихое тиканье часов, скрип старого дерева под ногами, шелест штор... Даже собственное дыхание. Создаётся ощущение, словно что-то вот-вот произойдёт.       Скрипит половица. Откуда-то из темноты доносится тихий выдох, затем — медленное постукивание.

И чьи-то шаги.

      "Он просто пытается заставить меня открыть дверь."—Повторяла про себя девушка уже в который раз. О том, чтобы оказаться в ловушке собственного воображения, не может быть и речи.—"Пока я этого не сделаю, всё будет хорошо."       Шаги размеренны, неторопливы. Всё ближе и ближе. И вместе с ними Фриск слышит другой звук — словно шуршит одежда. Тук-тук-тук становится громче. Шаги всё быстрее, увереннее. Коридор словно сужается с каждым звуком. Становится всё труднее дышать. Что-то подсказывает ей, шепчет, предостерегает... то, что таится в темноте, почти прямо за ней.

Снова смешок. Слишком близко.

      Жёлтые глаза опасно сужаются. Это всего лишь иллюзия. Просто уловка, чтобы ты испугалась и в панике выбежала из квартиры, распахнув чёртову входную дверь и впустив что-то, что только этого и хочет. Но наша Фриск, как известно, не из лёгких.

"Не на ту напал."

      Спокойствие, только спокойствие. Уже в спальне девушка ставит свечу на тумбочку и рассуждает. Электричество, телефон... Слишком много совпадений. И Королёк не издаёт ни звука, да и Фриск нигде не видит его гибкий силуэт, как бы не пыталась. Он словно исчез. Если чисто гипотетически предположить, что во всём виноват этот мерзавец, то...       Несколько секунд ничего не происходит. Тишина. Только звук собственного дыхания, кажущийся неестественно громким и каким-то неправильным, неестественным. И вдруг половица снова скрипит — так резко, что девушка едва не подпрыгивает, когда прямо у её уха раздаётся мягкий шёпот: — Ты не учла одну крохотную деталь.       Фриск моментально ударяет себя по уху, будто бы отгоняя назойливого комара. — И какую же? — Спрашивает она в пустоту без особого энтузиазма, неосознанно и со странной любовью поглаживая острое лезвие ножа. Почему-то от этого на душе стало спокойнее: может быть, потому что любое холодное оружие напоминало ей о Чаре. Да и огнестрельное, в общем-то, тоже.       Снова воцаряется эта издевательская тишина, где даже дыхание из шкафа перестаёт быть различимым. Раздаётся ещё один скрип половицы: на этот раз ближе, отдаваясь в позвоночнике неприятной дрожью. Температура комнаты теперь уже стремительно падает: собачий морозец проскользнул под футболку, щекотно полоснув рёбра как чьё-то невидимое прикосновение. Создаётся ощущение, будто кто-то стоит прямо позади неё. Снова. — Твой кот. — Слова произносятся почти нараспев, настолько мягко и плавно, что это немного нервирует. Некий мужчина смакует, наслаждается её напряжением, голос его, казалось, просачивался сквозь растрескавшиеся жёлтые обои. — Как ты думаешь, где он сейчас?       Первым желанием Фриск было ворваться в коридор, со всей силы распахнуть дверь и зарезать эту неведомую тварь самыми жестокими способами, какие только мог придумать её мозг, но девушка всё же тактично сдержалась. — Не думаю, а знаю. Но не скажу. — Совершенно спокойно произнесла она, рассматривая своё отражение в отблеске холодного металла, омываемое мягким светом танцующего пламени свечи.       В темноте, заполнившей спальню ядовитым дымом, слышится ещё один тихий смешок. — А-а-а, знаешь, значит. Хорошо.       Фантомные шаги вновь отозвались болезненным ударом сердца. Они звучат так близко, словно он прямо за ней, затаился где-то в темноте. Голос мужчины, кажется, доносится со всех сторон сразу. Такой мягкий, такой плавный, и так близко, что она почти чувствует его дыхание у себя на затылке. — Должен признать… Ты немного крепче, чем я ожидал.       Девушка не удержалась: закатила глаза и цокнула. Разговаривать с этим... С этим не имело смысла.       Настенные часы монотонно шли, не останавливаясь ни на секунду даже в такой ситуации: их тиканье помогало следить за временем и не проваливаться в ступор. Напряжённая атмосфера треснула, когда из кухни послышались странные звуки, напомнившие сдавленный кашель, но совсем-совсем отдалённо: это просто воображение потихоньку переходило на сторону врага. Поскольку лунный свет на кухне казался более эффективным, чем свеча, Фриск оставила её в спальне и резко бросилась в соседнюю комнату.       Что-то будто мешало идти, затрудняло движения, сковывало конечности мертвенной стынью, намереваясь превратить в одно из подобий античного искусства. Фриск до боли стиснула челюсть и тряхнула головой: чем бы ни было существо за дверью, оно словно пыталось подчинить, магнетическим голосом вшивая под кожу собственную волю. Но это ведь бред. Самый настоящий бред. Никогда прежде с ничем подобным сталкиваться не приходилось, и всё же девушка не намерена позволить какой-то неведомой хрени ею управлять. Она справится, точно справится, в этом нет никаких сомнений: и не с таким сталкивались, и не такое видели.       Кухня встречает тем же лунным светом, на кафельном полу чернеют узоры от кружевной шторки. Воздух здесь тоже кажется неестественно холодным — почти ледяным. Звуки доносятся из раковины.       Осторожными шагами, держа нож наготове, она медленно подходит и присматривается поближе. Из крана течёт что-то вязкое и тёмное — слишком тёмное для воды. В тусклом свете, пробивающемся из окна, оно кажется почти чёрным.

И течёт оно густыми струйками. Почти как сироп. К сожалению, предчувствие подсказывало, что это, скорее всего, точно не нефть.

      Подождав немного, Фриск осторожно закрывает кран, но странная жидкость продолжает капать.       "Ой, вот только не говорите мне, что у нас ещё и кран протекает..."— Фриск грустно вздохнула. Похоже, это было единственное, что её искренне беспокоило во всей этой сумасшедшей ситуации— "Сантехники нынче дорого берут. Хотя, Чара может починить... Но если он починит его так же, как и окно в спальне, придётся вызывать мастера за двойную плату."       Сразу после этих слов капанье замедлятся. Затем и вовсе прекращается. Мгновение тишины. Всего одно мгновение, почему-то пробирающее до самого мозга костей. Маленькая вязкая капелька финальным аккордом падает в заполненную раковину.

Кап.

      Она не заметила, как тусклый свет померк и, слившись воедино с темнотой, что будто дым кралась, подбиралась из неосвещённого коридора, шёпот, как тающее на лезвии ножа масло, прошелестел прямо позади неё: —Ты беспокоишься о счетах за сантехнику… В такой ситуации, когда твой кот даже ни разу не мяукнул с тех пор, как я пришёл?       Пауза. И слабо — настолько слабо, что ей, возможно, почудилось — тихое мяу раздаётся эхом… Из-за стены.       Кран будто прорвало: заполнив раковину, неизвестная субстанция начала выливаться на пол тонкими, похожими на ленточных червей струйками.       Фриск делает глубокий вдох, затем медленно выдыхает, чувствуя, как немеют кончики пальцев.       "Успокойся. Всё это иллюзия. Он просто пытается заставить тебя открыть дверь. Он не дома, он тебя обманывает. Приди в себя уже наконец,"—Повторяла она себе каждый раз, когда сердце снова сбивалось с ритма—"Будь он действительно тут, не пытался бы заговорить зубы."       Тёмная жидкость растекается по полу, густая и блестящая, как чернила. Она не пахнет – ни канализацией, ни гнилью. Просто… ничем. Абсолютно ничем, что будто бы даже хуже.       Жидкость покрывается рябью – хотя в воздухе нет никакого движения: форточка плотно закрыта, не дрожит штора, даже листья герани на подоконнике не шелохнулись. Только эта огромная лужа, становясь похожей на чёрную дыру, нарушала собой все законы физики.       Из неё доносится шёпот: —Ты права… Это иллюзия. —Пауза. Девушка успела отскочить, когда субстанция едва не лизнула её ноги— Но как ты сможешь отличить, что реально, а что нет?       Где-то в глубине квартиры сама собой скрипит дверь. Сердце замирает. Фриск делает ещё один глубокий вдох, сохраняя спокойствие, а затем осторожно высовывается в коридор.

Входная дверь открыта.

      Всего за долю мгновения внутри всё сжимается, переворачивается вверх дном, из адского пекла с размаху бросает в невыносимый холод. Дыхание сбилось, на секунду даже подумалось, что девушка задыхается, сама того не замечая. Она пулей вбегает обратно на кухню, каким-то фантастическим образом перепрыгивая через образовавшееся там чернильное озеро, открывает холодильник, снова достаёт святую воду и в спешке умывается, особенно тщательно протирая глаза, не обращая внимания на то, как брызгающаяся во все стороны влага оказывается везде: на шее, стекая на грудь, пропитывая ночную футболку. Затем возвращается в коридор. Но теперь Фриск моргает... И снова видит закрытую входную дверь. —Понятно.

"Как я и думала. Оно просто играет с моим мозгом, заставляя видеть то, чего нет. Значит, пока я не впустила его в квартиру, бояться нечего… Правда же?"

      Жидкость перестаёт рябить. Она замерла, как живая, оставляя внушительную часть пола почти полностью чёрной, из-за чего приходится чуть ли не на цыпочки встать. —Умная девочка. —Голос мужчины раздаётся прямо у её уха, так близко, что она почти чувствует его дыхание на своей шее. Низкий тон, повелительный, почти удовлетворённый. Почти… Возбуждённый. — Очень, очень умная девочка.       Ему это нравится. Она чувствует это, когда неестественный холодок скользнул под мокрой тканью, мимолётно коснувшись груди, спускаясь по солнечному сплетению всё ниже и ниже, к животу, словно мерзкий язык, фантомная липкая слюна которого стягивала кожу, настолько омерзительно, что становилось страшно, страшно, чёрт возьми, безумно страшно, когда от беспомощности перед чем-то неизвестным подкашиваются дрожащие колени, а пульс в ушах, отдающий белым шумом, становится громче собственных мыслей, потому что прямо позади тебя стоит что-то, что хочет не просто убить или сожрать тебя, а прямо-таки сломать: внутри, снаружи, каждую клеточку тела, каждый сантиметр кожи, пропитав насквозь мертвецким ледяным дыханием, скользящим от шеи по хребту неторопливо, издевательски, даже хуже сальных взглядов и жадных омерзительных прикосновений, раздирающих тебя, словно кусок мяса, неспособный даже защититься, закрыться руками, ибо всё онемело, и контроль над собственным телом стал призрачно недосягаем.       Фриск тяжело сглотнула, сжимая солонку в кармане. В наступившей гробовой тишине, прерываемой чьей-то голодной респирацией, с еле шевелящихся губ сорвались слова: —Пусть очистятся помыслы, пусть откроется истина, пусть спасение придёт на грешную землю, внемли словам моим...       Тихий хлопок открывающейся крышки. Фриск резко выхватывает солонку и, не глядя, высыпает соль прямо туда, где была лужа. Прямо на то, что стояло позади неё. —Изыди, нечистая сила!       Мир перешёл в замедленную съёмку. Одновременно всё и сразу попросту перестало существовать, будь то девушка или ночной гость, время и пространство — всё исчезло, оставив после себя лишь ночную тишину. Во всей квартире стало тихо, как в склепе, в котором уже много лет никто не бывал. Один короткий миг вобрал в себя вечность.

И вдруг со звоном в ушах возвращается восприятие реальности.

      Оглушив резким чудовищным воплем, едва не сбившим с ног, субстанция шипит — пузырится, искрится, испаряется кипящей на плите водой. Раздаётся ужасный скрежет, похожий на металл, и… ничего. Пол теперь снова чистый: только рассыпанные по плитке кристаллики соли бриллиантами переливаются в слабом лунном свете. Всё… Закончилось? —Неплохо, малыш. — Ради всего святого, нет, ну пожалуйста, только не снова…— Но дважды это не сработает.       Без лишних слов Фриск одним элегантным движением руки резко высыпает остатки соли в раковину: вещество шипит и испаряется, пока не исчезает полностью. Девушка вздыхает. —Безумие какое-то.       Просто сухая констатация факта. Более-менее отошедшее после шока тело заныло от усталости, ненавязчиво напоминая, что по ночам, вообще-то, нужно спать, а не вести баталии с непонятной нечистью. Да и вообще, из-за всей этой Санта-Барбары героиня порядком, уж извините за французский, задолбалась. Пронзительные жёлтые глаза напоследок окидывают кухню, сканируя на наличие ещё каких-нибудь нежелательных сюрпризов. Не обнаружа таковых, девушка возвращается в спальню и, порывшись в ящике под телевизором, достаёт тяжёлый деревянный крест. Это так — для подстраховки. —Такая смелая. — Таинственный шёпот не заставил себя долго ждать, звуча из ниоткуда и отовсюду одновременно. Слова капают с его языка, как приторно-сладкий мёд, от которого аж челюсть сводит. — Но такая упрямая.       Пауза. Вновь всё идёт по накатанной: пламя свечи боязливо дёргается, где-то скрипит дверь, где-то прогибается половица. Квартира, как живая, точно прислушивается, и Фриск запоздало понимает, что бессонная ночь на пользу ей явно не идёт. — Вопрос в том, как далеко ты зайдёшь, чтобы защитить свою бедную кошечку. — Если ты прямо сейчас не заткнёшься насчёт моего кота, я засуну этот огромный деревянный крест тебе прямо в...       Она замолкает, всё ещё не понимая, с кем конкретно говорит. —... Куда-нибудь. В любом случае, будет больно.       О дверцу старого шкафа изнутри что-то тихо скребётся, шелестит и тут же замолкает, стоило только Фриск прислушаться. Ненадолго спальня вновь утонула в гнетущей тишине. Крошечные рубцы на кресте оставляют на крепко сжатых ладонях отметины. По мановению невидимой руки дирижёра оркестр игр разума продолжил свою ненадолго замолчавшую партию: скрип половиц, шаги в коридоре, какое-то шипение в самом углу, монотонный стук во входную дверь. Выползая из щелей в стенах, подкрадываясь со всех сторон — так близко, что воздух дрожит — лижет слух почти бархатный шёпот: —Ах, обещания, эти обещания…       Тихий щёлк подушечками пальцев почти у самого лица — и свеча гаснет, позволяя мраку поглотить всё пространство целиком, забраться в каждый угол и присвоить себе, отчего даже лунный свет, не в состоянии справиться с набежавшими на небо тучами, заметно потускнел.       Но в наступившей темноте Фриск не вздрагивает: она лишь молча смотрит перед собой абсолютно ничего не выражающими цитринами. Потому что слышит его — нечто тихое, сильно напоминающее скулеж. Но нет, не из коридора.

Из-под кровати. И он совсем не похож на кошачий.

      Фриск осторожно выглядывает в коридор, дабы убедиться, что никакой опасности нет. Входная дверь всё ещё закрыта. Это же всё ещё галлюцинации, правильно? Бояться нечего, там ничего нет, ничего не—       Матрас легонько подпрыгивает, когда что-то с жутким звоном бьётся о каркас кровати. Если подумать, та непонятная чёрная жижа вроде как не была игрой воображения… Или была? Или это наша героиня уже просто потихоньку едет крышей? Как вообще отличать реальность от галлюцинаций?! Было, не было, было, не было, было или всё-таки… Какой-то далёкий стук прерывает внутренние метания девушки, вынуждая всё же сосредоточиться на том, что происходит здесь и сейчас, будь оно реально или нет. На самом деле, стало бы гораздо проще, если бы внезапно выяснилось, что у них нежданно-негаданно просто завёлся подкроватный монстр, и мороки поубавилось. Девушка, однако, серьёзно в этом сомневалась, поэтому, вооружившись крестом, ножом и запасной солонкой, молча ждала.       Что-то шевелится под кроватью и снова скулит: уже тише, более робко, словно напуганное животное, испугавшееся громкого выстрела охотничьего ружья. Перебирается на другую сторону, пытаясь спрятаться у хлипких ножек, всеми силами припадая к полу, зарываясь в колючий ковровый ворс. И дыхание тоже прерывистое. Почти как приглушённое рыдание. — Давай. Посмотри. — Не командуй, это моя квартира.       Фактически это была квартира Чары, коммунистические взгляды девушки твердили гордое «наша», в то время как с юридической точки зрения было довольно странно делить съёмную квартиру: главное не это, а то, что нечисть в контекст вдаваться не станет, так что, покачав головой, Фриск принялась обдумывать план действий. Голос мужчины тихонько усмехается. Он просто ждёт: наблюдает, возомнив себя кошкой, играющей с мышкой.

И ночь, и тишина, и даже тусклый лунный свет не вмешивались, превратившись в немых зрителей. Из-под кровати доносится тихое поскуливание. Тоненький звук такой робкий, такой испуганный, такой… Детский. Как у потерявшегося ребёнка, отчаянно зовущего маму, которая никогда не придёт за ним. Как ребёнок, брошенный на произвол судьбы собственными родителями, которым есть дело лишь до собственных проблем. Напуганный, дрожащий, пытающийся спрятаться от жестокого мира под покровом сотканного из бесплотной мглы одеяла. Совсем один, никому не нужный, всеми забытый, умирающий от холода и голода без капельки тепла, любви и ласки, не способный почувствовать нежность материнских рук, ибо даже не знает, что это такое. Тебе ведь это знакомо,

Да,

Фриск?

—Всего одним глазком…—Уговаривает стоящий за входной дверью мужчина, и девушка твёрдо убеждается в том, что делать это ни в коем случае нельзя.       Но вдруг, сосредоточив взгляд, она замечает что-то тянущееся вдоль стены у кровати. Какие-то тёмные линии, похожие на провода. Трудно разглядеть в кромешной тьме, но линии словно движутся — сжимаются и расширяются, словно… дышат, в такт тихим всхлипам под матрасом. — Ну же. Ты хочешь знать, что там. Не так ли? — По ощущениям невидимые губы едва-едва не касаются уха. К горлу подступает тошнота.       Из темноты раздался тихий крик. Приглушённый. Отчаянный. Золотистый взгляд лихорадочно скользит по стене. Что-то чёрное, быстро раздуваясь, касается оконной рамы. Оно тянется открыть окно, и Фриск резко дергается вперёд, пытаясь помешать ему, отмахивается, касается ручки...

И слишком поздно осознаёт, что вены — всего лишь очередная иллюзия, когда хлипкое окно падает прямо на девушку и, больно оцарапав ей плечо, с грохотом падает на пол, преобразившись паутиной трещин.

Нет. Нет… Нет-нет-нет-нет!

      В ушах зазвенело так громко, что голова едва не раскололась. Инстинкт самосохранения ударил по всем фронтам: под действием адреналина героиня пулей выбежала из спальни и захлопнула дверь, прежде чем что-то попыталось выскочить в коридор вслед за ней — как раз вовремя, ибо оно с глухим стуком тут же ударяется об дерево. Проходит несколько секунд тяжёлого, прерывистого дыхания: мозг не успевает переварить, кому конкретно оно принадлежит. —Это было быстро. — Приглушённый тихий смех нарастает, искажаясь, переходя в гомерический хохот —Но вечно убегать не получится, знаешь ли. Не будь глупышкой: открой дверь.       Только в коридоре девушка поняла, что тяжело дышит. Она обессиленно сползла на пол и взглянула на свои дрожащие пальцы. Дела плохи: инструменты для изгнания она выронила при побеге. —Впусти меня.       С другой стороны двери кто-то начал стучать так неистово, что Фриск вздрогнула, во входную нещадно забарабанили с той же силой, и это стук, этот ужасный стук заполнил помещение, квартиру, проник в каждую щель в кафельной плитке, пропитал одежду, мысли, саму суть, отчего будто даже из черепной коробки начали стучать, и стучать, и стучать, и стук этот не прекращался, а лишь нарастал, гудел, разрывал перепонки, заглушал сердце, заглушал всё в этом чёртовом мире, что сузился до размеров комнаты, в которую всё ломятся, в которую стучат, и стучат, и стучат, и стучат, и стучат… —ОТКРОЙ ЭТУ ГРЁБАННУЮ ДВЕРЬ.       Нельзя было даже пошевелиться. Героиня заткнула уши, пытаясь сообразить, что ей вообще делать в такой ситуации. Голова ватная, а сводящий с ума стук даже не пытается прекратиться. Как барабанный бой, как одновременно пущенная сотня пушечных залпов, он настойчиво пытался достучаться, что стоит лишь открыть дверь — и весь этот кошмар закончится.

ОТКРОЙ ДВЕРЬ ОТКРОЙ ДВЕРЬ ОТКРОЙ ДВЕРЬ ОТКРОЙ ДВЕРЬ ОТКРОЙ ДВЕРЬ ОТКРОЙ ДВЕРЬ ОТКРОЙ ДВЕРЬ

Трудно думать, невероятно сложно сосредоточиться. Столько шума...

У неё мало времени. Думай же, давай, думай. Церковные свечи? Нет, нет, не подойдёт. Начертить круг мелом? Весь мел в комнате. Остальное, остальное… Против такого не прокатит: она даже не знает, что это, чёрт возьми, вообще такое. Тут даже от двери отойти нельзя. Остаётся слишком, слишком мало вариантов. Но должен же быть какой-то выход…

      Истошный вопль сочится ядом нетерпения: — ТЫ НЕ СМОЖЕШЬ ОСТАВАТЬСЯ ТАМ ВЕЧНО.       Ручка бешено задёргалась, Фриск схватилась за неё мёртвой хваткой, одновременно с тем проверяя, выдержит ли дверь напор того, кто пытается вломиться к ней. К счастью, советские защёлки оказались довольно крепкими, так что девушка была в относительной безопасности. Пока что.       Ручка снова и снова поворачивается, но дверь не поддаётся. После ещё нескольких попыток нечто по ту сторону замирает... И ничего. Только полная тишина. Разве что отчётливо слышно, как грохочут какие-то трубы, да и те вскоре… Замолкают?       Как будто кто-то затаил дыхание. Ждёт.       "Затишье перед бурей, полагаю,"—Ладонь сжимает ручку так крепко, что кожа на костяшках пальцев белеет. —"Соберись, тряпка."       В квартире повисло зловещее молчание, уж точно не предвещающее ничего хорошего. Вовремя подступила и острая боль в разодранном плече, вынуждая зажмуриться и выдохнуть сквозь стиснутые зубы. Напряжение ощущалось в воздухе настолько остро, что его можно было почувствовать кожей. Взяв себя в руки и убедившись, что дверь точно никто не откроет, только сейчас Фриск смогла определить, что из ванной доносятся странные звуки. Как будто что-то скребётся.       Нельзя было терять ни минуты: она бросилась к комоду возле вешалки и, достав солонку, сунула в карман. Чара расставил подобные тайники по всей квартире как раз для таких случаев, за что героиня ещё успеет его зацеловать до беспамятства. Если выживет, разумеется.       Догадавшись зажечь ещё одну свечу, Фриск осторожно вошла в маленькую ванную.       Тусклые голубовато-зелёные тёмные тона навевали мысли о болотной топи, отчего в носу аж защипало от фантомного запаха сгнившей воды вперемешку с тиной и речными водорослями. Крошечный огонёк услужливо помог осмотреть раковину, санузел, стиральную машину и ванну. Всё было как обычно, только вот что-то весьма активно скреблось в сливе на полу, пытаясь вылезти наружу. Кончики острых, похожих на крупные иглы клешней мелькнули между металлическими прутьями в отблеске пламени. Раздался стук. Царапанье. Щёлканье…       Фриск, держа солонку наготове, осторожно села на пол и постучала по плитке. Возня прекратилась, и тут же из-под пола что-то стукнуло в ответ: всего на доли секунды в сливе показался чей-то глаз. Облегчённо выдохнув, девушка вдруг достала из-под раковины ящик с инструментами, вытащила отвёртку и принялась откручивать металлическую сливную пластину. Через мгновение та буквально отлетела в сторону. Не Фриск. Пластина.       Пламя свечи замерцало, и из сливного отверстия выползло что-то гибкое и извивающееся, хрустящее длиннющими смоляно-чёрными клешнями. Будто ожившая тень, оно пытается встать на лапы, моргая множеством жутких глаз. —Дежурный, это ты.       Паук щёлкает челюстями и, заваливаясь то на один бок, то на другой, подползает ближе, не открывая от девушки многочисленных нечитаемых взглядов. И Фриск, честно говоря, была настолько рада его видеть, что даже протянула руку, чтобы погладить луковичное брюхо, совершенно наплевав на свою арахнофобию — никак не ожидавшее этого создание резко припало к полу, защёлкало, зашипело... Обратило внимание на стекающую по плечу кровь и замерло. Сердце боязливо ёкнуло, напомнив, что перед героиней далеко не домашний питомец, и рацион которого, к слову говоря, полностью состоит из мяса. —Извини. Не подумала. — Она отдёрнула руку, смахнув с лица каштановую чёлку, чувствуя себя крайне неуютно. Дежурный же медленно моргнул и, стукнув по стене клешнёй, выпрямился. Кажись не в обиде.

Но тут из коридора доносится тихий хруст. Странный и неестественный, пробирающий до дрожи.

      Фриск и паук реагируют одновременно: девушка вздрагивает, существо замирает. —Ты пришёл немного не вовремя.—Чуть погодя пояснила первая, с опаской поглядывая на проём— Какая-то гадость пробралась в квартиру, Королёк куда-то исчез, а я не знаю, что делать.       Глаза на теле паука по очереди моргнули. Дежурный молча посмотрел на собеседницу, затем постучал когтем по полу. —Извини, я не знаю азбуку Морзе. Дежурный вдруг взвизгнул и дёрнулся вперёд— больно оцарапал Фриск ногу когтем, и в самую последнюю очередь постучал по ванне. Истеричка. —Хочешь, чтобы я спряталась там? —Неуверенно переспросила она, особенно ясно чувствуя, как её жизнь катится куда-то в тартарары.       Чудовище молчало, а затем, издав противный визг, выползло в коридор: темень встретила его радушно, проглотив целиком, разнося по квартире тихое клацанье Дежурного. И как это понимать? Он оставил последнее слово за собой — или что?       Фриск ничего не оставалось, кроме как закрыть дверь на щеколду и спрятаться в старой чугунной посудине, параллельно задаваясь вопросом, как она вообще докатилась до жизни такой.       И вот проходит минута. Может, полторы или даже две. С исчезновением паука стало невыносимо тихо: слышны лишь дыхание Фриск и тихий стук её учащенного сердцебиения. В мерцающем свете свечи комната, кажется, дрожит. Несмотря на свою подсознательную неприязнь к Дежурному, девушка не могла не волноваться: как это метровое создание вообще может тягаться с... Какой-то явно очень опасной нечистью?! Прижавшись щекой к холодной стенке, приходится полностью обратиться во слух. Совершенно внезапный грохот выбитой входной двери похож на взрыв. Кто-то — или что-то — наконец внутри. Остаётся надеяться, что паучок знает, что делает.

Тут одно из двух: либо всё закончится хорошо, либо они все умрут. Третьего не дано.

      Неизвестность пугает. Мокрая от воды, крови и пота футболка липнет к коже, напоминая о жутком морозном дыхании, шепчащем сальные намёки. Фриск сжалась, обнимая солонку как какое-то бесценное сокровище, когда услышала оглушительный грохот, скрежет, шум, невыносимую какофонию, от которой хотелось спрятаться.

Среди них особенно выделился ужасный, нечеловеческий крик, чей обладатель кошмарил нашу героиню всю эту злосчастную ночь. Оборванный крик и последовавшее за ним чавканье мяса.

      Девушка нервно сглотнула, считая свой пульс.

Раз. Два. Три. Четыре. Пять.

      Что-то царапнуло дверь, подавая сигнал выходить. Держа солонку наготове на всякий случай, Фриск аккуратно отворила.       К великой радости, за дверью стоял Дежурный, весь покрытый уже знакомой чёрной слизью. Из спрятанной на брюхе пасти торчит бледная костлявая рука: та в последний раз дёргается и замирает, вызвав у героини гримасу отвращения, пока мощные челюсти за один присест не перемололи свою добычу. Ну или то, что от неё осталось.       Стены омывает грязно-голубой сумрак. Нечисть перебирает длинными клешнями и с неким воодушевлением отползает ко входной двери, кидая немой взгляд с неё на девушку и обратно. А смотреть тут было на что.       Входная дверь распахнута настежь, пропуская в квартиру беззаботно гуляющий по подъезду сквозняк, развеивая уже успевшую впитаться в жёлтые обои затхлость. А на полу, словно осколки битого фарфора, лежат десятки человеческих зубов. Все в тёмных кровоподтёках. Все свежие. Дежурный постукивает клешнёй по дереву, смотрит на Фриск. И моргает всеми глазами одновременно. —Не буду спрашивать, что именно здесь произошло,—Та ответила усталой улыбкой—Но, похоже, ты отлично провёл время.       Свежий ветерок из дыры в спальне, где всего некоторое время назад было окно, успокаивающе ерошит каштановые волосы, перебирая прядку за прядкой. В немного даже сказочном сумрачном свете раннего утра серебрятся кружащие в воздухе пылинки. Не веря, что всё действительно кончено, Фриск падает на колени, порядком помятая и измученная, но вполне счастливая. Никогда ещё она не была так рада, что осталась жива.       Оставался всего один вопрос, но и на него ответ нашёлся быстро: из спальни осторожно высунулась чёрная головка Королька. Можно с лёгкостью предположить, что этот хитрюга сразу же забрался в самое безопасное место не только в их квартире, но и во всём доме — то есть, в шкаф, где ныне сладко спал Яшенька, крепости спячки которого вполне можно позавидовать. —Что ж, ребята...—В голосе прослеживалось что-то среднее между вселенским спокойствием и отчаянием отправленного на плаху заключённого, ибо всего за одну ночь квартира превратилась в самое настоящее поле боя— Похоже, нас ждёт генеральная уборка.       Чёрный котик лаской засеменил к хозяйке, активно подставляясь макушкой под её руку, облизывая пальцы и в целом настойчиво ластясь, будто извиняясь за то, что бросил перед лицом опасности. Но, как уже известно, никто на него и не обижался. Утренняя прохлада выгоняла остатки напряжения, а настенные часы пробили ровно четыре утра.       "Что ж, судьба, я вынесла мораль из твоего урока,"—Усталый золотистый взгляд переместился на Дежурного, когда Фриск решительно протянула к нему ладонь.—"Страхи прошлого должны оставаться в прошлом."        Паук подогнулся, замер, опасно сузив глаза, но девушка не шелохнулась: весь былой страх перед восьмилапыми многоокими чудовищами как рукой сняло. И, видимо, почувствовав это, Дежурный подошёл ближе и подставил брюхо под недоверчивое шипение Королька. Пальцы помедлили: осторожно коснулись липкого хитина, стараясь лишний раз не задевать внимательно следящие за каждым её движением глаза. Одна из длинных клешен поднялась, посторожно постучав Фриск по коленке: это он так извиняется за то, что ударил. Вежливый какой. —Извинения приняты. Тебя тоже не мешало бы помыть: а то весь в этой гадости.—Добавила героиня, уже примерно представляя, как купание потустороннего метрового паука будет выглядеть со стороны—А ещё, когда оплачу интернет, попрошу Чару купить тебе мяса по дороге домой. Ты заслужил.       Создание щёлкнуло челюстями, энергично постукивая клешнёй по полу. Судя по всему, Дежурного всё устраивает, чего не сказать о другом маленьком прохвосте: почувствовав себя излишне обделённым, заревновавший мурлыка сворачивается клубочком у Фриск на коленях— сразу вспомнилась сегодняшняя милая фраза "Почему-то бояться немного сложнее, когда на груди мурлычет кошка". Сумрак обволакивает, дышать становится легче. Всё вокруг в целом кажется легче, воздушнее... Приятно.       Лицо озаряет слабая, но светящаяся искренностью улыбка. Адреналин ещё не полностью выветрился из крови, а громыхающий пульс пока не до конца успокоился, но впервые за несколько часов Фриск чувствует себя по-настоящему в безопасности. Часы перевалили за 4:05 утра.

А снаружи — через отсутствующее окно— на небе начинают проступать первые бледные проблески рассвета.