Иглы

Если говорить откровенно, Эдвард часто задумывался о том, а стоило ли им со Стидом сходиться вновь. Сперва они оба осторожничали, потом начали ссориться по пустякам и мириться со слезами, потом вроде как наступил период стабильности и всё пошло так хорошо, что Тичу в это не поверилось и он снова стал пить, дурить и огрызаться, а потом его накрыла паническая истерика, когда его любимый пропал без какого-либо предупреждения, и когда Боннет всё же вернулся застал удивительно безумную картину - Эдвард выливал все запасы рома на палубу, команду и себя, и пытался отобрать у перепуганных до усрачки матросов огниво, размахивая шпагой и раздавая тумаки. Когда он увидел Стида, то сперва разрыдался от облегчения, потом больно врезал ему по скуле и рёбрам, потом утянул в капитанскую каюту, где вцепился в любимого спрутом, чутка придушив, и не отпускал несколько часов, ревя тому в шею, и попеременно клялся в любви, умолял никогда его не покидать, дать подохнуть первым, и обещал Боннету ноги нахер переломать, если такое снова повторится. Блондина не было всего три часа сверх обозначенного времени - никак не мог загнать несколько бочонков с маринованными оливами разом, поэтому пришлось ходить и сбывать по отдельности... После этого была эпопея с очередным примирением с командой, со Стидом, "теневой" период (то есть, когда Эд стал буквально следовать за своим со-капитаном, не отходя ни на шаг), что выбесило всех, кроме Тича, и глубокие разговоры на тему личного пространства (Эдварду всей командой объясняли, что близость - близостью, но ходить в гальюн в одиночку - это нормально, и дыра там не настолько большая, чтоб Боннет мог сбежать или быть похищенным). В общем, это были тяжкие три месяца. Эдварда Тича не покидало ощущение, что этот матеолаж - ошибка. Его пугала такая зависимость от другого человека, пугала непредсказуемость возлюбленного, пугала шаткость, пугала стабильность, пугало то, как он стремительно менялся от малейшего изменения. В конце концов, его это вымотало достаточно, чтоб он перестал каждый раз лезть в ванну к Стиду, кидаться на ребят по пустякам и прикладываться к бутылке при каждом первом случае. Вот тогда вроде как наступил мир и благоденствие. Эд даже начал брать уроки музыки и сочинять песни. Паршивые и слезливые, конечно, но команда участливо и слегка испуганно выслушивала, а его со-капитан его поддерживал, то мягко раскритиковывая в пух и прах, то вдохновляя - по ночам, в постели, тихо корректируя тексты и мотивы эдвардских изысканий. - Я ненавижу тебя. Я жалею, что встретил тебя в своей жизни, - тихо и безжизненно говорит Эдвард, пялясь пустым взглядом в высокий желтоватый потолок. Пиздец, какая паутина в углу... - Следовало убить тебя по плану. Нет, сука... Надо было вообще проплыть нахуй мимо. Иззи был прав. И Чонси этот твой был прав. Ты - чума и проклятие. Уничтожаешь всё нахер на своём пути. Ты хуже Кракена. Хуже дьявола. Ты - ебучее недоразумение, которое не сдохло в младенчестве, чтобы вырасти и вершить всю эту злую поеботу. Когда это всё закончится, я убью тебя нахер. Переломаю тебе все кости, сдеру кожу, выдавлю глаза, раскрошу челюсть этим сраным апельсином, разворошу твои кишки той ёбанной проклятой сранной каракатицей. Потом я вырежу всех на корабле, а потом сам себе глотку перережу. - Милый, пожалуйста, - Стид тяжко вздыхает, морщится, и осторожно сжимает руку любимого. - Осталось совсем немного. - Я не хочу так умирать. Блять, я тебя реально ненавижу, - Эдвард не плачет, нет, но слёзы уже залили его уши, а шевелиться ему всё ещё нельзя. - Чтоб ты сдох, блядский пидор. - Да ради бога, хватит уже скулить, - рявкает Люциус. - Возьми себя в руки, тряпка! Эдвард крупно вздрагивает, а потом кратко всхлипывает, мучительно мычит и застывает. - Родной, ночью я тебя обласкаю, - доверительно говорит Боннет, ободряюще улыбаясь и чуть щуря свои прекрасные глаза. Он мягко массирует напряжённое запястье подушечками пальцев. - Я поцелую тебя везде, накормлю теми самыми печеньями, сделаю чай, как ты любишь. И всенепременно почитаю "Жёлтые цветы"... А захочешь, поработаем над твоей "Прелюдией". К такой чудесной мелодии нужен чудесный текст, а у тебя там есть небольшая логическая несостыковка в третьем куплете... Ну, в первом и втором тоже, так, по мелочи... - Меня сейчас стошнит. - Так это твой основной функционал? - Нахуй сходи, кусок мармелада. - Обязательно. Сегодня же, если Эд захочет... и если милая Су Хао разрешит такую нагрузку. - Я эту коварную пизду подстерегу и вздёрну, - шипит Тич. - Выкручу этой манде суставы... - Эдвард! - строго шипит блондин, ощутимо сжав его руку. - Всё хорошо. Тише. - "Тышэ", ублюдок, - рычит Тич. - Ты не чувствуешь то, что чувствую я!.. - Ну, да, пока - не чувствую, у меня же завтра приём, как и у Израэля. И твоё поведение нихера не вдохновляет нас обоих! - За себя говори, пидрила сахарный. Я под эту поебень не лягу. - Да заткнись ты уже! Причудливая раздвижная дверь с чудовищным шорохом скользнула в сторону. Все застыли. Миниатюрная китаянка аккуратно несёт нечто большое и испускающее пары. Она встала с милой улыбкой над Эдвардом, и пират, некогда известный как гроза семи морей, Чёрная борода, едва слышно заскулил. Китаянка поспешно залепетала, продолжала улыбаться, и, оценивающе оглядев окаменевшее тело на кушетке, принялась ловко выдёргивать иглы из его тела. Самый кровожадный пират карибского бассейна, Эдвард Тич, Чёрная борода, лежит на кушетке в кабинете какой-то борделечайной, утыканный иглами, как... он в душе не ебёт, как что, ибо даже подушечка для игл, которую использовала его несчастная мать, пошивая и чиня одежду на заказ, не была настолько густо усеянной иглами. А ёжикам уж точно легче - иглы служат у них бронёй, а не орудием пытки. Смуглое тело с могучими мышцами, всё в татуировках и шрамах, усеяно сотнями специальных тончайших и длиннющих игл. Сокрыто почти полностью, но где-то чёртовых игл было больше, где-то - меньше, например, левая нога в области колена напоминает пшеничное поле. Дама по имени Су Хао, которая сейчас кажется такой маленькой и безобидной, затараторила с Хэппином, давая ему какие-то инструкции, ну а тот, в свою очередь, стал тихо переводить всё Люциусу. Израэль тоже подобрался, выходя из своего состояния тревожно-охеревшей дрёмы, и даже стал вслушиваться в писклявое бормотание китайца. Стид не понимал где-то больше половины слов из-за акцента товарища, и Люциус явно тоже, но писарь уверенно орудовал карандашом и Боннет чувствовал себя спокойней. После произношения "пысясюсих пимосек" Эдвард крепче сжал руку любимого, и одарил его полным лютой злобы и отчаяния взглядом. ...День начался хорошо. Совершенно трезвый много дней Тич даже почти не вспоминал о выпивке, покорно съел безвкусную рисовую кашу на вонючем овощном бульоне и пресные булочки, и в целом имел благожелательный настрой - ему предстоял первый врачебный сеанс волшебной китайской медицины. Конечно же, Стид вошёл под своды провонявшей чем-то трёхэтажной борделечайной - "Дом мадам Чинь" - с ним рука об руку. Тощий и плюговатый узкоглазый Хэппин, к которому Эд еле-еле привык, пошёл в качестве переводчика; Люциус подтянулся, как писарь, чтобы задокументировать это знаменательное событие и записать полезные приёмы; ну а Хэндс пришёл почти по собственной воле, как свидетель и моральная поддержка. Чёрная борода немало пережил за время своего пиратства. Раны, шок и контуз, лютый холод и палящий зной, лихорадки разных типов, похмелье всех типов, его жёстко избивали, связывали полоумные любовники, пинали и кусали жертвы, пару раз даже пытали захватчики... Эд всегда мог воспротивиться. Сбежать, ударить в ответ, обматерить, смачно харкнуть, на крайняк. Но сейчас Стид сидел рядом и терпеливо твердил, что нельзя. Маленькая китаянка с крошечными ручками и маленьким личиком с острым подбородком, которая не знала ни единого слова на английском и постоянно кивала головой, сперва вызвала у Эдварда умиление и даже заставила хохотнуть, мол, и это его лечащий врач? Когда она растёрла и хорошенько разомнула его мышцы, пока Стид сидел рядом и нервно ёрзал, Эд проникся к ней чем-то вроде уважения. Когда эта сука скрутила его в бараний рог в первый раз, Эд даже не понял, какого хера случилось. Когда раскрутила после пятого, Тич понял, что надо валить, и почти это сделал, но потрясённо помалкивающий любимый велел тому лечь и терпеть. Когда мелкая кровожадная тварь перестала его терзать, Эд почти выдохнул, но она принесла коробку с ебучими иглами. Чёрной бороде уже не было ни больно, ни страшно, и даже стыд съебался куда-то подальше, но с каждой новой иглой, вонзаемой в его бренное тело, Тич стал вспоминать все свои преступления и мысленно каяться перед каждой жертвой своих изуверств. Это быстро наскучило. Эд пообещал себе, что если переживёт этот день - больше никогда в своей жизни не вылезет из постели, и Стида никуда не отпустит. Тот-кто-особенно-не-нравится-Чёрной-бороде... Всё-таки, надо было послать его нахуй и плыть в форт Роялл. Когда все иглы были вынуты Эда обмыли водой с настоем и укутали в новые одежды (некрасивые, из плотной и тяжёлой ткани) так, что у него мгновенно разыгралась клаустрафобия. Уходил Тич с твёрдым намерением больше никогда сюда не возвращаться, поэтому на следующий день их едва не выгнали, когда Эдвард заявился вместе с охуевше-оптимистичным Боннетом, тащившим волоком связанного и уже не сопротивляющегося Израэля, вооружённым до зубов и не желающим оставлять оружие на входе. Люциусу и Хэппину едва удалось угомонить охрану, капитанов, и трижды не дали сбежать старпому (один раз почти упустили, но его успела перехватить Су Хао). Четыре недели лечения обещали быть долгими.