под звуки ритм-н-блюз

      поцеловаться с незнакомцем и согласиться пойти к нему в первую же встречу? это был один из немногих безрассудных поступков самаэля, на самом деле. раньше он с особенной осторожностью относился к незнакомым местам, улицам, людям, но в тот вечер будто полностью отключился разум, оставив его тело на попечение пылающего сердца, что замирало при каждом взгляде таинственного незнакомца, нашёптывая «поцелуй, поцелуй, поцелуй его».       и это, как ему кажется, из всех рискованных поступков, которые он совершал, самый удачный.       — не могу поверить, что ты настоящий, — он тепло улыбается, разглядывая аластора, который тщетно пытается замешать тесто.       наблюдать за готовящим аластором стало любимым занятием, пусть и доводилось это всего-то раза два. в такие моменты на кухне у него, предпочитающего довольно строгий и мрачный интерьер, становилось до безумия уютно. люцифер мог поклясться, что в уголках глаз почти навернулись слёзы умиления, когда он увидел его набор кухонных полотенец с оленятами. хотелось с одним из них запечатлеть его в памяти и пересматривать до конца жизни.       первый раз аластор готовил блюдо с немного… необычным названием. самаэль, пусть не сразу, но смог запомнить джамбалайю, и оказалась она очень даже вкусной. особенно лакомым был кусочек ветчины, который аластор поднёс к его губам в первый раз, когда блюдо почти доготовилось. на пробу, спрашивая: «вкусно? тебе нравится?». нервное «конечно нравится, черт возьми, это же делаешь ты» остаётся в мыслях.       сейчас же аластор предложил попробовать его панкейки с шоколадом, стоило только люциферу упомянуть, что он любит их ещё с самого детства. и если в первые минуты люцифер восхищался его невероятными кулинарными способностями, затем это чувство сменилось на умиление.       аластор готовить их не умеет, самаэль понял это по раскрытой кулинарной книге, в которую тот заглядывал слишком часто. джамбалайю он готовил уверенно, параллельно обсуждая с люцифером недавние новости и слушая его рассказы о жизни. а в этот раз только напряжённая тишина и нашёптывания «так, два яйца, два яйца и сахар», даже вопрос о помощи из уст люцифера остаётся проигнорированным.       — милый, — он встаёт из-за стола и подходит к кухонной столешнице, за которой аластор неуверенными движениями водит венчиком сначала по часовой, затем против часовой стрелки. — ты же не умеешь готовить панкейки?       люцифер встаёт рядом и, привстав на цыпочки, целует в щёку, довольно улыбаясь своим детективным способностям. он нежно кладёт свою руку поверх чужой и перехватывает венчик.       — давай я, — люцифер чуть отодвигает его, но сразу же чувствует, как аластор обвивает руками талию и зарывается носом в мягкие золотистые локоны, — сейчас я покажу тебе, кто главный папочка на кухне.       — это моя кухня, — бархатистый смех тихо звучит прямо над головой, — я довольно плох в десертах. хотел тебя порадовать, mon ange.       люциферу до этого момента казалось, что за этот месяц он привыкнет к таким спонтанным и неожиданным нежностям со стороны аластора, который чаще занимается подбором наиболее подходящей под ситуацию шутки про их разницу в росте.       он привык к умному аластору, который постоянно рассказывает такие заумные и интересные вещи, что люцифер однажды не выдерживает и спрашивает, был ли тот когда-нибудь преподавателем или учителем. он знал даже французский, что стало неожиданным и приятным бонусом для самаэля, питающего огромную слабость к этой стране и мелодичному языку.       он привык к трудолюбивому аластору, который очень трепетно и серьёзно относится к своим радиоподкастам, темам и музыкальным подборкам. неудивительно, что они возымели такой успех, думает самаэль.       он довольно быстро привык к любому его проявлению, но нежный аластор каждый раз выбивает почву из-под ног, и люциферу кажется, что к такому никогда и не привыкнуть.       — я, — люцифер откладывает пачку с молоком, которое только хотел добавить в чашу, и поворачивается, упираясь поясницей о край столешницы, — очень ценю это, mon coeur.       он пару раз быстро хлопает ресницами, цепляясь изящными пальцами за ворот чужой рубашки и утягивая в чувственный поцелуй. голова пустеет, и самаэль ощущает еле весомые прикосновения к шее. он инстинктивно чуть наклоняет голову, подставляясь под трепетные, влажные поцелуи-бабочки, которые вместе с горячим и, по ощущениям, обжигающим дыханием творили что-то немыслимое.       он плавится в чужих руках, прикрывает глаза и шумно выдыхает, когда чувствует, как его приподнимают за бёдра и сажают на столешницу, чудом не сбив чашу с тестом и открытую пачку муки рядом.       — потрясающий, — аластор шепчет это прямо в губы, и люцифер вообще не понимает, как ещё не растёкся прямо тут, на столе. — какой же ты потрясающий.       на фоне из соседней комнаты еле слышимо звучит радио, перебиваемое лишь доносящимися из открытых окон звуками шумных орлеанских улиц.       — мы так не приготовим ничего, — люцифер проводит кончиком языка по чужим губам и, честно, всеми силами старается не терять последние крупицы самообладания и не снять с аластора раздражающую пижамную рубашку прямо сейчас, — дай мне слезть отсюда и пожарить эти панкейки.       — прямо сейчас? — аластор, за счёт того, что самаэль сейчас сидит на столе, смотрит на него снизу вверх, ни на секунду не прекращая поглаживать чувствительные бёдра, — уверен?        ненавистно в аласторе то, как легко ему удаётся держать зрительный контакт. ох, он будто не чувствует никакого смущения, в отличие от самаэля, который чуть что сразу отводит взгляд. он мученически вздыхает, но находит в себе силы прервать поцелуй. если бы хоть одна живая душа знала, каких усилий это стоило.       — уверен, — он трётся кончиком носа о чужой, — я ещё хотел занести немного чарли. сегодня моя очередь забирать её домой.       — о, — аластор улыбается при упоминании чарли и обнимает его за талию, удобно расположившись между бёдер, — когда ты познакомишь нас?       люцифер целует его в висок, болтая ногами в воздухе, и обнимает аластора в ответ, чувствуя, как тот кладёт голову на его грудь.       говорить о шарлотте сначала было немного страшно, но не сказать самаэль не мог. если свою затею женитьбы в 21 год на певице из бара он мог назвать одной из самых больших своих ошибок за всю короткую жизнь, то маленький комочек счастья, который появился за год их неудачного брака, он так назвать не сможет никогда.       трёхлетняя дочурка, радостно выкрикивающая «папа!» и бегущая со всех ног навстречу, — это одна из немногих вещей, благодаря которым он чувствует себя самым счастливым человеком на земле.       — не хочу торопить события, — он старается не замечать мелькнувшую грусть на чужом лице, когда аластор чуть отодвигается и берёт его ладонь в свою, — прости, милый.       — ничего, я понимаю, — аластор лишь улыбается, трётся щекой о тыльную сторону ладони и коротко целует, — думаю, нам пора вернуться к панкейкам.        кивает и одним ловким движением соскальзывает на пол, сразу хватаясь за тряпку и вытирая стол. каким-то чудесным образом немного муки всё же просыпалось.       аластор решает не отвлекать самаэля от готовки и садится за кухонный стол, подперев подбородок локтем и наблюдая за этим ангелом на своей кухне, трепетно исправляющим его ошибки в том жидком месиве, из которого должны получиться сладкие лепёшки.       — сейчас, — самаэль равномерно расплавляет маленький кусочек сливочного масла на сковороде и засыпает немного сахарной пудры в тесто, — ты попробуешь самые вкусные панкейки в своей жизни. серьёзно, никто не готовит их лучше, чем я, поверь.       аластор смеётся и кивает, бросая теплое «не сомневался».       на кухне в небольшой квартирке нового орлеана сегодня по-особенному уютно.