Типология любви

— Между нами же все по-прежнему? — спрашивает Феликс вскользь, как что-то незначимое. Есть ответ или нет — равнозначно. Чан поворачивает голову и смотрит на него. Внутри хрустально бьется. Тарелочные всхлипы привычны, но тишина вслед за ними — нет. — Почему нет? Почему нет — думает Чан с иронией — я всего лишь отсосал тебе и отдрочил на прошлой неделе. Обыденная утренняя рутина. Абсолютно ничего необычного. Феликс залипает в тикток. Щеки румяные, но в фиолетовом освещении не понять — натуральный цвет кожи или смущение. Они на кровати смотрят феликсовы сохраненки. Чан вежливо отворачивается каждый раз, когда Феликс перелистывает горячие фанкамы, на которых светятся чановы пресс и бедра. Мысленно делает себе пометку не двигать тазом так откровенно и отчаянно в адреналиновом порыве. Мысль об отчаянии уже проскакивала в его голове. Он опознал его в ворохе ощущений, не найдя наушники перед выходом, и оказался пронзен тем, как потеря эйрподсов сравнялась на внутреннем эквалайзере со страхом, что Феликса не вернули ему в том шоу на выживание. Не хватило финансирования или накала страстей. Выплакали недостаточно слез, выкручивали руки невыразительно. Игольчатый и холодный страх потери временной вывернулся в тревогу о потере возможной. Наушники нашлись под подушкой, а вот ответ — нет, потому что Чан струсил задать вопрос. Но если бы не струсил, что бы он сделал, если бы Феликс захотел все разрушить? Одно слово где-нибудь в публичном пространстве, и их группа распадается, Чана отменяют как гомосексуалиста и насильника, stay обращаются в depart. Впервые ли подобное происходит? И что бы он сделал, если бы Феликс жалел о произошедшем, как Чан, но иначе? Если ошибка с его стороны была лишь экспериментом или даже затянувшейся игривостью? Чан смотрит на крошки веснушек на щеке Феликса. Похож ли Чан на подсолнух? Хайлайтер тускло высвечивает линию скулы. Внутри тянет. Прядка выпадает из хвостика, и Ликс заправляет ее за ухо. Чан чувствует себя околдованным. Сережка на тонкой цепочке покачивается в такт движениям. Болезненная сухость во рту заставляет Чана облизнуть губы. Уголок улыбки трогает лицо Феликса. Чан замирает, чтобы не спугнуть это странное осторожное чувство, которое поднимается в его груди. Глаза печет. Феликс смеется над каким-то эдитом и на повторе поворачивает к нему экран. Чан чувствует в себе такое больное и разбитое одиночество, что выходит из комнаты. Выбирается из квартиры, запутанный в кожанку, маску и тонкую черную шапочку. Широкие спортивные штаны из безымянного мягкого материала обматывают ноги. Ветрено и холодно. Пахнет дождем, как перед грозой. Бело-желтая упаковка от мороженого закручивается в крохотном смерче и падает Чану под ноги, как будто мыслей о закате горячего солнца ему недостаточно. Сырость просачивается сквозь кожу. Чан заворачивается в самообъятия, пытаясь согреться. Может ли быть так, что он, отказывая в имени тому, что чувствует, отдает ему власть над собой? Чтобы изгнать дьявола — нужно обратиться к нему по имени, но что если назвав имя, он призовет его? Чан катает по языку округлые звуки, не способный их произнести. Это ли было в Хенджине, когда он сидел на кушетке у терапевта? Потеря контроля ощущается, как потеря опоры. MV, где они бегают по воздуху и переворачивают города, запутавшись в зеркальных отражениях. Что Чан увидел бы в зеркале сейчас? Он представляет себя со стороны. Усталые глаза, как каждое утро, свернувшееся в попытке спрятаться от ветра сутулое тело. Чернота, которая идет по темным улицам ночного города. Неизменна и низменна жажда тепла. Был ли Феликс таким нуждающимся, как Чан думал, или это Чан был настолько жаждущим, что думал, что нуждается Феликс? Смерч в его голове закручивает слова в спиральные потоки и растет в высоту и ширину. Что выпадет из него Чану под ноги? И не пришибет ли? И не пришибет ли? Тишина студии глушит рациональное, и лезет какая-то хтонь. Чтобы не думать, Чан садится за демку на фестиваль. Прошлую версию забраковали Джисон с Чанбином, и как-то дальше работа не пошла. Их не то чтобы пригласили уже, но менеджер сказал, что позовут обязательно, если не петь, то хотя бы «жопой крутить». Чан морщится. Их нечасто зовут просто для рекламы, они же не BTS, чтобы делать мероприятию рейтинги своим присутствием, но каждый раз, когда приглашают так — потом хочется отмыться. Как животные в зоопарке: смотреть можно, кормить нежелательно. С фанатами не пообщаться, денег не получить — как же, ведь не выступали — разве что на рекламе от бренда, который предоставит костюм, но дают иногда такую дрянь. Менеджер как-то (не тот, что сейчас, он в общем-то норм мужик, а предыдущая) притащила костюмы не их размера, не сочетающееся между собой и вообще какие-то все из себя идиотские. Минхо подшивал Чанбину брюки на пару с девочками из стаффа за полчаса до выхода и так виртуозно ругался, как Чан еще никогда от него не слышал. Пятно на рубашке Джисона закрывали Хенджиновыми вороньими украшениями. Они были такими юными тогда и такими нелепыми. Еще совсем дети. Не умели краситься, не знали, как себя вести, не умели притворяться. Чан запрокидывает назад голову и жмурится, неуверенный, что испытывает от того, как сильно изменилось последнее. Он возвращается к демке. Притворяться — творение — творец. Затвор в самом начале, чтобы нагнать напряжение, а потом всем рассыпаться с ту-ту-тум. Попросить Минхо переделать хореографию, чтобы хватило на большую круглую сцену с ветками. Здесь паузу, чтобы ударило сильнее, а тут пусть стихнет, добавить какой-нибудь дурацкий звук, чтобы разбить напряжение, расслабить и подготовить к следующему акту. Чан переслушивает, расставляя акценты. Тут можно склейку на следующий трек — вставить рэп Чанбина и вывести его в вокал Сынмина. Чонина? Минхо? Посмотреть, что будет звучать чище. Может Феликс? Феликс. Высокий голос Феликса. Высокий голос Феликса с подложкой из хрипа Чана. И тела Чана. И золотое свечение его крылышек, согретых прямыми солнечными лучами, розовеющих от смущенного жара, как нежная крапчатая яблочная кожица. Тянуться губами к медовым плечам, пьянея от прикосновений, трахать медленно и тягуче, целовать линию позвоночника и лбом упираться в затылок. Дышать в шею и задыхаться от того, как внутри все печет от громкости молчащего чувства. Разбухает, раздувается в животе и груди. Целовать затылок. Целовать плечи. Целовать шею. Целовать, куда получится дотянуться. Запрокидывать голову и жмуриться, закусывая губы, чтобы не уронить ни звука, греться друг о друга в шуме дыхания. От возбуждения кружит голову, как от корицы. Комок в груди и в горле. Правая рука на животе Феликса, левая упирается в простыню. Медленно. Медленно. Медленно. Чан смаргивает видение. Чан смотрит на собственные ладони и не понимает, откуда внутри такая тяжесть, если в отсутствии имени не должно быть явления. И как поместить эту великую необъятную пустоту внутрь тела, если не хватает тела? И во что переплавится это огромное после называния? Найдется ли в Чане место для него? Хоть сколько-нибудь, хоть немножечко? Губами Чан пытается подобрать слово, но от страха и нервного напряжения чувствует тошноту. Хенджин от страха и нервного напряжения перед приемом у оториноларинголога блюет в пакет в машине. Менеджер брезгливо отворачивается, а Чан терпеливо придерживает волосы, намотав на руку, насколько было возможно, блестящие тонкие пряди. Волосы жесткие после покраски. Нужно поспрашивать у знакомых стилистов и заказать детям всякой косметики — особенно тем, у кого длинные волосы — Хенджину и Ликси. Пусть мажутся, чтобы было приятно трогать. У Хенджина на врачей реакция такая же, как у Берри на ветеринара: сначала прячет нос, а потом страдает, скулит и гадит дальше, чем видит, маленькая поганка. Чан окидывает Хенджина взглядом и вздыхает. Большая поганка. Взрослая. И вроде Берри милашнее, и жаль ее больше, а вроде Хенджин тоже свой, родной. Чудовище. Натошнившись до удовлетворения самим собой, Хенджин довольно полоскает рот водой, выплевывая в тот же пакет, а потом выдавливает в рот немного пасты из набора, который всегда носит в рюкзаке Чан, и жует ее. — Выплюнь, — просит Чан, как будто правда говорит с собакой, и по тому, как Хенджин на него смотрит, окончательно удостоверяется в этом, — а ну выплюнь! кому сказал! — Хенджин корчит обиженную морду и выплевывает, еще раз полощет рот водой, а потом наконец пьет нормально. — Она клубничная! — Нельзя глотать зубную пасту! — Как будто ты не глотаешь! Вся жизнь пролетает у Чана перед глазами, пока он всматривается в лицо Хенджина. Двусмысленность случайная или намеренная? Были громкими? Феликс рассказал? Вбросил обычную пошлость или знает? — Нет, я не глотаю зубную пасту, потому что ее нужно выплевывать, — наконец отвечает Чан. — Ты не глотаешь зубную пасту, потому что ты старый. Ну и ладно. Ну и пожалуйста. Псина неблагодарная. Прием проходит нормально. Врач ведет себя компетентно, шутит. В конце даже признается, что дочка любит их музыку и просит оставить автограф. Услышав это, Хенджин резко перестает его бояться и обаяшничает в привычной манере, улыбается, игриво надувает губы, привычно смущает чужие гетеро-чувства. Они оставляют автографы взамен на заключение «здоров». Чан разрывается между радостью от того, что все хорошо, и желанием придушить Хенджина за истерики и сцену в машине. Судя по выражению лица менеджера, тот разделяет его чувства. За спиной Хенджина они разыгрывают удовольствие поорать на него в камень-ножницы-бумага. Менеджер выбрасывает ножницы и торжествующе улыбается. Чан закатывает глаза. Дальше играют в хорошего и плохого полицейского за тем исключением, что им ничего не нужно узнать, просто выплеснуть эмоции. Хенджин наконец раскаивается, и чем ниже опускаются уголки его губ, тем заметнее радуется менеджер. Чан всячески комфортит и обещает заказать на ужин чего-нибудь вкусного, чего Хенджину захочется. Хенджину хочется поесть вместе, и он счастливо пишет «ЧАН УГОЩАЕТ» в общий чат. Пока он не смотрит, Чан выразительно показывает, что в следующий раз орет он, потому что никаких сил нет. «Ты просто их избаловал», — без звука говорит менеджер, старательно складывая губы в нужные звуки. Чан показывает на телефон. «Ты просто их избаловал», — пишет менеджер в какао. «Я с ними строг!» «Поэтому они чудят каждый раз, когда из дома выходят?» «Как ты это выдерживаешь?» «Они же совсем бешеные!» — Чан смотрит менеджеру в глаза и думает: ты просто не видишь, что я один из них, что я такой же, просто не могу себе позволить. «Они дороги мне как память, — пишет Чан, — я люблю их». И в голове его бьется только одно имя.