Кубок огня, льда и желаний

      В полумраке уютной большой комнаты раздался скрежет и полыхнула спичка. Арктур поднёс огонёк к табачной камере курительной трубки, которую стиснул напряжённой челюстью и пальцами, и медленно повёл пламенем по поверхности табака, поджигая его ровно и неторопливо.       Этот ритуал всегда приносил ему покой. Перебрать пальцами табак, упаковать его в камеру, но не до краёв, поднести спичку, плавно повести кончиком пламени по табаку, поджечь верх, чтобы тление равномерно занялось по всей поверхности, медленно втянуть дым ртом, притоптать верхушку сгоревшего табака тампером и вновь пройтись огнём. И так — до тех пор, пока трубка не задышит сама.       «Давай же, детка», — мысленно ободрил он свою привычную спутницу и глубоко вдохнул. Густой, сладковатый дым наполнил грудь и развеял остатки напряжения.       Теперь он мог действительно отдохнуть. Тело стало мягче, плечи — свободнее. Лениво, без спешки Арктур подошёл к зелёному уголку, что заботливо устроила Женя. Взмахом руки он наложил простое заклинание, чтобы растения не впитывали дым, как в прошлый раз.       — Мх-м, так-то. Теперь можно и отдохнуть, — промурчал он, разобравшись с приготовлениями.       Окинув комнату последним взглядом, Арктур позволил себе отпустить контроль. Очередная затяжка, и вот он уже снимает очки, бережно кладёт их на полку… и остаётся в полной темноте — один на один с собой, с трубкой, дымом и терпким ароматом гвоздики.       За окнами пел свой привычный, упрямый напев зимний ветер, а в камине негромко потрескивали поленья, наполняя гостиную мягким теплом. Арктур, как и все из рода Черных, не страшился тьмы. Нипочём ему и холод, как сыну ледяной Исгерд. Детство в Чёрном лесу научило его принимать одиночество, поэтому сейчас, сняв очки и оставшись без зрения, он без опаски погрузился внутрь себя. Лишь тишина, медленные вдохи и мысли, что вновь и вновь возвращались к событиям последних дней.       Его пальцы позорно подрагивали после получения послания из лаборатории. Проект «Химера в пробирке» — его личная надежда на восстановление зрения — провалился почти на старте. Большинство испытаний не выдержали даже начального этапа. Учёным нужно больше времени… Арктуру придётся пренебречь работой в министерстве или поставить на паузу расследование о Блэках, если он хочет приблизиться к возврату зрения.       Блэки. Сознание тут же откликнулось чередой имён. Кассиопея, Лукреция, Сигнус, Арктурус Третий… Все они погибли три года назад — почти одновременно. «Как так вышло?» — мысленно спросил он себя, выпуская узкие струйки дыма сквозь зубы. Табак, насыщенный и терпкий, отдавал во рту привычной горечью, и Арктур задержал вкус, будто надеясь, что с ним придёт и ответ. «Что же за событие привело к гибели четырёх представителей моего рода в столь короткий срок?»       Из всей линии оставались только Андромеда Тонкс и Сириус Блэк. Обоих давно выжгли с родового гобелена, а значит, путь в поместье им был заказан. Один — и то беглец, признанный опасным. Беллатриса… потеряна. Сломлена Азкабаном, погрузилась в безумие, и вернуть её не мог уже никто. Оставалась Нарцисса — и та насторожила его при последней встрече.       «Нет, — решил он, хмуро покусывая мундштук, — с леди Малфой лучше больше не иметь дела».       Было ясно даже неспециалисту: её разум едва держался на грани. Достаточно лёгкого толчка — и может случиться непоправимое. Лишнее беспокойство сейчас было бы преступной неосторожностью. Оставалась только миссис Тонкс. Единственная из всех, кто ещё сохранял ясность ума и здравие духа. И, быть может, зацепка, что отыскала Женя, — слабый, но всё же след. Арктур нахмурился, откинув голову назад, отчего она начала слегка кружиться, особенно когда дым заволок его разум. Его до сих пор беспокоило, что строптивая анимаг продолжала скрывать от него произошедшее в Лондоне. Да, девушка уверила его, что за несколько месяцев проклятие не продвинется, но каковы гарантии… Возможно, ему стоит слегка надавить на неё. Но не сильно.       Её глаза — большие, ясные, полные доверия и любопытства — всякий раз, встречаясь с его взглядом, рушили любую попытку держать дистанцию. Порой он едва позволял себе касание — мимолётное, осторожное, почти с затаённым дыханием. Будто боялся спугнуть лесную, такую живую волшебницу, чьи инстинкты были сильнее слов.       Арктур не мог быть с ней груб. Не мог — и не хотел. Но порой… порой его собственные мысли пугали его. Он хотел сломать эту мягкость так же сильно, как сохранить её. Как бутон розы — вдохнуть её аромат, коснуться лепестков губами… а потом со всей страстью прижать к себе, скомкав в кулаке.       Сначала Женя была просто ключом — подруга Валерии, возможный способ узнать, всё ли в порядке с сестрой. Но Женя быстро переросла эту роль. Он и сам не понял, в какой момент начал ждать каждого её взгляда, ловить каждый отклик, даже на его самые несуразные речи о зельях. Её смех — даже над глупостями. Её искренний интерес — даже к шуткам, за которые и сам бы себя выругал. Её лёгкое смущение — особенно в ответ на его беззастенчивые провокации в переписке.       Женя была мягкой. Хрупкой. Иногда — пугливой, но это только усиливало очарование. Особенно в те моменты, когда она вдруг выпрямляла спину, задирала подбородок и бросалась в бой против несправедливости, словно страх ей неведом. Чуткость, рассудительность, доброта — всё это переплеталось в ней, создавая образ, от которого трудно было отвести глаза. Даже её привычка к перееданию казалась ему трогательной. Потому что человек, способный с такой радостью наслаждаться едой — почти до эйфории, — вызывал у него восхищение.       Да. Женя крепко засела под его кожей. И всё труднее становилось удерживать себя, чтобы не позволить этому интересу расти. Не поощрять, не поддаваться. Не забывать, что она — намного моложе.       Из женской спальни на втором этаже донёсся смех и радостный топот. По меркам Арктура, девушки чересчур оживлённо собирали чемоданы к отъезду в Хогвартс. Что ж, хотя бы их каникулы выдались удачными — и на том спасибо.       Но тут, внизу, заскрипел паркет, и мужчина мгновенно понял: не все волшебницы были заняты весёлой суетой.       Он напрягся. Прислушался. Да, кто-то был в комнате. Рука инстинктивно хотела потянуться к палочке, но он удержал себя. Вместо этого Арктур сделал глубокую затяжку и первым нарушил затянувшееся молчание.       — Разве ты не должна собираться к новому триместру? Мы отбываем через час, — произнёс он, поворачивая голову в сторону невидимой собеседницы с холодным вызовом в голосе.       Когда-то Женю можно было легко смутить, и Арктур рассчитывал, что этим удастся отсрочить разговор, к которому он был не готов.       — Возможно. А ещё мы должны поговорить, — её голос прозвучал твёрдо. — Не в переписке. Лично. И ты это знаешь, Черных.       — Вот как…       «Смелая», — сдержанно усмехнулся он, затянувшись дымом. Губы едва заметно дрогнули в кривой, почти горькой улыбке. Он помнил, как ещё несколько месяцев назад эта миниатюрная девушка обращалась к нему с почтительным «вы», едва не шепча. Потом границы стёрлись, «ты» стало привычным… А теперь — фамилия с холодом в голосе.       Что ж, если она решила быть храброй — Черных не станет прятаться. Он повернулся и шагнул вперёд, осторожно, ориентируясь на её голос в кромешной темноте. Шёл медленно, оставляя ей пространство — возможность отступить, развернуться, убежать, если захочет.       Но она не ушла. Арктур остановился в паре шагов, чувствуя её тепло, почти касаясь. Тогда он выпустил тонкое кольцо дыма, обволакивающее их обоих — мягкую вуаль, сотканную из табачного аромата и молчаливой интимности. Приватность — временная, хрупкая, как всё между ними.       — Хорошо. Как пожелаешь, — спокойно отозвался Арктур. Очки по-прежнему лежали на полке, и он не видел лица Жени, но прекрасно знал: она смутилась. — Хочешь поговорить? Давай поговорим. Только о серьёзном. Если собралась просить помощи с домашкой — лучше всё же по переписке…       Его слова кольнули. Насмешка была нарочитой, и Арктур это предусмотрел. Знал и то, что это несправедливо. Но сдержаться не смог — слишком уж хотелось поддразнить её. Возможно, сейчас она сжала ладони в кулачки — так бывало, когда злилась. А может, привычно откинула чёлку с лица — как всегда, когда пыталась вернуть себе самообладание.       — На самом деле… у меня много вопросов, — начала она, не без усилия подбирая слова. Взмах палочки, и завеса, укрывавшая зелёный уголок, исчезла. Растения тут же потянулись к воздуху, поглощая табачный дым, оставляя Арктура практически голым перед Женей. — Очень много. Возможно, некоторые из них слишком рано задавать. Но один — нет. Я недавно говорила с Валерией, и думаю, нам с тобой стоит рассказать ей, что мы… сработались. Не вижу причин держать это в тайне.       — Почему же? — равнодушно отозвался Арктур. — Можешь и рассказать. Допустим, Валерия узнает о нашем маленьком расследовании. Думаешь, она останется в стороне?— И прежде чем Женя успела ответить, нетерпеливо продолжил: — А ещё не забудь учесть, как Валерия пострадала в Хогвартсе.       — Я к этому и веду. Я поговорила с Валерией, обсудила её тревоги. И я уверена: Валерии было бы проще справиться со своими проблемами, зная, что те, кому она доверяет, помогают ей, — уверенно парировала Женя, отходя от него, но Арктур продолжил наступление.       Так вот оно что… бедняжку грызёт совесть и моральный кодекс. Как жаль, а Арктур думал, что она наконец рискнёт признаться ему в чувствах. И в то же время он не мог не оценить её преданность сестре. Как и допустить, чтобы Валерия пострадала ещё больше.       — То есть… вы просто поговорили, — с лёгкой насмешкой уточнил Арктур.       — Д-да?.. — неуверенно отозвалась Женя, не понимая, в чём именно он видит проблему.       — И теперь ты считаешь, что, зная мою сестру всего пару месяцев и проведя один серьёзный разговор, ты лучше меня понимаешь, что для неё правильно? Женя вздохнула, обиженно отводя взгляд, но он не замолчал. Голос стал жёстче, в нём чувствовалось укоризненное напряжение:       — Давай я переформулирую. Ты правда думаешь, что Валерия в состоянии без последствий приблизиться к родовому поместью Блэков — источнику безумия, боли и проклятий? Что она справится с этим?       — Пойми… я хочу поступить честно! — воскликнула Женя, пытаясь подобрать правильные слова. — Может, необязательно вдаваться во все детали. Но умалчивать, что ты и я пытаемся раскрыть семейную тайну, которая напрямую касается и её, — это кажется неправильным! — Она остановилась, надеясь на отклик. — Почему я должна всё время что-то скрывать от подруги?       Арктур фыркнул, будто не счёл довод достойным ответа. Женя напряглась, потом не выдержала.       — А больше всего злит то, что ты даже не спросил у неё, чего она хочет! — Не на шутку завелась она, подкрепив возмущение движениями. Сначала Женя с укором нажимала указательным пальцем ему в грудь, затем озлобленно принялась толкать, упорно пытаясь пробиться сквозь ту броню, за которой он прятал чувства. Арктур терпел, пока не устал. Поймал её руки за запястья — крепко, но не грубо. Женя тяжело дышала. Спор вымотал её, но теперь, даже в раздражении, её тянуло к нему. Эти мягкие чёрные волосы — хотелось запустить в них пальцы. Эти губы… чем дольше она смотрела на них, тем труднее было держать себя в руках. Его слепые, выцветшие глаза — такие древние, как будто с иной эпохи. И чем дольше он смотрел в её сторону, не видя, тем сильнее билось её сердце. Женя ждала, что он скажет — какую язвительную фразу, какое холодное опровержение. Ей нужно было что-то, что отвлечёт. Что не даст утонуть.       — Я сам в состоянии вынести разумные суждения, — наконец изрёк Арктур, стараясь звучать жёстко и спокойно.       — Да? Валерия — тоже! — не уступила Женя. — А ты видишь в ней ребёнка. Хрупкого, беспомощного, которому нужен щит и стена. А ведь ты знаешь: люди растут, когда сражаются за то, что им дорого!       — И никогда не узнаю! — резко прервал он её, слегка встряхнув за плечи. — Зачем ей сражаться, если рядом есть я? И отец? Может быть, если бы он видел её лицо, понял бы, что зашёл слишком далеко. Но блаженное неведение слепца вместе с легко распаляемым темпераментом давали ему мнимую силу не отступать.       — Прошу… услышь меня, — голос её не повысился ни на тон, но в нём прозвучал надрыв — тот самый, что сжал сердце Арктура в стальной хватке. — Ни Валерия, ни я — не те, кто будет прятаться за спинами, пока вокруг рушится мир. Мы не белоручки. Мы — ведьмы, Черных.       Она резко вырвалась из его рук с такой лёгкостью, что он даже не успел удивиться. «Вот оно», — мелькнуло у него. Сейчас она даст ему пощёчину, бросит обвинениями, разорвёт с ним связь, которую он так боялся назвать по имени. И будет права.       Но вместо этого… она схватила его за ворот, потянула вниз — резко, грубо — и поцеловала. Поцелуй вышел коротким, резким, требовательным. Он не звал, а приказывал: заткнись и слушай. И Арктур умолк. Слова, обвинения, доводы — всё пропало. Осталась только она. Её пальцы на его воротнике. Её дыхание. Её губы. Он едва не сдался, не поддался до конца — готов был пойти на всё, лишь бы продлить это прикосновение, это дерзкое откровение. И всё же, собрав остатки воли, он отстранил её.       Женя лишь усмехнулась с лёгкой, почти ласковой насмешкой:       — Ты — жуткий упрямец, Арктур Черных. И если ты не хочешь слышать меня, я достучусь до тебя по-другому.       Сказав это, она провела пальцами по его щеке — мягко, почти извиняясь. Затем развернулась и направилась вверх по лестнице.       Арктур остался один. Снова — один с тьмой в глазах, с гулкой тишиной вокруг. Дым давно исчез. Трубка, выпавшая из рук, лежала где-то на полу. Всё стихло.       — Тогда… я буду ждать, — едва слышно произнёс он ей вслед.